Обвинение до суда

— Длинный или короткий? — спросил Илья.

Левчук поправил очки и посмотрел на фотографию.

— Короткий. Замок меняли весной.

— Кто менял?

— Подрядчик. После того как дверь заклинило на проверке пожарных.

— Старые ключи куда дели?

— Сдали мне, я списал.

— Покажите акт.

Левчук нашёл папку не сразу. Он перебирал корешки, бормотал номера участков, дважды вытирал ладони о брюки. Наконец достал тонкую серую папку. В акте от двадцать второго апреля значились новый замок и три ключа: один передан Фомину, один помещён в запасной шкаф, один должен храниться в опечатанном пенале у диспетчера участка.

— Три, — сказал Илья. — Не два.

Левчук прочитал строку и нахмурился.

— У диспетчера пожарный комплект. Я его не считаю рабочим.

— Где пенал?

— На стене возле пульта.

— Проверим все три.

Ремезова подняла ладонь, не позволяя Левчуку закрыть папку.

— Сначала подписи. Кто принимал работу?

Под актом стояли фамилии подрядчика, Левчука и Фомина. Четвёртая подпись принадлежала инженеру Виктору Лебедеву — тому самому, на кого позднее внесли выдачу ключа от ячейки в журнал.

Лебедева вызвали из ремонтного корпуса. Он пришёл в рабочей куртке, принёс каску под мышкой и раздражение человека, которого второй день заставляли объяснять чужие записи.

— Замок принимали? — спросила Ремезова.

— Принимал дверь после ремонта. Ключи не считал.

— В акте указаны три ключа.

— Значит, было три.

— Один передали Фомину при вас?

— Подрядчик положил их на стол. Павел взял один, остальные забрал Борис.

Левчук покраснел.

— Один я повесил в шкаф, другой отдал диспетчеру.

— Когда вы видели запасной в последний раз? — спросил Илья.

— На квартальной проверке.

— Дата?

Левчук перелистал тетрадь. Проверка была второго октября, за девятнадцать дней до убийства. Напротив строки стояли его подпись и короткая отметка «комплект». Крючки по одному он не перечислял.

— То есть вы смотрели на шкаф и расписались, — сказал Илья.

— Я проверил наличие.

— Наличие чего именно?

— Ключей по списку.

— Но сейчас один отсутствует, а вы сначала сказали, что их два.

Ремезова бросила на Илью предупреждающий взгляд и сама продолжила:

— Кто имеет ключ от этого шкафа?

— Я, Фомин и дежурный начальник смены.

— Камера в коридоре?

— Была.

Все посмотрели на пустое место системного блока в соседней комнате.

В диспетчерской пожарный пенал висел на стене за прозрачной крышкой. Бумажная пломба казалась целой, но один её край был приклеен поверх слоя серой пыли. Ремезова позвала криминалиста. Тот осветил пломбу сбоку и показал тонкую линию надрыва у шурупа.

— Крышку можно отвести на палец, не разрывая середину, — сказал он. — Край отклеивали и посадили снова.

Внутри лежали фонарь, список телефонов и пустой металлический зажим.

— Ключ должен быть здесь, — сказал Левчук.

— Теперь отсутствуют два запасных, — ответила Ремезова.

Илья вернулся к фотографии связки Фомина. Один короткий ключ был при нём. Второй мог лежать у человека, который вышел через аварийную дверь и натянул цепочку проволокой. Но тогда оставался третий — или ключ Фомина и был одним из похищенных, а выданный весной экземпляр находился где-то ещё.

— Нужны заводские номера, — сказал он.

Левчук посмотрел с недоумением.

— На ключах нет номеров.

— На накладной замка.

В папке обнаружился товарный чек подрядчика. Замок купили в магазине «Крепёжный двор», три ключа входили в комплект. Илья набрал номер магазина. Продавец отказался обсуждать покупку без владельца чека, но Ремезова представилась и через десять минут договорилась о выемке записи заказа.

— Что вы хотите найти? — спросила она, когда закончила разговор.

— Кто заказывал дубликаты.

— Простой ключ можно скопировать в любой мастерской.

— Но люди ленивы. Особенно когда считают себя хозяевами города. Сначала проверяют ближайшее место.

