Паровой бог Пустоши

И в этот момент цепь Кая дёрнулась. Не вся – только его звено. Это дернулся Горн. Кай обернулся и увидел, что массивный кузнец упирается ногами в землю, упирается спиной в ржавую балку, и тянет. Не всю цепь – это было невозможно. Он тянет только свой отрезок, создавая чудовищное напряжение. Мускулы на его руках вздулись буграми, шея втянулась в плечи. По лицу, несмотря на холод, струился пот, сразу смываемый пылью. Он что-то говорил, но слов не было слышно. Только по губам Кай понял: «Звено! Смотри на звено!»

И Кай посмотрел. То самое звено, которое соединяло кандалы Горна с центральным тросом. Под нечеловеческим напряжением, под рывками могучего тела, старый, возможно, уже надтреснутый металл начал стонать. Раздался тонкий, высокий звук – предсмертный визг перегруженного железа.

Это был шанс. Единственный, безумный шанс, подаренный бурей и поломкой.

Кай не думал. Он действовал. Рывком он снял с себя свою потрёпанную куртку и намотал её на свои собственные кандалы, изолируя руки. Затем он упал на землю рядом с тем местом, где звено Горна соединялось с тросом. Песок слепил глаза, но он почти не видел – он чувствовал. Чувствовал ногами вибрацию от неистового напряжения. Он поднял ноги и уперся ступнями в звено рядом со звеном Горна, создавая дополнительный рычаг.

Горн, увидев это, издал низкий, звериный рык. Он рванул с такой силой, что Каю показалось, что у него самого вывернутся суставы.

И случилось.

Раздался не громкий, но отчётливый, словно выстрел, звонкий лязг. Не звено лопнуло – лопнул старый, проржавевший штифт, скреплявший его. Звено Горна с треском разошлось. Одна его половина осталась на тросе, другая – болтаться на запястьях кузнеца. Он был свободен. Нет, не свободен – на руках у него всё ещё болтались обрывки цепи, но он больше не был прикован к остальным.

Горн, не теряя ни секунды, рухнул рядом с Каем. Его огромные руки с остатками цепи обхватили звено, соединявшее Кая с тросом.

– Теперь ты! – прохрипел он прямо в ухо.

Но времени не было. Сквозь рёв бури уже пробивались другие крики – тревожные, злые. Мародёры заметили отсутствие двух пленников? Или просто перекличка? Они были слепы в этой пыли, но не глухи.

Горн напрягся снова, но Кай оттолкнул его. Он увидел на земле, рядом с телом охранника с перегоревшим имплантом, тот самый поршень-электрошокер. Пыль уже засыпала его, но медный блеск был виден.

– Копай! – крикнул он Горну, указывая на звено. Пока кузнец своими тисками-пальцами пытался разогнуть металл, Кай рванулся к трупу, схватил шокер. Он был тяжёлым, холодным. На его конце два острых, обгорелых электрода. Источник питания – маленькая, шипящая паровая ячейка на рукояти – ещё работал.

Он подполз обратно. Горн, стиснув зубы, только растягивал звено, но не рвал. Металл был слишком крепок.

– В щель! – выдавил Кай.

Горн понял. Он вставил толстые пальцы в образовавшуюся от напряжения щель между разошедшимися частями звена и снова рванул, расширяя её. Кай, не раздумывая, ткнул электроды шокера прямо в эту щель, в самое сердце металла, и нажал на спуск.

Раздалось громкое, яростное шипение. По металлу пробежали синие, злые искры. Шокер был предназначен для плоти, но перегрузка, короткое замыкание – они делали своё дело. Металл в точке контакта на мгновение раскалился докрасна, а затем, под чудовищным усилием Горна, треснул и разошёлся.

Боль, дикая, обжигающая, ударила Каю по рукам через намотанную куртку – удар током прошёл через металл. Он отшвырнул шокер. Его руки онемели. Но он был свободен. Так же, как и Горн – с болтающимися обрывками цепей на запястьях.

– Беги! – проревел Горн, хватая его за плечо и указывая в сторону, противоположную от лагеря, в самую гущу пыльной стены. – В овраг, что мы миновали! Вспомни!

