Фабрика Ткани и Стали

Дмитрий Игнатьев

Фабрика Ткани и Стали

Пролог: Немой свидетель

Вселенная безмолвна. Но не эта планета.

Она дышала низким, механическим гулом, который проникал в скалы, в металл, в самые кости. Планета, не имевшая имени в звездных каталогах, лишь кодовое обозначение: «Объект Кронос». С орбиты она казалась мертвой, покрытой слоем ржавой пыли и усеянной геометрическими формами заводских комплексов. Ни городов, ни рек, ни признаков той жизни, что рождается под светом звезды. Только фабрики. Фабрики, которые не производили товары. Они производили солдат.

В самом сердце самого крупного комплекса, носившего гордое название «Циклопическая Кузница», происходила переработка. Не сырья, не руды. Переработка плоти и духа.

В огромном, пропитанном запахом озона, антисептика и страха зале, под неумолчный аккомпанемент конвейерных лент, скрежета манипуляторов и прерывистых всхлипов, работа кипела. Сотни существ, лишь отдаленно напоминающих людей, в одинаковых серых комбинезонах с капюшонами, двигались в полумраке. Они не говорили. Они не смотрели друг на друга. Их глаза, если их можно было разглядеть, были пусты, как оконные стекла заброшенного дома. Это были не рабы – рабы ненавидят, мечтают, бунтуют. Это были детали. Живые, дышащие, страдающие детали на временном хранении.

Высоко под потолком, на узкой смотровой галерее, стоял Надсмотрщик. Его звали К-7, но это не имело значения. Его собственная плоть была сшита с экзоскелетом, один глаз заменен красной линзой сканера, а половина лица скрыта под черной металлической маской, вмурованной прямо в череп. Он наблюдал.

Внизу, к конвейерной ленте, ведущей к сияющим стальным дверям с надписью «ЦЕХ СБОРКИ», подтащили новую партию. «Сырье». Людей. Их привезли ночью с захваченного транспорта, теперь они, испуганные, избитые, в разорванной одежде, смотрели на ад, в который попали. Мужчины, женщины, даже подростки. Их разделили догола, пометили клеймом на лопатке – штрих-код, который теперь будет их единственным именем.

Одного мужчину, лет тридцати, с еще не угасшим огнем в темных глазах, резко дернули вперед. Он упал, ударившись коленом о холодный пол. Над ним наклонился Сервитор – существо, бывшее когда-то человеком, а теперь киборг с четырьмя хирургическими манипуляторами вместо рук. Его голос был механическим скрипом:

«Единица 781-Дельта.Первичный осмотр. Мышечный тонус удовлетворительный. Нервная система: признаки повышенной возбудимости. Требуется коррекция».

Мужчина, 781-Дельта, отшатнулся. Его глаза метались, ища выход, союзника, хоть каплю жалости. Он увидел только пустые взгляды таких же обреченных, холодный блеск металла и красный глаз Надсмотрщика К-7 на галерее. Это был взгляд не существа, а системы. Без гнева, без удовольствия. Просто констатация факта: сопротивление неэффективно, боль – неизбежна, переработка – предрешена.

В этом взгляде, в этом гуле, в самом воздухе, пропитанном отчаянием, заключалась вся суть Кроноса. Здесь не просто убивали. Здесь разбирали на компоненты. Душу стирали, волю выжигали, тело модифицировали, а то, что не подходило для солдата, шло на другие нужды. Органы, кожа, кости – все находило применение. Фабрика была безотходной. Человек, попавший сюда, исчезал полностью. Его память, его любовь, его страх становились просто биологическим шумом, помехами, которые нужно было устранить.

781-Дельта не знал всего этого. Но животный ужас, леденящий душу предчувствие окончательного, абсолютного небытия, сжали его сердце ледяной рукой. Он понял главное: отсюда не возвращаются. Отсюда даже не умирают по-человечески. Отсюда исчезают.

И в этот миг, пока Сервиторы хватали его, чтобы поставить на ленту, его взгляд упал на вентиляционную решетку под самым потолком. Она была старая, покрытая ржавчиной. Один из болтов, крепивших ее, отсутствовал.

Красный глаз К-7 зафиксировал эту микроскопическую задержку взгляда. Данные поступили в центральный процессор. «Объект 781-Дельта. Отмечена визуальная аномалия. Внимание: возможны попытки неадаптивного поведения. Рекомендован повышенный контроль».