Мастерская находилась при том же магазине, в стеклянной будке между рядами замков. Пожилой мастер Семён Круглов хранил заказы в толстой тетради, потому что не доверял кассовой программе. Он помнил синие пластиковые ярлыки лучше, чем лица.

— Порт заказывал много, — сказал он. — У них все участки по цветам. Синие — четвёртый, красные — топливный, жёлтые — контора.

— Этот ключ копировали? — Ремезова положила перед ним фотографию, не вынимая оригинал из пакета.

Круглов взял лупу.

— Заготовка наша. Видите насечку у головки? Я так помечаю, когда металл мягкий. Но точил не я.

— Кто ещё работает?

— Племянник по выходным. И до августа работал Славка.

Он раскрыл тетрадь на апрельских записях. Заказ подрядчика был: три ключа при замке, без копий. Затем Круглов перевернул несколько страниц и остановился на двенадцатом сентября. «Порт, уч. 4, АВ — 2 шт.». Заказчиком записан П. Фомин.

— Два дубликата, — сказал Илья.

— Оплата наличными, — добавила Ремезова.

— Он мог восстановить утраченные запасные.

— Тогда должен был передать их Левчуку и внести в список.

Круглов покачал головой.

— Эти не забрали.

Ремезова подняла глаза.

— Как не забрали?

— Переделывать пришлось. Первый раз племянник снял копию плохо. Один открывал через раз, второй заедал. Фомин принёс другой образец и ругался. Мы сделали ещё два. Брак он забрал с собой, сказал, уничтожит служба безопасности. Нормальные забрал через день.

— Получается четыре новых ключа.

— Два негодных, два годных.

— Насколько негодных? — спросил Илья.

— Дверь открыть можно, если приподнять и довернуть. Закрыть ещё легче. Я бы не пользовался.

Ключ из пакета осмотрели под лампой. Круглов указал на плечо у бородки.

— Вот этот как раз первый. Срез глубокий, потому и цепляет. Я на бракованных ставлю две точки.

На металле обнаружились две крошечные вмятины.

Фомин носил на связке не штатный ключ и не хороший дубликат. Он носил брак, который официально должен был уничтожить.

— Кто принёс образец во второй раз? — спросила Ремезова.

— Сначала сам Фомин. Потом за готовыми приезжал молодой, в синей куртке. Из их техников. Имя не помню.

Она показала фотографию Шалаева с пропуска.

— Он?

Круглов долго смотрел, затем прикрыл ладонью нижнюю половину лица на снимке.

— Похож. Волосы такие. Но ручаться не стану.

— Камеры есть?

— Над кассой. Месяц хранят, если место не кончилось.

Двенадцатое сентября было больше месяца назад. Однако хозяин магазина сохранял копии кассовых дней на внешнем диске из-за недостачи. На записи Фомин вошёл в мастерскую в 18:14 и передал Круглову ключ. Через два дня худой мужчина в синей куртке забрал маленький бумажный конверт. Лица почти не было видно, но на рукаве белела эмблема обслуживающей фирмы Шалаева.

— Значит, у них было минимум семь ключей, — сказал Илья на улице. — Три штатных, два хороших дубликата и два бракованных.

— Один бракованный на связке Фомина. Шесть остальных надо найти.

— Штатный Фомина мог остаться у него дома. Два запасных вынули из шкафа и пенала. Хорошие дубликаты забрал Шалаев. Даже если часть — одни и те же ключи, учёт намеренно разрушен.

— Это всё ещё не доказывает, кто открыл дверь ночью.

— Но уничтожает сказку о единственном ключе и запертой изнутри двери.

Ремезова остановилась у машины.

— Сказку уничтожила проволока. Ключи показывают подготовку.

Ей позвонили. Она слушала молча, лишь однажды спросила: «Когда именно?» Потом включила громкую связь.

Говорила эксперт из лаборатории. На коротком ключе нашли смесь свежей графитовой смазки и бурой пыли. Такая же смазка была в аварийном замке. Бурая пыль содержала частицы кирпича и старой краски, совпадавшие с осыпью у двери. Ключом пользовались недавно. На головке под синим ярлыком сохранился фрагмент прозрачной клейкой ленты с тёмным волокном.

— Волокно синтетическое? — спросила Ремезова.

— Да. Сравнение с образцом у двери продолжается.

— Отпечатки?

— Поверхность протёрта. Есть отдельные участки папиллярных линий, для идентификации пока недостаточно.

