Паровой бог Пустоши

Дмитрий Игнатьев

Паровой бог Пустоши

Пролог: Последний мирный рассвет

Утро зачиналось не светом, а звуками.

Сначала тонким, едва уловимым шипением. Его издавал сам Утёс – точнее, старая геотермальная скважина, что била на краю поселения. Сто лет назад, до Великого Сдвига, она питала энергией целый комплекс. Теперь – лишь тёплым паром да редкими клубами белизны, которые таяли в прохладном воздухе. Потом вступали скрипучие голоса колодезных журавлей, тянувших ведра из недр земли. Потом – мычание единственной, почти священной коровы в загоне старшины Гарта.

Поселение Утёс цеплялось за край Великой Пустоши, как морская раковина за скалу. С одной стороны – частокол из скрипучих стволов железодерева, ржавых листов и растянутых шкур. С другой – ничто. Вернее, всё. Бескрайняя, плоская, как стол, равнина, уходящая за линию горизонта, где небо и земля сливались в дрожащей мареве. Земля здесь была не песчаной, а серо-бурой, усыпанной мелкими каменьями, похожими на черепки, и остовами непонятных машин. Их ржавые ребра торчали из земли, как кости древних исполинов, и на рассвете отбрасывали длинные, уродливые тени, ползущие к самому частоколу.

Кай вышел из своей землянки, втянув носом воздух. Пахло паром от скважины, дымом тлеющих в печурках углей, сладковатой гнилью мха, который собирали для фильтрации воды, и вездесущей пылью. Пылью Пустоши. Она въедалась в кожу, скрипела на зубах, покрывала тонкой плёнкой крыши из волнистой жести.

Он потянулся, слушая привычную симфонию просыпающейся жизни. Там, у кузницы, уже слышались мерные, тяжёлые удары молота Горна. Горн не был его братом по крови, но был им по духу – таким же молчаливым и прочным, как железо, которое он ковал. Из соседней хижины доносилось ворчание старой Айлы, которая, должно быть, уже кормила своих кур-скелетов – тощих, выносливых птиц, способных склевать что угодно.

Кай повернулся лицом к Пустоши, прислонившись к тёплому от пара боку медного коллектора. Его взгляд, как всегда, искал на горизонте нечто, чего не мог найти. Отец говорил, что там, за дрожащей дымкой, были когда-то города из стекла и стали, где машины летали по воздуху, а люди жили, не зная ни жажды, ни страха перед песком. Сказки. Красивые и бесполезные, как стразы на старом платье матери, которое она хранила в сундуке.

Единственная реальность была здесь. Хрупкая, выстраданная. Два десятка землянок и хижин, кузница, общая баня на геотермальном источнике, амбар. И люди. Всего сорок три души, включая младенца Лору, родившуюся прошлой весной. Каждый был на счету. Каждый знал цену воде, хлебу и безопасности.

С востока, из-за спины, наконец, полился свет. Он не был ласковым. Он был резким, обнажающим. Он выхватывал из полумрака каждую щель в частоколе, каждую проплешину на крыше, каждый морщинистый рубец на стенах. Он заливал багровым золотом Пустошь, и тогда она на мгновение преображалась, становясь не враждебной, а просто бескрайней, величественной в своём мёртвом спокойствии.

Кай заметил на горизонте странное скопление. Не пыль, нет. Что-то более плотное, белесое, будто низкое облако, прилипшее к земле. Пар? Откуда? Никаких активных гейзеров в той стороне не было. Может, сбой в зрении от усталости? Он протёр глаза, посмотрел снова. Облако будто расползалось, но медленно, почти незаметно.

«Утренний туман с геотермальных полей», – мысленно отмахнулся он. Старшина Гарт говорил, что такое бывает, хоть и редко.