Но приказ на усиление контроля пришел с задержкой в 0.3 секунды. Ровно на ту задержку, которую давала ржавчина в суставе манипулятора Сервитора, державшего 781-Дельту.

Случайность. Сбой. Пылинка в идеальном механизме. Из таких пылинок иногда рождаются бури.

Лента, уносящая 781-Дельту в сияющие двери, тронулась. Он последний раз увидел, как женщину с двумя длинными черными косами, плачущую беззвучно, ведут к аппарату, напоминающему стоматологическое кресло с десятками игл. Увидел, как молодого парня, кричащего имя «Мама!», бьет током прут охранника-киборга, и крик обрывается, превращаясь в судорожный хрип. Увидел ряды капсул, где в розоватой жидкости плавали законсервированные конечности, органы, глаза, смотрящие в никуда.

Он закрыл глаза, но образы не исчезли. Они врезались в него горячим железом. И где-то в самой глубине, под грудой страха, рождалось нечто иное. Не надежда – ее здесь не было. Рождалось решение. Дикое, безумное, невозможное.

Рождался побег.

Глава 1: Пробуждение в аду

Глава 1: Пробуждение в аду

Сознание вернулось к нему волной тошноты и всепоглощающей боли. Не локализованной, а разлитой по всему телу, будто каждый нерв был оголен и по нему били током. Он лежал на чем-то твердом и холодном. Металле. Воздух был стерильным и едким, пахло озоном, жженой плотью и чем-то сладковато-гнилостным, что он не мог опознать.

Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Не из-за слабости, а потому что его что-то сковывало. Мягкие, но невероятно прочные ремни обхватывали грудь, запястья, лодыжки. Он открыл глаза.

Над ним сияла слепящая белая лампа. Он отвернулся, и взгляд наткнулся на блик на хромированной поверхности какого-то аппарата. В этом искаженном отражении он увидел свое лицо. Бледное, осунувшееся, с темными кругами под глазами. И на лопатке – свежий, красный и воспаленный шрам в виде штрих-кода. 781-Дельта.

Память нахлынула обрывками. Темнота трюма. Крики. Вспышки света. Лица в шлемах с безликими визорами. Удар по голове. Конвейер. Сервиторы. Решетка…

Решетка.

Мысль была четкой, как осколок стекла. Это была его первая мысль, не омраченная чистым ужасом. Точка отсчета.

Скрип шагов. Не человеческих, а механических, с легким шипением гидравлики. В поле зрения вошел Сервитор. Его голова была лишена волос, кожа на черепе стянута в грубые шрамы вокруг металлических портов. Глаза – две тусклые стеклянные линзы. Четыре манипулятора, одни с иглами, другие с скальпелями, третьи с зажимами, двигались независимо друг от друга, совершая точные, выверенные движения.

«Единица 781-Дельта. Пробуждение зафиксировано. Начинаем этап первичной диагностики и психокоррекции», – проскрипел механический голос. Звук шел не из горла, а из решетки на груди киборга.

Один из манипуляторов с иглой приблизился к его шее. 781-Дельта замер, инстинкт кричал ему вырваться, но разум понимал – сейчас любое движение смертельно. Игла вошла в кожу с легким жжением. Холод растекался по вене. Через мгновение мир поплыл. Боль притупилась, но не исчезла, а словно отодвинулась за толстое стекло. Страх тоже стал далеким, почти абстрактным. Его сознание было чистым листом, на который теперь можно было что-то записать.

Над ним опустился шлем с пучками проводов. Его нацепили на голову. В ушах зазвучал монотонный, ритмичный гул, перемежающийся тихими, неразборчивыми шепотами. Перед глазами замелькали абстрактные образы: вспышки света, геометрические фигуры, сцены насилия, моментально сменяющиеся идиллическими пейзажами. Это была промывка. Стирание личности, создание нейтрального, послушного фона.

Но в глубине его, под воздействием наркотика и нейровоздействия, цеплялось что-то. Якорь. Образ ржавой решетки с отсутствующим болтом. Он не понимал, почему это важно. Это просто было. Факт. Точка.