Илья дождался окончания разговора.

— Фомин говорил, что не знает назначения ключа. Но им недавно открывали именно эту дверь.

— Ключ мог использовать Шалаев, потом вернуть на связку.

— Вернуть начальнику безопасности вещь, которую тот якобы не замечает.

— Илья, не заставляйте меня защищать Фомина только потому, что вы торопитесь обвинить его.

— Я не обвиняю. Я считаю ключи.

— Тогда считайте до конца.

Они вернулись в порт. Ремезова распорядилась изъять все связки четвёртого участка, опечатать мастерскую охраны и осмотреть шкаф Фомина. В верхнем ящике его стола нашли упаковку новых синих ярлыков, витые кольца и прозрачную ленту. Всё это продавалось в любом хозяйственном магазине и само по себе ничего не доказывало. В нижнем ящике лежали квитанции за лекарства Ларисы и ещё четырёх пациентов фонда.

— Почему они у него? — спросил Илья.

Левчук, стоявший у двери, ответил раньше следователя:

— Павел Николаевич возил документы в фонд. Мельник поручал ему помогать с поставками.

— Начальник безопасности порта развозил медицинские квитанции?

— У Аркадия Степановича все помогают, если нужно.

Фраза прозвучала почти с благодарностью. Илья вспомнил слова Ларисы: фонд держал не одного человека, а весь город. Помощь не требовала расписок о верности. Достаточно было, чтобы квитанции лежали в нужном ящике и каждый знал, кто может не оплатить следующую упаковку.

В шкафу с формой висела тёмная куртка Фомина. Синтетика была чёрной, не синей. Карманы оказались пусты. За шкафом криминалист нашёл маленький металлический кружок. Это был жетон от ключа с выбитым «АВ-4». На отверстии осталась свежая царапина, словно кольцо разжали инструментом.

— Штатный жетон, — сказал Левчук. — Такие были в комплекте до синих ярлыков.

— Почему он за шкафом?

— Не знаю.

Жетон упаковали отдельно. Илья представил, как кто-то снимает с ключа официальный номер, надевает новый пластик с цифрой «18» и превращает аварийный выход в ключ от ячейки. Подмена была рассчитана не на эксперта. Она была рассчитана на первые часы, когда все верят уверенной подписи под протоколом.

Ремезова вызвала Фомина по телефону. Он ответил сразу и сообщил, что находится в городской больнице: навещает мать. Следователь велела ему не покидать здание и ждать сотрудников.

— У него мать в больнице? — спросил Илья.

Левчук отвёл взгляд.

— Не слышал.

— В какой больнице он сейчас?

Ремезова назвала ту самую, через хозяйственный двор которой провезли Костина.

Они вышли к аварийной двери. Цепочку уже сняли для исследования, и створка закрывалась только на замок. Криминалист вставил короткий ключ Фомина. С первого раза тот упёрся. Со второго, если чуть поднять ручку и довернуть, замок открылся.

— Бракованный, — сказал Илья.

— Но рабочий, — ответила Ремезова.

За дверью тянулся узкий проезд к старой кирпичной стене. У края асфальта ещё виднелись следы шин, накрытые защитной плёнкой. Здесь не было проходной и шлагбаума. Машина могла подъехать со стороны ремонтной дороги, забрать человека или груз и уйти к больнице, не попав в основной журнал.

— Почему Самойлов пришёл именно к ячейке восемнадцать? — спросил Илья.

— Проверял груз.

— А Костин ждал его у боковой двери. Шалаев забрал дубликаты за месяц до убийства. Это не уборка следов после случайной ссоры. Дверь готовили заранее.

— Возможно, для вывоза товара.

— Аудитор увидел маршрут, который уже работал.

Ремезова посмотрела на пустую дорогу за оградой.

— Если через эту дверь вывозили коробки, нужны накладные, вес и машина.

— Фургон фонда.

— Он выехал из порта в 01:12. Время смерти Самойлова пока от полуночи до двух.

— И вёз живого Костина в больницу. Значит, Костин видел не только подпись Антона. Он видел, что грузили.

Следователь ничего не ответила. Её телефон снова зазвонил. На этот раз сотрудник из больницы сообщил, что Фомина в здании нет. В регистратуре он не отмечался, мать с такой фамилией не лежала. Его машина была найдена у старого корпуса, водительская дверь закрыта, на сиденье — телефон с включённым экраном.