Свист чайника в землянке вернул его к реальности. Мать звала завтракать. Кай в последний раз бросил взгляд на горизонт. Странное облако всё ещё клубилось, но теперь его скрывало поднявшееся солнце. Он повернулся и пошёл внутрь, к теплу очага, к запаху лепёшек из жмыха. Внутри было тесно, безопасно и привычно.

Он не знал, что это был последний мирный рассвет. Последний раз, когда скрип журавля был просто скрипом, а пар из скважины – просто паром. Последний миг, когда тени за частоколом были лишь тенями, а не предвестниками.

На горизонте, в том самом странном облаке, лязгнула шестерня. Тихий, далёкий, металлический звук. Его не услышал никто.

Глава 1: Чёрный дым на алой заре

Сон Кая был чёрен и глух, как вода в заброшенном колодце. В нём не было образов, только ощущение – тяжёлое, давящее, будто груда ржавого железа навалилась на грудь. Он ворочался на жесткой постели из сена, пытаясь сбросить невидимую тяжесть, и в этот момент реальность ворвалась со скрежетом.

Сначала это был не крик, а один-единственный, оборванный на самой высокой ноте визг. Детский. Лоры? Потом грохот. Не удар грома, а сухой, жёсткий удар во что-то деревянное. Ворота.

Кай взлетел с ложа, сердце тут же заколотилось где-то в горле. В землянке стоял полумрак, слабый свет из щели в ставне резал глаза. Мать уже была на ногах, её силуэт замер у стола, рука судорожно сжимала край.

– Кай? – её шёпот был полон такой животной тревоги, что у него похолодела спина.

– Сиди здесь. Не выходи, – бросил он, уже натягивая поношенные штаны и хватая со стены свой инструмент – тяжелый, короткий лом с закалённым наконечником. Он был кузнечным подмастерьем, оружие у него было соответствующее.

Он выскочил наружу, и мир перевернулся.

Рассветное небо, минуту назад чистое и багровое, теперь затянуло чёрной, маслянистой сажей. С восточной стороны поселения, там, где были главные ворота, вздымались клубы густого, едкого дыма, пахнущего горелой резиной и чем-то химически сладким, отчего сразу першило в горле. Сквозь рёв собственной крови в ушах Кай начал различать другие звуки. Лязг металла. Глухие удары. Не человеческие крики – рёв. Дикий, хриплый, нечленораздельный.

«Мародёры». Мысль ударила, как обухом по голове. Страшилки у костра, истории, от которых у детей стыла кровь. Но они никогда не заходили так далеко, к самому краю! Их интересовали торговые тропы, караваны, а не жалкая деревушка, которой нечего взять.

Он кинулся к кузнице. «Горн!» В голове стучало одно имя. Но добежать не удалось.

Из-за угла амбара вывалилась фигура. Это был Фенн, рыбак. Его лицо, обычно вечно улыбчивое, было искажено недоумением и ужасом. Он держался за живот, и сквозь его пальцы сочилась тёмная, почти чёрная жидкость. Он сделал шаг к Каю, его губы что-то прошептали, и он рухнул лицом в пыль.

А за ним показались Они.

Первое, что Кай увидел – не лица, а железо. Ржавые, сваренные на скорую руку латы, закрывающие грудь и плечи. Шлемы, больше похожие на вёдра, с узкими прорезями для глаз. И в этих прорезях – плоский, пустой блеск. Ни злобы, ни азарта. Пустота. Один из них нёс длинную, самодельную пику с наконечником из заточенной шестерни. Другой в руке держал странное устройство – короткий ствол на деревянном прикладе, от которого тянулась медная трубка к небольшому паровому котлу за спиной. С шипением вырвался клуб пара, и в стене землянки рядом с Каем с грохотом вырвался клочьями саман, оставив облачко пыли. Огнестрел. Примитивный, страшный в своей убойной неэффективности и грохоте.