Диагностика длилась часами. Его измеряли, сканировали, тыкали датчиками. Манипуляторы с холодными щупальцами исследовали каждую мышцу, каждый сустав. Механический голос комментировал: «Мышечные волокна, тип 2Б, плотность выше средней. Подходит для усиления. Скелет: следы старого перелома правой ключицы. Требуется реконструкция. Зрительные нервы в норме. Слух: незначительное снижение на высоких частотах в левом ухе. Исправимо».

Потом начались вопросы. Голос был спокоен, почти дружелюбен, но от этого только страшнее.

–Как тебя звали?

Он открыл рот,чтобы ответить, но в голове была пустота. Имя ускользало, как рыба в мутной воде. Он знал, что оно было, но не мог вспомнить.

–Неважно. Это больше не имеет значения. Где ты родился?

Темнота.Обрывки: запах пыли после дождя, чей-то смех, теплое окно. Но места – нет.

–Кого ты любил?

В груди что-то дрогнуло,острая, пронзительная боль, не физическая, а душевная, пробившаяся сквозь наркотический туман. Лицо. Женское лицо с ямочками на щеках, когда она улыбалась. Имя… имя было на кончике языка. Анна? Аня?

–Эмоциональная привязанность выявлена. Глубокий импринт. Требует тотального подавления, – констатировал голос. – Это помеха. Помехи устраняются.

Шлем на голове завизжал. Боль, настоящая, огненная, пронзила его мозг. Он закричал, но звук застрял в горле, превратившись в хрип. Образ лица начало рвать на части, стирать, замещать серым фоном. Он изо всех сил цеплялся за него, но оно таяло, как снежинка на раскаленной сковороде. Осталась только боль от потери. Боль без объекта.

Когда кошмар закончился, он лежал, обливаясь холодным потом, дрожа всем телом. Наркотик почти выветрился, оставив после себя чудовищную пустоту и головную боль, раскалывающую череп.

– Этап психокоррекции пройден с сопротивлением. Единица упорна. Это интересно, – заметил голос, и в механическом скрипе послышались нотки чего-то, похожего на любопытство. – Переходим к физической подготовке.

Ремни отстегнулись. Его подняли. Ноги подкашивались. Два Сервитора, больше похожие на тюремных надзирателей с дубинками-шокерами вместо рук, повели его из диагностической в большую, похожую на ангар залу.

Здесь был ад в движении. Десятки, сотни таких же, как он, серых фигур в одинаковых робах выполняли бессмысленные, изнурительные упражнения под присмотром киборгов-надсмотрщиков. Одни таскали тяжелые грузы с одной точки в другую и обратно. Другие били кулаками в стальные плиты до тех пор, пока кости не трескались, а затем их вели в бокс, откуда доносились звуки хирургических пил. Третьи бегали по кругу на беговой дорожке, которая била их током, если они замедлялись.

Его поставили в строй. Программа началась.

«Бег.До отказа».

Дорожка под ногами понеслась.Он бежал. Сначала медленно, потом, подгоняемый страхом перед болью от разрядов, быстрее. Легкие горели, ноги наливались свинцом. Рядом с ним бежал тощий парень, его лицо было искажено гримасой усилия. Вдруг тот споткнулся и упал. Дорожка тут же ударила его разрядом. Он задергался, но не закричал – казалось, он уже разучился. Его тут же подхватили манипуляторы Сервитора и потащили прочь. «Единица не соответствует базовым параметрам. Направлена на переработку», – прозвучал безразличный голос.

Переработка. Слово повисло в воздухе, тяжелое и леденящее. 781-Дельта видел, как того парня заталкивают в вакуумную дверь с пиктограммой, изображавшей человека, разобранного на составные части. Он бежал, стиснув зубы, чувствуя, как его собственное тело предает его. Но мысль о «переработке» давала дикую, животную энергию. Он бежал, пока в глазах не потемнело, и он не рухнул сам, уже не в силах пошевелить ни одной мышцей.

Его не ударили током. Над ним склонился Сервитор, сканируя его показатели.

«Порог выносливости превышен на 17%.Приемлемо. Гипофиз стимулирован, выброс адреналина и кортизола в норме. Единица демонстрирует нестандартную биологическую реакцию на стресс. Отметить для дальнейшего изучения».

Его оттащили в сторону, влили в рот густую, безвкусную питательную пасту и дали ровно двадцать минут на сон, прежде чем снова подняли. На этот раз – силовые упражнения. Подъем грузов, отжимания, упражнения на растяжку, которые граничили с пыткой. Его тело ломали и перестраивали, заставляя мышцы работать на пределе и сверх предела.

