
Полная версия:
Невский байкер
- А любовь? - Марина прищурилась. - Романтика? Цветы, кино, прогулки под луной?
- Луны в Питере не видно из-за облаков, - сухо ответил Вячеслав. - А романтика - это когда тебя не убивают во сне.
Марина поперхнулась дымом, закашлялась.
- Ты иногда такое выдаёшь, Слава. Я прям не знаю, шутишь ты или серьёзно.
- И то, и другое, - ответил он, и в его голосе не было ни шутки, ни серьёзности. Только пустота. Всё та же холодная, звенящая пустота внутри, которую он научился прятать за маской нормальности.
Он сел за свой стол, отхлебнул ещё кофе и посмотрел на три монитора, которые стояли полукругом - один для работы с базами, второй для терминала, третий для мониторинга сети. Мониторы были старыми, с толстыми рамками и едва заметным мерцанием, но Вячеслав привык к ним. Он знал, какие цвета выдают искажения, какой угол обзора самый точный, где появляются битые пиксели. Он знал своих железных союзников так же хорошо, как знал себя.
Системный блок под столом гудел ровно, как пчелиный улей - Вячеслав собрал его сам два года назад, вложив в него около двух ста тысяч рублей. Материнская плата с разогнанным чипсетом, процессор Intel Core i9, 64 гигабайта оперативной памяти, три видеокарты NVIDIA RTX, объединённые в SLI, и система жидкостного охлаждения, которую он спаял сам из трубок, радиаторов и помпы, купленной на AliExpress. Всё это хозяйство стояло в специальном корпусе с шумоизоляцией, потому что Вячеслав ненавидел лишние звуки. Только ровный, гипнотический гул вентиляторов, который успокаивал его лучше любых таблеток.
Для постороннего взгляда это была просто мешанина нулей и единиц на экранах, но он видел в них живую ткань города — потоки денег, передвижения людей, скрытые связи, которые не видны обычному глазу. Он умел читать этот код. И использовать его. Как топор. Как мотоцикл. Как шлем.
В компьютерном коде, как в человеческой душе, всегда есть слабые места. Бреши в защите, незакрытые порты, забытые пароли. Вячеслав научился находить их ещё в университете, когда взламывал сервера преподавателей, чтобы исправлять свои оценки по программированию. Тогда это была игра, способ доказать себе, что он умнее других. Потом - способ заработка, когда он брал заказы на форумах и за тысячу-другую пробивал базы данных для тех, кто плохо умел это делать сам. Теперь это стало инструментом. Оружием. Скальпелем.
Он открыл окно терминала и запустил несколько скриптов собственного производства. Чтобы их разрешили использовать, ушло очень много времени, сил, и бумажной волокиты. Но оно того стоило.
Первый мониторил сетевой трафик в реальном времени, выискивая подозрительные соединения - аномалии, которые могли говорить о взломе или утечке данных. Он написал его на Python, используя библиотеку Scapy для захвата пакетов и Pandas для их анализа. Программа отрисовывала график активности в реальном времени, и Вячеслав видел, как сеть живёт своей жизнью: пики, провалы, необъяснимые всплески, которые он потом проверял вручную.
Второй скрипт анализировал логи доступа к закрытым базам данных - кто, когда и зачем лез туда, куда не следовало. Логи хранились на отдельном сервере, который никто не проверял годами, и Вячеслав имел к нему доступ через бэкдор, оставленный ещё его предшественником - парнем по фамилии Соколов, который уволился три года назад и никому не сказал, что оставил чёрный вход.
Третий - его гордость, программа под названием «Тень» - позволял незаметно проникать в любые системы, оставляя за собой ложные следы, уводящие в тупик. «Тень» работала как прокси-цепочка из нескольких десятков серверов по всему миру, каждый из которых передавал запрос следующему, а последний отправлял его на целевой ресурс. Логи чистились каждые пять минут, IP-адреса подменялись, пользовательские агенты менялись - «Тень» была невидимкой, о которой никто не знал. Вячеслав писал её полгода, переписывал три раза и до сих пор находил баги, которые исправлял по ночам, когда Сабрина спала.