Кай вспомнил. Неглубокую, но извилистую промоину в земле, мимо которой они проходили на закате. Укрытие.

Он кивнул. Адреналин заливал тело, заглушая боль. Они метнулись в бурю, прочь от призрачных огней факелов, от криков, которые становились всё яростнее. Каждый шаг в слепящей, скребущей пелене был прыжком в пропасть. Они спотыкались о камни, падали, поднимались.

Внезапно позади, совсем близко, раздался выстрел. Не пули – что-то тяжёлое и горячее просвистело над головой Кая и взорвалось в камнях впереди, осыпав их градом осколков и брызгами какого-то горящего геля. Преследователи. Они нашли след. Или стреляли наугад.

– Врозь! – закричал Горн. – Целиться будут в двоих!

И он, не дав Каю опомниться, рванул в сторону, исчезнув в рыжем мраке.

«Нет!» – хотел крикнуть Кай, но в горле стоял ком. Он побежал вперёд, слепо, отчаянно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он не видел оврага. Он видел только стену пыли. И в этот момент ветер, капризный и всесильный, на секунду разорвал завесу прямо перед ним. Он увидел край – темную линию разлома в земле. И фигуру с зелёными глазами-фонарями, поднимающую оружие всего в двадцати шагах от него.

Кай не прыгнул. Он свалился. Сознательно бросился вперёд, в эту тёмную полосу, куда ветер сметал тучи пепла.

Небо исчезло. Его окружили глиняные стены. Он катился вниз по осыпающемуся склону, камни и корни рвали одежду и кожу. Удар о дно выбил из него остатки воздуха. Он лежал, задыхаясь, впиваясь пальцами в холодную, влажную землю. Где-то сверху, сквозь вой бури, донёсся ещё один выстрел, проклятие. Зелёные огни промелькнули на краю оврага, поколебались и исчезли. Мародёр не стал спускаться в темноту. Или потерял его в пыли.

Буря бушевала ещё несколько часов, но здесь, на дне промоины, её мощь ощущалась лишь как далёкий, приглушённый рёв и непрекращающийся дождь из мелкой пыли, засыпавшей его с головой. Кай не двигался. Шок, холод и истощение наконец сломили его. Сознание уплывало.

Последней мыслью перед тем, как тьма забрала его снова, был не страх и не боль. Это была картина: звено цепи, раскалённое докрасна синими искрами, и титаническое усилие, разрывающее его. Он был свободен. Но свобода в сердце Великой Пустоши, один, без воды, с окровавленными запястьями и звоном в ушах, была страшнее любой цепи.

Темнота накрыла его без сновидений. Снаружи ветер медленно стихал, унося с собой последние следы короткого, жестокого шанса.

Глава 4: Сердце Пустоши

Сознание возвращалось мучительно медленно, как ржавый поршень, пытающийся сдвинуться с места после векового покоя. Сначала пришло ощущение тела – не как целого, а как набора разрозненных, непослушных частей. Лёгкие горели на каждом вдохе, наполненном пылью и холодом. Голова была тяжёлой, свинцовой, и в её глубине пульсировал одинокий, монотонный гул – эхо бури и падения. Руки, особенно запястья, ныли тупой, глубокой болью, будто кости были покрыты свежими синяками.

Кай открыл глаза. Над ним был не потолок землянки и не полог палатки. Над ним было небо. Но не то знакомое, бескрайнее небо Утёса. Это было низкое, серо-желтое небо Пустоши, похожее на потолок гигантской, заброшенной кузницы, закопчённое дымом забытых пожаров. Оно не парило, оно давило.

Он лежал на спине на дне оврага. Стены из спрессованной глины и камня поднимались на несколько метров вверх, обрамляя узкую полоску того самого неба. Вокруг царила тишина. Но не мирная, а зловещая, напряжённая, словно весь мир затаил дыхание. Ветер стих, лишь изредка доносился тонкий, высокий свист где-то наверху, будто Пустошь насвистывала свою вечную, безрадостную песню.