— Он оставил телефон и ушёл через хозяйственный двор, — сказал Илья.

— Или кто-то оставил машину от его имени.

— Камеры?

— Уже сохраняют.

Ремезова приказала объявить Фомина в розыск как свидетеля, местонахождение которого необходимо установить. Формулировка была осторожной, но люди вокруг сразу задвигались быстрее.

У проезда появился патрульный автомобиль. Криминалист закрыл аварийную дверь и опечатал замок. Короткий ключ вернулся в пакет. Теперь он уже не казался спокойным предметом. На нём сошлись магазинная тетрадь, пустой крючок, вскрытая пломба, исчезнувший техник и ложь Фомина о назначении.

Илья записал в блокноте семь возможных ключей и возле каждого оставил место для найденного владельца. Штатный Фомина. Запасной шкафа. Пожарный. Два исправных дубликата. Два бракованных. Один бракованный был перед ним. Два запасных исчезли. Остальные могли открыть дверь так же легко, как подпись на пустом листе открыла путь готовому обвинению.

— Вы сказали считать до конца, — напомнил он Ремезовой. — Сколько ключей вы укажете в новом протоколе?

— Семь известных экземпляров. И возможность неучтённых копий.

— А в деле сейчас написано, что дверь была заперта изнутри.

— Сегодня будет написано иначе.

Это было немного. Антона не освобождали. Фомина не обвиняли. Самойлова не возвращали к жизни. Но одна фраза, на которой держалась версия закрытого склада, исчезала из дела.

Когда Илья уже садился в машину, Лариса прислала сообщение через Нину Соколову: «Нашла номер партии. Пациенты её не получали. По документам груз ушёл в больницу».

Следом пришла фотография листа из второго реестра. Напротив ячейки 18 стояло название получателя — городская больница — и дата, которой ещё не было. Поставка числилась завтрашним днём.

Илья увеличил строку. В графе «принял» была оставлена пустая клетка, а рядом заранее напечатано имя пациента.

Костина.

Глава 7. Пациент без поставки

Фотография была снята наспех: край листа уходил в тень, строку пересекал блик, а будущая дата казалась ошибкой камеры. Илья попросил Нину переслать исходный файл без обрезки. Через минуту пришёл полный разворот второго реестра.

В верхнем углу стоял номер партии: БР-0417. Тридцать две упаковки дорогого сердечного препарата, получатель — городская больница, основание — целевая помощь фонда «Берег». Ниже шёл список пациентов. Первым был Костин Михаил Андреевич. Возле его фамилии заранее напечатали номер решения комиссии, которого Лариса ещё не видела, и оставили место для подписи.

Илья сверил дату на телефоне. Поставка должна была состояться завтра в девять утра.

— Где оригинал? — спросил он Нину.

— Лариса видела лист на экране ночной копии. У неё только фотография. Ремезова сейчас получает данные официально.

— Костин когда-нибудь был пациентом фонда?

В трубке зашуршала бумага.

— По первому реестру ему выдали лекарство два дня назад. По второму он должен получить его завтра. Лариса говорит, раньше его фамилии в списках не было.

— Значит, за трое суток он успел получить одну и ту же помощь дважды, причём второй раз ещё не наступил.

— Или кто-то заранее приготовил объяснение, почему его привозили в больницу.

Это было ближе. Белый фургон вошёл в больничный двор в 01:26. Неизвестного мужчину провели без документов, а утром вывезли через хозяйственный выход. Если запись о пациенте появится позже, ночной приезд можно будет превратить в доставку лекарства. Машина фонда якобы привезла не свидетеля, а благотворительный груз.

Илья позвонил Ремезовой. Она ответила из машины.

— Я уже еду в больницу, — сказала она. — Ночная копия поступила. Оригинал фонда опечатан до осмотра. Не пытайтесь раньше меня разговаривать с персоналом.

— Я представляю Белова. Мне нужно проверить обстоятельства, оправдывающие его.

— Проверяйте законно. И не предупреждайте людей, у которых завтра должна появиться подпись Костина.

— Тогда встретимся у приёмного покоя.

— Через двадцать минут.