Вечером, если здесь вообще было понятие «вечер», его вместе с другими загнали в казарму. Это был огромный зал с рядами ниш в стенах, похожих на выдвижные ящики для трупов. Каждая ниша – индивидуальная капсула для сна. Тесная, душная, с жестким ложем и ремнями для фиксации.

Его втолкнули в одну из них. Ремни автоматически обхватили его тело. Свет погас. Остался только гул фабрики, доносящийся сквозь стены, и тихие звуки вокруг: чье-то прерывистое дыхание, сдавленный стон, скрежет зубов.

Темнота была абсолютной. И в этой темноте, наконец, пришло осознание. Полное, безоговорочное. Он был в аду. Ад назывался «Циклопическая Кузница». Он больше не человек. Он – Единица 781-Дельта. Сырье. Запасная часть. Его личность стирают, тело готовят к разборке и модификациям, а потом из него, из его страданий и плоти, соберут бездушного убийцу, который пойдет убивать других таких же, как он.

Отчаяние накрыло его с головой, тяжелое, как свинцовая плита. Он хотел плакать, но слез не было. Хотел кричать, но горло было сжато. Он был парализован ужасом.

И тогда, в самой глубине этого ужаса, снова всплыл образ. Ржавая решетка. Отсутствующий болт.

Это не была надежда. Надежда – это вера в лучшее. Здесь лучшего не было. Это был вызов. Клинок, воткнутый в трясину отчаяния. Единственный твердый предмет в рушащемся мире.

Он не знал, куда вела решетка. Не знал, что за ней. Но он знал одно: он не станет деталью. Он не пойдет на «переработку». Если ему суждено умереть, то это будет его выбор. Его последний, отчаянный, безумный акт неповиновения.

Он начал планировать. В темноте, скованный ремнями, с изможденным телом и наполовину стертым сознанием, 781-Дельта начал свою первую и последнюю войну. Войну за право исчезнуть по-своему.

Он стал наблюдать. Прислушиваться к ритмам фабрики. Запоминал расписание смен Сервиторов, интервалы между обходами, звуки открывающихся и закрывающихся дверей. Он изучал своих тюремщиков, их маршруты, их реакции. Он заставлял свое разбитое тело запоминать каждую деталь, каждый сантиметр пространства, который он видел.

Он заметил, что один из Сервиторов, тот, что проводил диагностику, ходил с едва уловимым перекосом в левом шарнире бедра. Слабый шипящий звук при каждом шаге. Дефект. Помеха.

Он заметил, что свет в казарме гаснет не мгновенно, а с задержкой в три секунды после того, как последний Сервитор покидает зал. Три секунды темноты перед фиксацией ремней.

Он заметил, что в дальнем углу зала, где мыли полы, была небольшая лужа конденсата, которая никогда не высыхала полностью. Значит, где-то рядом – труба, возможно, вентиляция, возможно, канализация. Влага. Холодный металл.

Каждый день был пыткой. Каждая тренировка – на грани смерти. Каждую ночь его сознание пытались стереть. Но теперь у него была цель. Он цеплялся за обрывки себя, пряча их в самых потаенных уголках памяти, за образами, которые, казалось, не имели значения: вкус соли на губах,море? слезы?, запах старой книги, ощущение ветра в лицо. И решетка. Всегда решетка.

Прошло время. Дней? Недель? Здесь не было смены светила, только искусственный свет, который тускнел и ярчал по непонятному циклу. Его тело изменилось. Мышцы стали твердыми, как камень, реакции – острыми. Боль стала привычным фоном, как этот вечный гул. Он научился не показывать боли. Научился опускать взгляд, когда мимо проходил Надсмотрщик К-7 с его красным оком. Научился выполнять команды быстро и безэмоционально.

Он стал идеальным сырьем. И в этом было его единственное преимущество. Система видела послушную, перспективную единицу. Она не видела бурю, копившуюся внутри.

Однажды, после особенно изнурительного цикла силовых тренировок, его, вместе с группой из двадцати других «единиц», повели в новый сектор. На стене большими кроваво-красными буквами светилась надпись: ЦЕХ ПЕРВИЧНОЙ МОДИФИКАЦИИ.

Двери открылись.

И 781-Дельта увидел истинное лицо ада.