Четвёртый - «Следопыт» - собирал данные из открытых источников и сопоставлял их с закрытыми базами, выдавая полную картину на любого человека в городе. Имя, возраст, адрес, родственники, судимости, долги, автомобили, социальные сети, привычки, друзья, враги. «Следопыт» был его цифровым скальпелем - он вскрывал человеческую жизнь и раскладывал её на составляющие, как патологоанатом раскладывает органы. Семь трупов - семь вскрытий. И ни одной ошибки.
Пальцы забегали по клавиатуре. Код поплыл перед глазами - строки, функции, циклы, условия. Он мог писать это с закрытыми глазами, мог читать код как книгу, мог находить ошибки на слух - по звуку, с которым вентиляторы реагировали на нагрузку. Когда система работала неправильно, вентиляторы начинали гудеть чуть громче, чуть настойчивее, будто жалуясь на боль. Вячеслав слышал эту боль и лечил её - строкой кода, перезагрузкой сервера, а иногда и просто перезапуском скрипта. Компьютеры были проще людей. Компьютеры не врали.
В этот момент в кабинет вошёл начальник отдела, Игорь Сафонов. Пятьдесят три года, седина на висках, усталые глаза человека, который слишком много видел и слишком мало забыл. Форма сидела на нём мешком, хотя когда-то, говорят, была подогнана по фигуре - в те времена, когда он ещё верил в службу, в справедливость, в то, что можно что-то изменить. Теперь он верил только в таблетки от давления и в то, что рано или поздно всё это дерьмо кончится. В руках - неизменная папка с гербовой печатью, затёртая по краям до белизны, с пятнами от кофе и жира на обложке.
- Космачёв, - сказал он негромко, останавливаясь у стола. Голос хриплый, прокуренный до невозможности, с вечной одышкой, которая появилась у него лет пять назад и с тех пор только усиливалась. Он говорил так, словно каждое слово давалось ему с трудом, будто он выталкивал их из лёгких вместе с дымом и мокротой. - Сегодня поступил запрос от оперативников по новому делу.
Он бросил папку на стол. Та шлепнулась с глухим звуком, подняв микроскопическое облачко пыли. Вячеслав заметил, что угол папки был надорван, а одна из скрепок, скреплявших листы, вылезла и торчала в сторону, как маленький металлический язык.
- Нам понадобится твоя помощь с аналитикой, - продолжил Сафонов, садясь на свободный стул и потирая переносицу. Он делал так всегда, когда уставал или когда хотел скрыть напряжение. - Надеюсь, ты справишься.
- Конечно, Игорь Викторович, - ответил Вячеслав, поднимая глаза. Лицо - маска приветливости, за которой ничего не видно. Ни эмоций, ни мыслей, ни чувств. Только пустота. - Приступаю прямо сейчас. Что за дело?
- Чиновник один, Абабков. Владислав Аркадьевич. - Сафонов поморщился, словно вспомнил что-то неприятное или съел что-то кислое. - Нашли в квартире с дырой в башке. Ни свидетелей, ни улик, но в компе у него - километры переписок с каким-то малолетним хакером, Петровым Максимом. Твоя задача - пробить связи, найти, куда эти переписки вели, и кто ещё мог в этом участвовать. Чтобы опера имели хоть какую-то зацепку, а не тыкались, как слепые котята в миску с молоком.
- Сделаем, - кивнул Вячеслав, беря папку в руки. Бумага была шершавая, пахла канцелярией и пылью архивов. Он любил этот запах. В нём было что-то успокаивающее - запах информации, которую можно обработать, систематизировать, превратить из хаоса в порядок. - Материалы в папке?
- В папке. - Сафонов помялся. Стоял, перебирая пальцами край папки, словно решаясь на что-то. Марина делала вид, что очень занята отчётом, но уши торчали в их сторону, как локаторы ПВО. Она даже сигарету не зажгла, чтобы не шуметь. Сафонов помолчал, глядя в окно, за которым медленно ползли серые облака, цепляясь за шпили и карнизы. Облака были низкими, тяжёлыми, и казалось, что они вот-вот упадут на город и раздавят его своим весом.