Кай отпрыгнул, инстинкт заставил его пригнуться и метнуться к колодцу, за его каменную опору. Его мозг, онемевший от ужаса, начал лихорадочно работать. Где Горн? Где мать? Нужно к своим, нужно обороняться!

Но «своих» уже не было. Был хаос. Прямо перед ним, на площади у колодца, трое мародёров окружили старосту Гарта. Старик, могучий и седой, размахивал своим двуручным плотницким топором, отбивая атаки. Но противник был молод, быстр и жесток. Пика с шестернёй впилась ему в бок. Гарт охнул, топор выпал из ослабевших рук. Второй мародёр, с кастетом из болтов на руке, ударил его в висок. Звук был страшный, глухой, как удар по тыкве. Староста рухнул. Его глаза, широко открытые, встретились с взглядом Кая на мгновение, полное вечности, и потухли.

Что-то в Кае надломилось. Страх сменился ледяной, белой яростью. Он с рыком выскочил из-за укрытия, занося лом. Удар пришёлся по спине ближайшего мародёра, по ржавым латам. Раздался сухой треск, не металла, а, кажется, ребра. Мародёр взвыл и повалился. Но у Кая не было времени добивать. Со всех сторон бежали другие. Он отступал, отмахиваясь ломом, создавая вокруг себя пространство.

И тут он увидел её. Сестру. Элис. Она выбежала из своей землянки, держа на руках маленькую Лору. Её глаза метались, ища спасения. А прямо на неё, размахивая окровавленным ножом, шёл огромный мародёр с медным клапаном вместо уха.

– НЕТ! – закричал Кай, забыв обо всём.

Он рванулся вперёд, но расстояние было слишком велико. Он видел, как Элис прижала Лору к груди, отвернулась, подставив спину. Он видел, как мародёр занёс руку.

И в этот момент между ними врезалась тёмная туша. Горн. Его могучая фигура в кожаном фартуке, с кузнечным молотом в руке, казалась воплощением древнего божества войны. Молот со свистом опустился на плечо мародёра. Тот хруст, который донёсся до Кая, был нечеловеческим. Мародёр рухнул.

Горн, тяжело дыша, повернулся, кивнул Каю, показывая на Элис: «Забирай и беги!». Его лицо было в саже и поте, но глаза горели ясной, чистой яростью.

Кай уже почти был рядом, уже протягивал руку, чтобы схватить сестру. Воздух с шипом разрезала паровая пуля. Она не попала в него. Она попала в котёл, висевший на треноге у общего очага. Раздался оглушительный, сокрушающий барабанные перепонки взрыв. Обломки, пар, кипяток – всё смешалось в смертельном вихре.

Ударной волной Кая отшвырнуло, как щепку. Он ударился головой о край каменной поилки для скота. Мир взорвался звёздами, затем поплыл, закрутился воронкой. Последнее, что он увидел перед тем, как тьма нахлынула с краёв сознания, был силуэт Горна, отбивающегося от трёх нападающих, и Элис, прижавшую Лору к груди и бегущую прочь, в дым. А потом на его поле зрения навалилась тень. Человек в ржавых латах, с лицом, иссечённым шрамами и татуировками в виде шестерней. В руке у него был не пистолет и не пика, а странный, похожий на поршень инструмент с двумя электродами на конце.

Инструмент с шипением ткнули Каю в шею.

По всему телу разлилась не боль, а всепоглощающая судорога. Каждый мускул, каждая жила взбунтовалась против воли. Он выгнулся, из горла вырвался хрип, но не крик. Зрение пропало, слух ушёл. Осталось только ощущение падения в бездну, где нет ни звука, ни света, только далёкий, назойливый гул, похожий на работу гигантского, неисправного механизма.

Тьма поглотила его. И когда сознание, уже не его, а какое-то отдалённое, чуждое, начало по крупицам возвращаться, первым ощущением стало не боль в голове, а холод. Холод и тяжесть железа на запястьях.