Он попытался пошевелиться, и боль пронзила всё тело, заставив его сдержать стон. Он медленно, с трудом сел, опираясь на локти. Его одежда была в клочьях, пропитана грязью и чем-то тёмным – то ли кровью, то ли старой, засохшей смазкой. На запястьях, поверх содранной кожи, всё ещё висели обрывки цепи – два коротких, тяжёлых хвоста, заканчивающихся разорванным звеном. Он с ненавистью посмотрел на них, затем, стиснув зубы, принялся вытаскивать сломанный штифт, всё ещё державший одну половину кандалов. Пальцы не слушались, были покрыты струпьями и грязью, но через несколько минут титанических усилий он разогнул металл достаточно, чтобы стянуть с себя это последнее напоминание о плене. Он швырнул обрывок цепи в сторону. Она ударилась о стену оврага с глухим, окончательным лязгом.

Свободен.

Слово прозвучало в голове пустым, бессмысленным эхом. Что такое свобода здесь, в этой каменной щели, посреди ничего?

Он заставил себя встать. Ноги дрожали, но держали. Он осмотрелся. Овраг был неглубоким, но длинным и извилистым, уходящим в обе стороны. Место, где он лежал, было усыпано обломками камней и тем, что он сначала принял за корни, но при ближайшем рассмотрении это оказались пучки окаменевших проводов, торчащих из стен, словно чёрные жилы мёртвого исполина.

Кай выбрал направление наугад и пошёл, волоча ноги, цепляясь за выступы глины. Он должен был выбраться. Увидеть, где он. Соориентироваться.

Подъём был коротким, но отнимающим последние силы. Он выполз на край оврага, поднял голову, и мир, который открылся его взору, вышиб из груди остатки воздуха.

Он был в самом сердце. В самом Сердце Великой Пустоши.

Равнина, которую он знал по окраинам, здесь заканчивалась. Вместо неё простирался… пейзаж. Это было единственное слово. Бескрайнее, волнообразное море бурой и ржавой земли, усеянное не просто остовами, а целыми скелетами древнего мира. Гигантские ребристые арки, похожие на позвонки колоссальных змеев, уходили в землю и выныривали из неё за сотни шагов. Башни из перекрученного, оплавленного металла, застывшие в последней агонии, вздымались к небу, словно молящие о пощаде руки. Повсюду валялись обломки платформ, секции огромных труб, диаметром с дом, разорванные и пустые внутри. И везде – ржавчина. Она покрывала всё рыжим, ядовитым налётом, придавая миру цвет старой, запёкшейся крови.

Воздух был другим. Гуще. Пахло озоном, как после грозы, металлической пылью, слабым сернистым духом и чем-то ещё – едва уловимым, сладковатым запахом статического электричества и распада. Было тихо, но тишина эта была наполнена звуками. Лёгким, почти музыкальным звоном, который издавали тонкие стальные тросы, колеблемые ветром где-то высоко в развалинах. Глухим, ритмичным бульканьем, доносившимся из-под земли, будто там, в тёмных глубинах, всё ещё работали какие-то насосы. И шипением. Постоянным, разлитым в воздухе шипением пара, вырывавшегося из бесчисленных трещин и фумарол. Столбы белого пара, тонкие и рассеянные, поднимались к небу в разных точках горизонта, словно дыхание спящего, но живого, чудовища.

Он стоял на небольшом холме, сложенном из обломков. Отсюда открывалась панорама этого мёртвого, но неспящего царства. Ни следов деревни. Ни следов мародёров. Только бесконечные руины и пар, клубящийся над ними.

Отчаяние, холодное и липкое, начало подползать к горлу. Он был один. Совершенно один. Без воды, без пищи, без оружия, кроме собственных рук. Каждая тень среди ржавых руин могла таить опасность. Каждый звук – быть предвестником гибели. Инстинкт, древний и неумолимый, кричал ему одно: спасайся. Ищи путь назад, к окраинам, к чему-то знакомому, пусть даже там теперь только пепел.