Он развернулся и вышел, тяжело ступая, оставив за собой запах табака и какой-то безысходности, которая въелась в него так же глубоко, как никотин въедается в лёгкие. Дверь за ним закрылась с тихим стуком, и в кабинете повисла тишина - такая густая, что можно было резать ножом.
Марина проводила начальника удивлённым взглядом и тут же подлетела к Вячеславу на стуле с колёсиками - так быстро, что чуть не врезалась в угол стола. Колёса жалобно заскрипели, и Марина выругалась сквозь зубы, но не остановилась.
- Что это с ним? - шепнула она, хотя Сафонов уже скрылся за дверью кабинета. Её глаза были широко раскрыты, в них читалось искреннее недоумение. - Он что, заболел? Или у него крыша поехала на старости лет? Может, давление подскочило? У него всегда с давлением проблемы. А тут ещё этот московский ревизор на горизонте...
- Не знаю, - ответил Вячеслав, раскрывая папку. Он пробежал глазами по бумагам, погружаясь в работу.
В досье Абабкова ничего интересного на первый взгляд не было. Владислав Аркадьевич Абабков, пятьдесят четыре года, комитет по градостроительству и архитектуре. Найден в собственной квартире на Литейном проспекте. Причина смерти - пулевое ранение в голову, предположительно из пистолета Макарова. Два выстрела - контрольный в висок. Профессионально. Холодно. Ни свидетелей, ни камер, ни отпечатков. И только переписки с неким Максимом Петровым - хакер-недоучка, девятнадцать лет, отчислен из ИТМО, подрабатывает взломом баз данных.
Вячеслав включил дополнительный монитор, открыл защищённую базу. Доступ к ней был только у начальников отделов и сотрудников с допуском «совершенно секретно», но Вячеслав нашёл брешь ещё на второй неделе работы - через уязвимость в системе авторизации, которую оставил программист, уволенный за пьянство. Система была дырявой, как решето. Он вбил имя: Петров Максим Андреевич.
Система задумалась на секунду - и выдала результат.
Максим Андреевич Петров, девятнадцать лет. Место рождения: Санкт-Петербург, родильный дом №9 на Васильевском острове. Образование: неполное высшее, отчислен со второго курса ИТМО за академическую неуспеваемость. Два года назад проходил по делу о сливе персональных данных чиновников, отделался штрафом в 65 000 рублей - родители заплатили. Адрес регистрации: Лиговский проспект, дом 124, квартира 47.
IP-адреса, ники на форумах, посещаемые ресурсы. Родители: мать-директриса в обувном магазине, отец-работал директором школы, умер, когда Максиму было двенадцать. Социальные связи: не женат, детей нет, друзья - в основном по старым хакерским форумам. Последние полгода резко повысил уровень жизни - новые комплектующие для компьютера, дорогие гаджеты, брендовая одежда. Источник дохода неясен. Банковские карты - три штуки, на всех нули, но в кэше - около полумиллиона рублей, снятых в разных банкоматах города в течение последних трёх месяцев.
Вячеслав закрыл файл и откинулся на спинку кресла. Кресло жалобно скрипнуло - старое, спродавленным сиденьем и подлокотниками, стёртыми до дыр. Девятнадцать лет. Сопляк. Должен был в университете учиться, девушку искать, жизнь строить, пиво пить с друзьями. А он уже два года на побегушках у тех, кто платит. Получает деньги за то, что помогает чиновникам прятать концы в воду. Знает ли он, на кого работает? Понимает ли, чьи деньги получает? Догадывается ли, что этими деньгами пахнет кровь? Или ему всё равно - лишь бы платили?
Вячеслав знал ответ. Ему всё равно. Девятнадцатилетние считают себя бессмертными. Они не верят, что кто-то может прийти и забрать их жизнь так же легко, как они забирают чужие деньги. Они не знают, что система, которую они обслуживают, работает не только на них, но и против них. Они не видели, как умирают люди. Он видел. Семь раз.
- Увлёкся? - Марина заглянула через плечо. - Ты уже час не моргаешь. Сидишь как статуя. Я уж думала, ты уснул с открытыми глазами.
- Анализирую, - коротко ответил Вячеслав, закрывая вкладку с досье Петрова.