И запах. Запах крови, пота, страха и чужого, незнакомого металла.

Глава 2: Дорога в Никуда

Сознание возвращалось к Каю волнами, каждая из которых приносила новое ощущение боли. Сначала – тупая, раскатистая боль в затылке, будто череп был надут, как паровой котёл, готовый лопнуть. Потом – жгучая ломота в плечах и запястьях. Потом – холод. Пронизывающий, до костей, холод сырой земли под босыми ногами и металла на коже.

Он открыл глаза. Мир плыл, колебался, как в мареве зноя. Он понял, что движется. Шаг. Ещё шаг. Его тело работало само, подчиняясь грубому ритму. Ритму ударов в спину, толчков впереди идущего и монотонному, мерзкому лязгу.

Лязгу цепи.

Тяжёлое, холодное звено впивалось в каждое запястье. От него шла короткая цепь к общему, центральному тросу, толщиной в палец. Кай был одним из звеньев в этой живой гирлянде страданий. Впереди, сзади – такие же, как он. Запылённые, окровавленные, некоторые бредущие в полной прострации, другие – всхлипывающие или шепчущие молитвы. Он узнал лица. Молодого пастуха Эрна. Женщину из амбара, Майю, с пустым взглядом. Старуху Айлу, которая шла, не сгибаясь, её острый взгляд метался, оценивая.

И Горна. Его массивная фигура была в двух шагах впереди. На его широкой спине, поверх порванной рубахи, зияла свежая, длинная ссадина от удара чем-то тяжёлым. Он шёл, опустив голову, но Кай видел, как напряжены мышцы на его шее, как сжаты в кулаки закованные руки. Горн был не сломан. Он был сжат, как пружина.

Кай попытался оглядеться, и новый приступ тошноты накатил на него. Они шли по Великой Пустоши. Утёса не было видно. Только бескрайняя, серая равнина, уходящая под низкое, свинцовое небо. Воздух был холодным и разреженным, пахло озоном и пеплом. Ветер, неустанный и тоскливый, гудел в ушах, завывая в ржавых остовах, что торчали из земли, как надгробия исчезнувшего мира.

А вокруг них, словно стая стальных хищников, двигались мародёры.

Теперь, при дневном свете, Кай мог разглядеть их. Это не была просто банда дикарей. Это была механизированная орда. Некоторые ехали верхом на странных тварях – ящерицеобразных, с пластинчатым панцирем и дымящимися ноздрями. Другие шагали рядом в усиленных экзоскелетах – примитивных, шипящих конструкциях из труб и поршней, которые увеличивали их силу, но заставляли двигаться резко, угловато. У многих были импланты. Медные пластины, вживлённые прямо в кожу черепа. Стеклянные глаза с тусклым зелёным свечением, бесстрастно сканирующие пленников. Один, проходя совсем близко, повернул голову, и Кай услышал тихий, противный сервожужжащий звук. Из-под кожанного нагрудника у него торчали не провода, а что-то похожее на медные трубки, по которым пульсировала тёмная жидкость.

Их оружие тоже было наследием иного времени, изувеченным и приспособленным. Парогенераторы на спинах, питающие самопальные «термодротики» или однозарядные пистолеты. Шестерни, приваренные к дубинкам. Сети из тонкой, блестящей проволоки, похожей на струны.

Впереди колонны, на самом большом из ящеров, восседал их предводитель. Человек, которого Кай видел последним перед тем, как погрузиться во тьму. Без шлема. Его голова была брита наголо, а лицо и скальп представляли собой живую пергаментную карту шрамов и татуировок. Но это были не просто узоры. Это были чертежи. Схемы шестерён, поршней, контуров плат. На самой середине лба была вытатуирована сложная мандала, напоминающая сердцевину древнего двигателя. Его левое ухо отсутствовало, на его месте был привинчен латунный регулятор с маленьким, вращающимся колёсиком. Он время от времени щёлкал им, и, казалось, прислушивался к чему-то. Его глаза, цвета старого железа, смотрели не на пленников, а вперёд, в Пустошь, будто он видел там цель, невидимую для других.