Илья приехал за пятнадцать. Городская больница занимала три корпуса, соединённые переходами. Новый фасад выходил на проспект, старый кирпичный корпус прятался за котельной. Между ними был двор, куда ночью въехал фургон. Сейчас у разгрузочной рампы стояла машина прачечной, санитар перекатывал мешки с бельём, а над дверью горела камера в сером кожухе.

Илья не стал входить. Он обошёл двор по тротуару и записал то, что можно было увидеть с общедоступной дороги: две камеры, ворота без шлагбаума, дверь хозяйственного корпуса, отдельный подъезд к аптечному складу. Белый фургон мог остановиться у любого из трёх входов.

У ворот лежал свежий песок. На нём отпечатались узкие колёса тележки и тяжёлые следы машины. Илья сфотографировал общий вид, не заходя за ограду. Следы были сегодняшними и ничего не доказывали, но расположение двора объясняло, как человека можно провести мимо центральной регистратуры.

Ремезова подъехала с двумя сотрудниками и специалистом по цифровым записям. Вместо приветствия она протянула Илье копию постановления о выемке.

— Можете присутствовать при действиях, которые относятся к вашему ходатайству. В служебные помещения без разрешения не входить. Вопросы задаю я.

— А если вы не зададите нужный?

— Запишете и передадите мне.

В приёмном покое пахло хлором, мокрой одеждой и остывшей кашей. За стеклом регистратуры сидела женщина в сиреневой кофте. Увидев удостоверение Ремезовой, она позвала заведующего сменой.

Заведующий оказался худым мужчиной по фамилии Брагин. Он быстро прочитал постановление и попросил юриста больницы. Ремезова согласилась ждать десять минут, но сразу потребовала запретить автоматическое удаление записей с камер и изменение журнала поступлений.

— Записи уже сохраняли вчера, — сказал Брагин. — Ваши сотрудники приезжали.

— Они сохранили камеры двора. Сегодня нужны журналы приёмного покоя, аптечного склада и внутренние проходы.

— Внутри камер почти нет. Врачебная тайна.

— Нам не нужны кабинеты. Нужны коридоры и служебные входы.

Юрист больницы пришла с папкой и включённым диктофоном. После короткого спора они прошли в архивную комнату. Илье отвели стул у двери. На стол принесли три журнала: поступившие без документов, ночные обращения и выдача препаратов со склада.

В ночь убийства в первом журнале была пустая строка между 01:18 и 02:03. Нумерация перескакивала с 214 на 216.

— Где запись 215? — спросила Ремезова.

Брагин провёл пальцем по корешку.

— Возможно, ошиблись при заполнении.

— Страницу не вырывали. Строка есть, номера нет.

— Медсестра могла начать запись, потом перенести в другой журнал.

В журнале ночных обращений запись 215 нашлась. Мужчина примерно сорока лет, ушиб головы, спутанность, доставлен сопровождающим. Имени не было. Время — 01:31. В графе «доставил» стояло одно слово: «фонд».

— Кто заполнял? — спросила Ремезова.

— Дежурная медсестра.

— Она сегодня работает?

Брагин помедлил.

— Смену закончила утром после той ночи. Потом взяла отпуск.

— Адрес и телефон.

Юрист больницы возразила, но Ремезова указала на постановление и отдельно внесла требование в протокол. Илья тем временем смотрел на время. Фургон въехал во двор в 01:26. Пять минут до записи. Мужчину не осматривали на улице и не искали документы. Его ждали или знали, куда вести.

— Врач указан? — спросил Илья.

Ремезова молча показала ему лист. Врачебная графа была заполнена инициалами А. В. М. Брагин назвал кардиолога Алексея Вадимовича Мезенцева.

— При ушибе головы вызвали кардиолога? — спросила Ремезова.

— Ночью помогает тот, кто свободен.

— Где осмотр травматолога?

— Может быть в электронной карте.

Электронной карты не оказалось. По номеру 215 система показывала удалённую черновую запись без пациента. Специалист Ремезовой попросил выгрузить журнал изменений. Больничный программист долго говорил о резервном копировании, разных правах доступа и ночной перезагрузке. Когда выгрузка наконец появилась, выяснилось: черновик создали в 01:34 с компьютера сестринского поста, а в 06:12 открыли под учётной записью заведующего аптечным складом. В 06:19 фамилию пациента стёрли, после чего запись оставили без сохранения.

— Какая фамилия была? — спросил Илья.

Программист пожал плечами.