Он обернулся, пытаясь определить, откуда пришёл. Но следов колонны не было. Пыльник смел всё. Ориентиром мог служить только угол падения бледного солнечного света, пробивавшегося сквозь пелену высоких, пыльных облаков.

Назад.

И тут его взгляд упал на его собственные запястья. На свежие, глубокие борозды от цепей. И в памяти, ярко и болезненно, вспыхнули образы. Не Утёса. Другие.

Горн, рвущий звено с титаническим усилием. Его последний крик: «Беги!».

Пустое, полное ужаса лицо Майи.

Острый, оценивающий взгляд старой Айлы.

Молодой Эрн, шепчущий имя девушки.

И предводитель мародёров с его татуировками-чертежами. Слова, брошенные в воздух: «Старец проголодался». «Соединение». «Дар».

Они всё ещё были там. В цепях. Их вели на смерть, более страшную, чем простая резня. На жертвоприношение древней, безумной машине. И он… он был свободен. Сбежал. Выжил, пока они тащились навстречу своей судьбе.

Чувство, которое поднялось в нём, было не благодарностью за спасение. Это была гнетущая, всепоглощающая вина. Он выжил, когда пал староста Гарт. Он выжил, когда, возможно, погибли Элис и Лора. Он выжил сейчас, когда Горн, быть может, пожертвовал собой, отвлекая погоню. Он выживал, в то время как другие страдали.

Он снова посмотрел на Пустошь. На её ржавые, дышащие паром просторы. Страх никуда не делся. Он сжимал его внутренности ледяными пальцами. Но теперь к нему примешалась новая эмоция. Ярость. Не слепая, кипящая ярость, а холодная, тяжёлая, как кузнечная наковальня. Ярость на мародёров. На эту безумную Пустошь. И на самого себя.

Не будет, – подумал он, и мысль прозвучала твёрдо, вопреки дрожи в коленях. Я не буду просто выжившим. Не буду просто сбежавшим.

Он не знал, как это сделать. Не знал, куда идти. Но он знал зачем.

Он повернулся спиной к тому направлению, которое могло вести назад, к окраинам, к призраку дома. Он повернулся лицом к Сердцу Пустоши. Туда, где выше и гуще стояли столбы пара на горизонте. Туда, куда, по словам мародёров, вели «паровые ловушки». Туда, где должен был быть их алтарь.

Он не пошёл напрямик, через открытую местность. Это было бы самоубийством. Он стал спускаться обратно в овраг, но теперь его взгляд был цепким, анализирующим. Он искал не укрытие, а путь. Овраг петлял, уводя его глубже в эту новую, страшную землю. Он шёл медленно, прислушиваясь к каждому звуку, вглядываясь в каждую тень. Его кузнечный ум, отточенный на оценке металла, начал работать, анализируя окружающий хаос. Вот там – обвал, лучше обойти. Здесь – устойчивый грунт. Эта труба, торчащая из стены, – достаточно крепка, чтобы служить опорой. Этот звук бульканья стал громче – значит, где-то рядом активный геотермальный источник, а значит, и мародёры могут быть поблизости.

Он нашёл источник воды первым. Не чистый родник, а скопление мутной, тёплой жидкости в естественном каменном чане, куда капало с ржавой трубы, торчащей из обрыва. Вода пахла железом и серой, но он, не колеблясь, припал к ней и пил долго и жадно, зачерпывая ладонями. Затем снял остатки рубашки, порвал её на полосы и тщательно обмотал свои стёртые в кровь ступни и раны на запястьях.

Еды не было. Но он заметил на некоторых металлических поверхностях бледные, серые лишайники. Айла как-то говорила, что в глубине Пустоши растут лишайники, что питаются металлом. Некоторые можно есть, если отварить. У него не было огня. Он сорвал немного, пожевал. На вкус было как ржавая вода и мел, но желудок перестал сжиматься судорогой.

День шёл к концу, когда овраг начал расширяться и вывел его к подножию одной из гигантских арок. Здесь, среди её тени, Кай нашел первое доказательство того, что его решение не было чистым безумием. На земле, в мягком грунте у выхода из оврага, был отпечаток. Не сапога мародёра. Это был след, похожий на трёхпалую лапу, но слишком большой для любого живого существа, и между «пальцами» были четкие, прямые линии – следы от каких-то механических захватов или шипов. След «паровой гончей». Он был свежим, края ещё не осыпались.