- Аналитик ты наш, - она поставила перед ним чашку с офисным кофе. Коричневая жидкость плескалась в пластиковом стаканчике, на поверхности плавали какие-то непонятные комочки. - Вот, пей. А то совсем осунулся. Мешки под глазами - как у Сафонова. Жених, называется. Сабрина, наверное, уже жалеет, что за тебя замуж собралась.
- Спасибо, - он взял чашку, сделал глоток. Бурда, конечно, но тёплое пойло лучше, чем никакого. Врачи говорят, кофе вредно. Но до свадьбы ещё неделя - можно не слушаться.
- На здоровье. - Марина помедлила, явно собираясь с духом. Села на край его стола, чуть не сдвинув клавиатуру, и положила руки на колени. - Слушай, Слава, у тебя всё в порядке? Ты в последнее время какой-то... отсутствующий. Будто здесь сидишь, а сам где-то там, в космосе. И Сабрина вчера звонила, спрашивала, не знаю ли я, что с тобой. Я сказала, что не знаю. Но она не поверила. Она вообще редко верит, когда я говорю, что не знаю.
Вячеслав внутренне напрягся. Сабрина звонила Марине? Это было ново. Она никогда не лезла в его работу, никогда не спрашивала коллег. Значит, она действительно волновалась. Сильнее, чем показывала. Он вспомнил вчерашний вечер: Сабрина долго смотрела на него, потом спросила: «Ты что-то скрываешь?» Он ответил: «Нет». Она не поверила, но не стала допытываться. Только сказала: «После свадьбы я хочу знать всё. Обещай». Он обещал. Ложь. Снова ложь.
- Работы много, - он пожал плечами, не глядя на неё. - Свадьба через неделю. Нервы.
- Работы всегда много, - отрезала она. - Я не про работу. Я про тебя. - Она смотрела на него с каким-то материнским беспокойством - тем взглядом, которым смотрят на детей, когда чувствуют, что с ними что-то не так, но не могут понять, что именно. - Ты как будто всё время думаешь о чём-то другом. Даже когда улыбаешься - глаза пустые. Мёртвые глаза, Слава. Как у рыбы на прилавке. Я таких глаз у живых людей не видела никогда. Только у покойников в морге, когда я туда за документами ездила. И то у некоторых взгляд осмысленнее был.
Вячеслав поднял на неё взгляд. Холодный, ровный, без единой эмоции. Ледяной. Он смотрел так специально - чтобы она отстала. Он знал, что это работает. Люди не выдерживают пустоты. Они отводят глаза, съёживаются, отступают.
- Всё хорошо, Марин. Правда. Не парься.
Она не поверила. Это читалось в её глазах - в том, как дрогнули зрачки, как напряглись мышцы лица, как она закусила губу, сдерживая вопрос. Но кивнула и отошла к своему столу, тяжело вздохнув.
- Ну смотри, - буркнула она, утыкаясь в монитор. - Если что - мы рядом. Мы ж команда. - И добавила тише, почти про себя: - Команда, блин.
Марина - хороший человек. Она не заслуживает лжи. Но правду я не могу сказать никому.
Даже себе.
Особенно себе.
Глава 2. Первая кровь
Двенадцать лет спустя после убийства отца. Два года назад от текущего момента
Первое убийство он планировал три месяца.
Не потому, что боялся. Бояться он разучился ещё в первой квартире, когда вызывал полицию и понимал, что обратной дороги нет. И не потому, что сомневался - сомнения были убиты за те двенадцать лет, что он сдерживал клятву, данную себе в семнадцать: «Никогда больше». Три месяца ушли на другое: на идеальную чистоту, на безупречную механику, на то, чтобы никто - ни соседи, ни полиция, ни случайный свидетель - никогда не связал его с этим. Никогда. Даже если придут с обыском и перевернут квартиру вверх дном. Даже если будут допрашивать с пристрастием. Даже если кто-то из его жертв успеет крикнуть перед смертью. Он не собирался становиться очередным маньяком из новостной ленты, которого ловят на первой же ошибке. Он собирался стать призраком.