Глава 2: Цех первичной модификации

Воздух здесь был другим. Стерильность диагностического блока сменилась тяжелым, густым миазмом, в котором смешались запахи: сладковатый, тошнотворный аромат консервирующей жидкости, резкий химический запах сварочной горелки, приторная вонь паленой плоти и… железа. Запах свежей крови, но в промышленных масштабах.

Гул был громче, агрессивнее. Рев механических пил, шипение пневматических прессов, монотонное бульканье жидкостей в гигантских прозрачных цилиндрах. И звуки, не механические. Приглушенные стоны. Короткие, обрывающиеся крики. Хлюпающие, отрывистые звуки, которые заставляли желудок сжиматься в тугой узел.

Цех представлял собой лабиринт из прозрачных переборок, за которыми происходили кошмарные сцены. Его группу построили в ряд перед огромным витражем из бронированного стекла. По другую сторону стекла, как в аквариуме ужаса, работала линия сборки.

Первое, что он увидел – «доноров». Это были люди, точнее, то, что от них осталось. Они были закреплены в вертикальных стойках, подключенные к паутине трубок и проводов. Некоторым не хватало конечностей – пустые глазницы машин с манипуляторами аккуратно извлекали руку или ногу из сустава, сопровождая процесс вспышкой лазерного скальпеля и клубами дыма от прижигаемой плоти. Другим вскрывали грудные клетки, обнажая пульсирующие внутренности, из которых извлекали органы и помещали в прозрачные контейнеры с розовой жидкостью. Они были в сознании. Их глаза, широко раскрытые от невыразимой агонии, смотрели в пустоту. Анестезия, как объяснил безразличный голос из динамиков, искажала нейронные сигналы и снижала качество «биоматериала». Боль была побочным продуктом, на который не обращали внимания.

– Внимание, единицы, – раздался голос Надсмотрщика. Это был К-7, он стоял позади них, его красный луч скользил по их спинам. – Вы видите этап подготовки компонентов. Органическая часть будущего легионера должна быть безупречна. Дефектные или ослабленные элементы отбраковываются и утилизируются. Эффективность – превыше всего.

781-Дельта чувствовал, как его колени подкашиваются. Он видел, как у женщины с длинными черными волосами, той самой, которую он видел в первый день, ампутируют обе ноги по бедро. Манипуляторы работали с чудовищной скоростью и точностью. Она не кричала. Ее рот был открыт в беззвучном вопле, а глаза… в них было не страдание, а полная, абсолютная пустота. Разум отключился, не выдержав. Она стала овощем. Ее тело еще дышало, сердце билось, но она была мертва. Вскоре, он понял, придут за остальным.

Его вырвало. Густая питательная паста выплеснулась на пол перед ним. Рядом кто-то тоже не выдержал. Охранник-киборг немедленно подошел и ударил того человека шокером в спину. Тот рухнул, бьюсь в конвульсиях.

– Эмоциональная реакция недопустима, – произнес К-7. – Это слабость. Слабость ведет к браку. Брак ведет на переработку.

Слово снова прозвучало, как приговор. 781-Дельта, вытирая рот, заставил себя поднять голову и смотреть. Он должен был видеть. Он должен был запомнить. Каждый момент этого кошмара должен был стать топливом для его ярости, для его решимости.

Группу повели дальше, вдоль линии. Следующий участок – нервная стыковка. Здесь к позвоночникам еще целых, но уже обездвиженных и, судя по всему, лишенных высшей нервной деятельности людей, подключали нейроинтерфейсы. Тончайшие, похожие на волосы щупальца ввинчивались в позвонки, вплетались в нервные узлы. На мониторах вспыхивали хаотичные сигналы, которые постепенно успокаивались, подчиняясь ритму внешних импульсов. Это была самая сложная часть – создание живого «процессора», управляемого через импланты. Многие «доноры» умирали на этом этапе, их мозг отказывался принимать чуждые сигналы, и они горели, как перегоревшие предохранители. Их быстро снимали с линии и уносили прочь, вероятно, на ту самую «безотходную» утилизацию.