– Держись, кузнец, – прошипел сквозь губы Горн, не оборачиваясь. – Не давай духу угаснуть. Пока живёшь – борешься.

– Куда? – хрипло выдавил Кай. Его горло пересохло, язык прилип к нёбу.

В ответ Горн лишь мотнул головой в сторону двух мародёров, шагавших рядом и переговаривающихся. Их речь была грубой, насыщенной техно-сленгом, но понять можно было.

– …бурлит уже, чувствую. Старец проголодался, – хрипел один, поправляя на плече свой дымящийся пистолет.

– Эта партия крепкая. Особенно крупный, – второй кивнул на Горна. – Пар будет хороший. Чистый.

– Главное, донести живьём. А то Жрец опять занудствовать будет про «целостность дара».

– Да плевал я. Лишь бы Соединение состоялось. А то светать стало хуже, паровые ловушки на подступах тухнут…

Старец. Пар. Соединение. Дар. Слова, как льдинки, проваливались в воспалённое сознание Кая. Это не было рабством. Раба везут на рынок, за ним есть ценность. В этих голосах была отвратительная, деловитая уверенность мясников, ведущих скот на убой.

Старая Айла, шедшая позади Кая, тихо заговорила, будто про себя, но её голос был чётким, как удар клинка:

– Видела я их шрамы-письмена. Читала в старых свитках. Они служат не людям. Они служат Машине. Той, что старше пепла. Той, что пьёт не воду, а пар и отчаяние. Ведут нас на алтарь.

В её словах не было страха. Была лишь горькая, холодная ясность.

Колонна двигалась весь день, останавливаясь лишь для того, чтобы дать пленникам глоток мутной, вонючей воды из бурдюка. Солнце, бледное и не дающее тепла, поползло к горизонту, окрашивая Пустошь в цвет запёкшейся крови. Ноги Кая онемели, превратившись в деревянные колодки. Каждый шаг отзывался новой болью в голове. Он видел, как по щекам Майи бегут беззвучные слёзы. Видел, как Эрн, юный пастух, бормочет имя своей возлюбленной, оставшейся в Утёсе – живой или мёртвой, он не знал.

А вокруг, в сгущающихся сумерках, оживала Пустошь. Не живой жизнью, а механической. Где-то вдалеке завыл одинокий гудок, похожий на голос гигантского, одинокого зверя. Из расщелины в земле, мимо которой они проходили, повалил густой, белый пар с запахом серы. В его клубах на мгновение мелькнули тени – что-то быстрое, низкое, металлическое, пробежавшее и скрывшееся в камнях. Мародёры натянули оружие, их имплантированные глаза засветились ярче. Предводитель что-то рявкнул, и колонна ускорила шаг.

Наступила ночь. Холод стал костлявым, пронизывающим каждую нитку одежды. Мародёры зажгли факелы – не обычные, а те, в которых горела какая-то химическая смесь, дававшая неровный, синеватый свет и шипение. Они остановились на ночлег у подножия гигантского остова – то ли корабля, то ли здания, теперь просто грудой ребристого, чёрного металла, уходящего в темноту.

Пленников, не размыкая с центрального троса, приковали к тяжёлым кольям, вбитым в землю. Охрана расставилась по периметру. Кай рухнул на холодную землю, чувствуя, как каждая мышца стонет от перенапряжения. Голод был острой, знакомой болью в желудке, но жажда была хуже. Горло горело.

Рядом, тяжело опускаясь, сел Горн. Его лицо в синеватом свете факелов казалось высеченным из камня.

– Элис? – хрипло спросил Кай первое, что пришло в голову.