Кай замер, сердце заколотилось. Он огляделся. След шёл вдоль арки и терялся среди обломков. Значит, он на верном пути. Там, куда он шёл, была опасность. Но там же были и они. Пленные.

Он не пошёл по следу. Он выбрал параллельный путь, держась в тени развалин, используя каждый выступ, каждую трещину как укрытие. Он двигался теперь не как беглец, ищущий спасения. Он двигался как тень. Как хищник. Или как добыча, которая решила превратиться в охотника.

Когда последний бледный свет угас, окрасив пар в небе в кроваво-багровые тона, Кай забрался в узкую расщелину между двумя плитами. Устроился сидя, подтянув колени к груди. Холод снова сковал тело, но внутри горел новый огонь. Страх не исчез. Он был его спутником, его тенью. Но теперь у страха был противовес. Тяжёлая, непоколебимая решимость.

Он смотрел в наступающую тьму Сердца Пустоши, где зажигались призрачные огни – то ли отражения в лужах электролита, то ли свечение каких-то ещё работающих панелей, то ли глаза невидимых существ.

Он шёл не просто выживать. Он шёл искупать. Он шёл, чтобы найти колонну. Чтобы найти Горна, Айлу, других. И чтобы разорвать цепь, которую он сбросил с себя, на их общем палаче.

Он закрыл глаза, пытаясь сохранить тепло. Впереди был долгий путь, полный опасностей, о которых он мог лишь догадываться. Но путь был выбран. И впервые за этот бесконечный день на его лице, испачканном грязью и кровью, появилось не выражение ужаса или отчаяния, а нечто иное. Холодную, сосредоточенную целеустремлённость.

Он был в Сердце Пустоши. И это Сердце должно было узнать его гнев.

Глава 5: Сквозь стальное логово

Рассвет в Сердце Пустоши был не явлением света, а медленным отступлением тьмы. Серо-жёлтое небо светлело до грязно-свинцового оттенка, но солнца за пеленой высоких пыльных облаков видно не было. Лишь тусклое, рассеянное сияние, не дающее тепла, лишь подчёркивающее холодную, безжизненную геометрию руин.

Кай выбрался из своей расщелины, каждое движение давалось с трудом. Холод ночи впитался в кости, сделав тело жестким и неподатливым. Голод был уже не просто ощущением – это была постоянная, ноющая пустота в желудке, отзывавшаяся лёгким головокружением при резкой смене позы. Металлический привкус лишайника всё ещё стоял во рту, но он давал лишь иллюзию сытости.

Он осторожно, как тень, двинулся вдоль гигантской арки, используя её массивные рёбра как укрытие. Его путь лежал туда, где столбы пара были гуще и стояли, словно частокол, на горизонте. Туда же вели и свежие следы «гончих» – глубокие, трёхпалые отпечатки, иногда сопровождавшиеся каплями застывшей, как стекло, смазки чёрного цвета.

Местность менялась. Ровные участки сменялись нагромождениями искорёженного металла, похожими на гигантские колючки, торчащие из земли. Между ними зияли глубокие трещины, из которых валил горячий, влажный пар с резким запахом сероводорода. Кай быстро понял, что идти напрямую невозможно. Пришлось лавировать, пробираться под упавшими балками, переползать через груды ржавого лома, каждый раз замирая и прислушиваясь.

Именно звук первым предупредил его об опасности.

Вначале он принял его за очередной шум ветра в развалинах – низкое, размеренное постукивание, почти метроном. Но ритм был слишком чётким, слишком механическим. Тук. Тук. Тук-тук. Пауза. Тук. Он доносился слева, из-за груды оплавленных бетонных плит.

Кай замер, прижавшись спиной к холодной, шершавой поверхности трубы. Он медленно, миллиметр за миллиметром, высунул голову, чтобы заглянуть за угол.