Потом была сборка. В центре цеха, как алтарь в храме смерти, стояла платформа, над которой склонились десятки многофункциональных манипуляторов. На платформу водружали биологическую основу – тело, лишенное воли, но сохранившее автономные функции. Затем начинался симфонический ужас. Специальные руки приносили и присоединяли усиленные сталью и полимерами кости, наращивали искусственные мышцы поверх настоящих, вживляли бронепластины под кожу. Кисть человеческой руки могла быть заменена на трехпалый манипулятор с встроенным бластером. Глаза выдавливались и на их место устанавливались оптические сенсоры с ночным видением и тепловизором. Череп вскрывался, и в мозг, помимо нейроинтерфейса, вживлялся чип контроля, который должен был окончательно подавить любые остатки личности.

Все это происходило под непрерывный гул машин и монотонный голос центрального компьютера, отдающего команды: «Установка каркаса грудной клетки, титан-керамический сплав, марка 4-Гамма… Соединение мышечных пучков, искусственный нейро-стимулятор, позиция 7-Тэта… Тестирование зрительного импланта, калибровка по спектру…»

И вот, в конце линии, «оно» поднималось. Существо ростом под два с половиной метра, с кожей, покрытой шрамами от швов и вживленных пластин, с холодными металлическими конечностями и безразличными стеклянными глазами. Легионер. Идеальный солдат. Лишенный страха, сомнений, жалости. Лишенный всего, что делало человека человеком. Его вели в камеру для первичной активации, где в него, как в пустой сосуд, зальют базовые боевые протоколы.

781-Дельта смотрел на это и понимал: такова его судьба. Его тело станет основой для одного из этих монстров. Его мозг, возможно, станет тем самым «живым процессором». Его память, его последние воспоминания о ветре, о запахе книги, о лице с ямочками – все это превратится в цифровой шум, который сотрут, как ошибку в уравнении.

– Это ваш финал, – сказал К-7, его голос звучал прямо у него над ухом. 781-Дельта вздрогнул. – Или ваше новое начало. Зависит от точки зрения. Вы станете частью чего-то большего. Сильного. Вечного. Ваша индивидуальность – это болезнь. Мы лечим ее. Мы даем вам цель.

«Цель», – пронеслось в голове 781-Дельты. Цель – убивать. Цель – служить. Цель – быть инструментом в чужих руках. Нет. Никогда.

Экскурсия закончилась. Их повели назад, в тренировочные залы. Но что-то изменилось. Теперь каждый взгляд на серые стены, каждый звук шагов Сервитора напоминал ему о том, что он видел. О том, что ждет его в конце этого конвейера.

Вернувшись в казарму, он был в трансе. Он лег в свою капсулу, и когда ремни защелкнулись, а свет погас, его охватила паника. Он представил себя на той линии. Почувствовал холод металла на своей коже, запах паленой плоти, боль от рассечения тканей.

Он начал задыхаться. Темнота давила. Он дернулся, пытаясь освободиться от ремней, но они были прочны, как стальные тросы. Он был в ловушке. Совершенной, беспросветной.

И тогда, сквозь панику, пробился голос. Тихий, хриплый, почти неразличимый. Из соседней капсулы.

–Не дергайся. Они слышат.

781-Дельта замер.Он не слышал человеческой речи с того дня, как попал сюда. Только команды, механические голоса, стоны.

–Кто…? – прошептал он, едва шевеля губами.

–Молчи. Слушай.

Пауза.Только гул.

–Ты видел Цех, – сказал голос. Не спрашивал, констатировал. – Теперь ты знаешь. У тебя есть три, может, четыре цикла сна до отбора. Сильных отбирают первыми.

Отбор. Для модификации.

–Кто ты? – снова прошептал 781-Дельта.

–Я был 440-Сигма. Теперь я… ничто. Я сломался. Не физически. Здесь, – в темноте послышался легкий стук, вероятно, по собственному виску. – Они не отправили на переработку. Оставили. Для наблюдения. Я… я все помню. И это хуже всего.

В голосе 440-Сигмы была такая бездонная тоска, что 781-Дельте стало холодно.

–Как… как сбежать?

Тишина.Затянувшаяся.

–Нельзя. Вентиляция – ловушка. Давление раздавит. Выходы – сканируются. Поля. Они все видят. Все слышат. – Голос сорвался. – Лучше… лучше дать себя переработать. Чем пытаться и… и попасть в Изолятор.

– Что такое Изолятор?

Но 440-Сигма уже не отвечал.Послышался тихий, сдавленный плач, который быстро перешел в невнятное бормотание. Разум соседа, и без того поврежденный, окончательно отступил в темный угол безумия.