– Не видел. Увернулась, наверное. С Лорой, – отозвался Горн. В его голосе была тень надежды. – Надо думать о себе. Они не кормили. Не поят как следует. Мы – расходный материал. Должны дойти, но в каком состоянии – им не важно.

Из темноты донёсся тихий, но ясный голос Айлы. Она сидела, прислонившись к тому же колу, её глаза блестели в темноте, как у старой, мудрой совы.

– Слышала, что говорили про «паровые ловушки»? Значит, идём к самому Сердцу. Туда, где древние машины ещё шевелятся. Им нужна наша жизнь, парень. Наша энергия. Наша боль, чтобы растопить свою древнюю, ржавую сущность. Жертвоприношение.

– Мы не дойдём, – сквозь зубы произнёс Горн. – Умрём, но не дойдём.

– Смерть – это тоже дар, который они примут, – безжалостно констатировала Айла. – Нужно не умирать. Нужно исчезнуть.

Кай смотрел на свои закованные запястья, на массивное, холодное звено. Исчезнуть. Из этой цепи. Из этого кошмара. Идея казалась безумием. Но безумием был и весь этот мир вокруг.

Он прикрыл глаза, притворяясь спящим, но его разум, загнанный в угол ужасом и болью, начал лихорадочно работать. Он слушал. Слушал шаги часовых, их переклички. Слушал шипение их факелов и ровный гул паровых котлов у ящеров. Слушал, как ветер играет на ржавых ребрах древнего остова, словно на расстроенной арфе, издавая тонкий, зловещий вой.

Он был кузнецом. Он понимал металл. Понимал его слабости. И пока его тело дрожало от холода и истощения, в глубине души, под грудой страха и отчаяния, начала разгораться крошечная, но яростная искра. Искра гнева. Искра решимости.

Он не будет даром. Не будет паром для какой-то древней машины.

Он смотрел в чёрное, беззвёздное небо Великой Пустоши и давал обет. Себе. Памяти старосты Гарта. Элис и Лоре, где бы они ни были.

Он сбежит. Или умрёт, пытаясь. Но не как жертва.

Глава 3: Шанс в свинце и пепле

Ночь вцепилась в Пустошь ледяными когтями. Кай не спал. Дремота, короткая и тревожная, накатывала волнами, но каждый раз её разрывал леденящий порыв ветра, лязг цепи или приглушённый стон кого-то из пленников. Его тело стало одним сплошным, ноющим узлом – от затылка, где пульсировала рана, до стёртых в кровь ступней. Но хуже физической боли было чувство полной, унизительной беспомощности.

Он лежал на боку, прижавшись спиной к Горну, пытаясь украсть у его массивного тела крупицу тепла, и наблюдал. Его взгляд, остекленевший от усталости, методично скользил по лагерю.

Охрана состояла из шестерых. Двое дежурили у потухшего сейчас костра из щепок и какого-то чёрного, маслянистого топлива. Один, с имплантированной медной челюстью, методично точил кривой нож о камень, и скрежет этот впивался в мозг. Ещё двое медленно прохаживались по периметру, их зелёные глазные импланты оставляли в темноте короткие, призрачные следы. Шестой – тот самый, с сервоприводом на шее и трубками – сидел на ящике у небольшого парового генератора, питавшего, судя по всему, их приборы. Он казался сонным, его голова клонилась на грудь, но каждый раз, когда гул генератора менял тональность, он вздрагивал и что-то покручивал на панели.

Цепь. Кай мысленно вертел в голове своё звено. Массивное, кованое, с толстым, примитивным замком-засовом. Не сорвать. Не перепилить тем, что есть. Ключ – он видел его днём – болтался на поясе у предводителя, того, с татуировками-чертежами. Тот спал теперь, завернувшись в кожаную пелерину, в тени огромного ящера, чьи бока мерно вздымались.

Мысли кружились, как пыль на ветру, натыкаясь на тупики. Побег здесь, ночью, при свете их факелов и этих всевидящих глаз – самоубийство. Его шансом могла бы быть только полная, беспросветная темнота и хаос.