— Журнал изменений показывает поле, но не прежнее значение.

— Резервная копия?

— Ночная делается в три часа.

В комнате стало тихо.

Копия в три часа должна была сохранить фамилию до удаления.

Программист посмотрел на Брагина, потом на юриста.

— Если задание прошло нормально.

— Проверяйте, — сказала Ремезова.

Архив хранился на сервере в другом корпусе. Пока специалист подключался к нему, принесли журнал аптечного склада. На завтрашнее число там уже была приготовлена строка: фонд «Берег», партия БР-0417, тридцать две упаковки, основание — акт передачи. Графы количества и подписи оставались пустыми.

— Вы заранее создаёте строки будущих поставок? — спросила Ремезова.

Заведующая складом Галина Кречетова, женщина с короткими седыми волосами, ответила без растерянности:

— Когда фонд присылает уведомление. Чтобы утром не держать курьера.

— Где уведомление?

Она принесла распечатанное письмо. Оно пришло вчера в 18:42 с адреса Сергея Юдина. В приложении был список пациентов и акт передачи. Костин стоял первым.

— Вы проверяете решения комиссии? — спросил Илья.

Кречетова повернулась к Ремезовой, ожидая разрешения отвечать адвокату. Та кивнула.

— Фонд проводит свою комиссию. Мы только принимаем препарат и выдаём по назначению врача.

— Костин наблюдается у вас?

— По фамилии не помню.

— Его нет в больничной системе, — сказал программист, не отрываясь от ноутбука. — Ни Михаила Андреевича, ни мужчины с таким годом рождения.

— В списке нет года рождения, — заметила Кречетова.

— Именно, — ответил Илья. — Как вы собирались отличить его от другого Костина?

Заведующая снова посмотрела на распечатку. В списке действительно были только фамилия, имя, отчество и номер решения фонда. Ни даты рождения, ни адреса, ни номера карты.

— Курьер привозит отдельные направления, — сказала она уже тише.

— Завтра привезёт?

— Обычно да.

— А два дня назад Костину уже выдавали препарат из этой партии.

Кречетова резко подняла голову.

— Из этой партии ничего не поступало.

— В реестре фонда стоит выдача.

— Тогда спрашивайте фонд. У нас партии БР-0417 не было.

Ремезова положила рядом копию первого реестра. Кречетова проверила серию, затем открыла отдельную тетрадь температурного хранения. Каждую коробку дорогого лекарства при поступлении клали в холодильник и записывали время, температуру и номер пломбы. БР-0417 в тетради отсутствовала.

— А похожий номер? — спросила Ремезова.

— БР-0411 был в августе. Шесть упаковок. БР-0415 — одна упаковка по срочному запросу. Тридцать две коробки я бы помнила: у меня отдельная полка занята.

Илья записал её слова. Пустая ячейка в порту и пустая полка в больнице теперь относились к одной партии. На бумаге препарат одновременно лежал на складе, был выдан пациентам и готовился к завтрашней передаче. В действительности никто из присутствующих не видел ни одной коробки.

— Кто подписывает акт от больницы? — спросила Ремезова.

— Я или заместитель главного врача.

— Вам когда-нибудь приносили акт после даты передачи?

Кречетова сжала губы.

— Приносили на следующий день. Если курьер опаздывал с документами.

— Пустой акт подписывали?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Ремезова не стала спорить. Она попросила образцы актов за полгода. Среди них нашлись три поставки фонда «Берег». На двух подпись Кречетовой стояла синей ручкой, номер пломбы был вписан её аккуратным почерком. Третий акт выглядел иначе: подпись распечатана вместе с бланком, номер пломбы отсутствовал, а количество написано тем же шрифтом, что фамилии пациентов.

— Это ваша подпись? — спросила Ремезова.

Кречетова взяла лист двумя пальцами.

— Похожа. Но я так не подписываю акты. Я всегда пишу время рядом.

— Почему вы раньше не заметили?

— Этот экземпляр не из моей папки. Его прислал фонд в конце месяца для сверки.

— Вы сообщили, что поставки не было?

— Я написала бухгалтеру фонда. Мне ответили, что это копия для отчёта и оригинал хранится у нас. Я искала оригинал, не нашла. Потом Мельник оплатил ремонт холодильника, и главный врач сказал не устраивать скандал из-за бумаги, если лекарство получили пациенты.