И тогда Пустошь, будто услышав его отчаянную мысль, ответила.

Сначала ветер, всё время дувший с востока, резко стих. Наступила звенящая, неестественная тишина, в которой стал слышен даже отдалённый гул подземных толчков. Ящер предводителя беспокойно фыркнул, выпустив струйку пара. Охранник у генератора поднял голову, его имплантированное ухо повернулось, словно локационная тарелка.

Потом с запада, откуда они пришли, послышался звук. Не гул и не вой. Словно гигантская наждачная бумага трется о саму ткань неба. Медленный, нарастающий шелест.

– Пыльник, – пробормотал один из мародёров у костра, поднимаясь. Его голос был спокоен, но в нём прозвучала лёгкая тревога. – Крепкий.

Предводитель уже был на ногах, его лицо в свете факелов казалось вырезанным из старого дуба. Он щёлкнул регулятором на месте уха.

– Не время. Не место. Привяжите тварей покрепче! Закрепите груз! Пленных – к старой балке!

Началась суета. Мародёры заспешили, закричали друг на друга. Охранники грубо принялись поднимать пленников, расталкивая спящих прикладами.

– Встать, мякоть! Двинулись!

Цепь дёрнули, заставив всех подняться. Каю показалось, что Горн на мгновение встретился с ним взглядом. В его глазах была та же мысль. Хаос.

Их, всю гирлянду, поволокли к основанию гигантского остова, к массивной, полузасыпанной балке, торчавшей из земли под углом. Цепь центрального троса намертво обмотали вокруг ржавого металла и заклинили обломком арматуры. Пленники оказались прикованы к мёртвой машине, как к позорному столбу.

А звук тем временем нарастал. Шёпот превратился в рык. На западе стена ночи стала гуще, плотнее. Она поглощала свет звёзд. Это была не просто песчаная буря. Это была стена из пепла, мельчайшей металлической пыли и крупинок окаменевшей породы, которую Пустошь перемалывала веками. «Пыльник» – идеальное название. Он не дул, он скоблил всё на своём пути до кости.

Ветер вернулся, но теперь это был не поток воздуха, а поток абразива. Первые крупинки ударили по лицам, заскрежетали по металлу доспехов. Мародёры торопливо натягивали какие-то кожаные маски и очки. Предводитель что-то кричал, но его слова тонули в нарастающем гуле.

И вот она накрыла их.

Мир сузился до нескольких сантиметров. Всё исчезло в рыжем, вращающемся мраке. Ветер выл на десятки ладов, свистел в щелях остова, выл, как раненый зверь. Песок и пыль били в тело тысячью жгучих игл. Дышать стало невозможно. Кай, как и другие, прижался лицом к согнутому локтю, стараясь хоть как-то фильтровать воздух через рукав. Он слышал только рёв стихии и кашель пленников.

В этом хаосе его слух, отточенный годами работы с металлом, уловил неладное. Рядом, сквозь вой ветра, послышалось другое шипение – резкое, прерывистое, и треск, похожий на разряд статики. Он приоткрыл залитые песком глаза, щурясь.

В метре от него, спиной к пленникам, стоял тот самый охранник с трубками и сервоприводом. Он был обращён лицом к буре, но его поза была неестественной. Он дергался. По медным трубкам на его шее и спине пульсировала не жидкость, а какие-то жёлтые искры. Его левая рука с механическим захватом вместо кисти дёрнулась и замерла в судороге. Раздался отчаянный, механический визг перегруженного сервомотора, и затем – глухой хлопок. Из-под кожанного воротника охранника повалил едкий чёрный дым, и он, беззвучно, его крик поглотила буря, рухнул на землю, дёргаясь в последних конвульсиях. Его имплант вышел из строя, отравленный всепроникающей металлической пылью.