Двенадцать лет он сдерживал клятву. Двенадцать лет он жил двойной жизнью - днём примерный студент, потом прилежный программист, ночью - человек, который прокручивал в голове тот вечер в, когда его руки впервые стали мокрыми от чужой крови. Он не чувствовал вины. Вина - это раскаяние в содеянном, сожаление, желание повернуть время вспять. А он не раскаивался. Он чувствовал только холодную, тягучую пустоту на месте того, что нормальные люди называют совестью. Или, может быть, это и была его совесть, только вывернутая наизнанку, заточенная не на запреты, а на действие.
Вячеслав часто представлял себе, как живут обычные люди. Те, кто никогда не держал в руках нож с чужой кровью. Те, кто просыпается по утрам и первым делом думает о завтраке, о работе, о погоде за окном. Он завидовал им той тихой, почти детской завистью, с которой смотрят на здоровых людей неизлечимо больные. Они не знали, каково это - смотреть в зеркало и не узнавать себя. Не знали, каково это - чувствовать, как внутри просыпается что-то тёмное, голодное, требующее выхода. Они жили в мире, где добро всегда побеждало зло, а справедливость торжествовала в залах судов. Вячеслав давно перестал верить в этот мир. Он видел его изнанку - грязную, вонючую, покрытую ржавчиной и кровью. И он знал, что единственная справедливость, на которую можно рассчитывать, - это та, которую ты создаёшь своими руками.
Толчком стало не геройство и не внезапное озарение. Толчком стала статья в «Фонтанке», которую он прочитал глубокой ночью, сидя на кухне с остывшим кофе. Кот Васька, тогда ещё тощий уличный оборванец с перебитой лапой и вечно голодными глазами, тёрся о его ноги, ища тепла и защиты. Статья была небольшой, на три абзаца, затерянная между сводкой происшествий и рекламой пластиковых окон. Но эти три абзаца перевернули в нём всё.
В статье рассказывалось о Викторе Семёновиче Громове, бывшем преподавателе черчения в художественной школе для одарённых детей. Громов дважды получал условно-досрочное освобождение за развратные действия в отношении несовершеннолетних. Судья в решении написал: «За примерное поведение и отсутствие нарушений режима». Вячеслав перечитал эту фразу три раза. «Примерное поведение». Человек, сломавший жизни десятков детей, вёл себя примерно в тюрьме. Не буянил. Не скандалил. Не устраивал бунтов. Ел баланду, улыбался надзирателям, ждал своего часа и, выйдя на свободу, тут же находил новых учеников.
В статье была фотография Громова - размытое, нечёткое изображение, сделанное, видимо, телефоном через окно. Но даже сквозь шум и пиксели Вячеслав видел это лицо. Одутловатое, с заплывшими жиром щеками и маленькими, глубоко посаженными глазами, которые смотрели на мир с выражением сытого, уверенного в себе хищника. У этого человека не было совести. Не было сомнений. Не было ничего, кроме желаний, которые он считал своим законным правом удовлетворять. Система, которую Вячеслав обслуживал каждый день своим кодом, защищая её от внешних угроз, внутри была гнилой до основания. Он чинил антивирусы на компьютере, пока вирус разъедал само здание изнутри. И тогда тьма внутри него, та самая, что проснулась в тёмной квартире на Петергофском шоссе, прошептала: «Достаточно». Он не стал спорить. Он начал подготовку.
Виктор Семёнович Громов, пятьдесят три года, бывший преподаватель черчения и рисования в художественной школе № 2 на Петроградской стороне. На пенсию ушёл досрочно - «по состоянию здоровья», как гласила официальная формулировка. На самом деле его тихо попросили после того, как одна из учениц, дочь влиятельного адвоката с нужными связями, пришла домой в слезах и рассказала всё матери. Адвокат тогда пригрозил газетам и прокуратуре, и дело замяли, но Громова уволили. «По собственному желанию», с выходным пособием и подписанным соглашением о неразглашении. Дважды судим, дважды выходил по УДО. Сроки были смешные - три года и четыре года, из которых он отсидел половину. Выйдя на свободу, он даже не сменил район. Остался в Купчино, в той самой хрущёвке, где его знала каждая собака.
Вячеслав изучил его досье в открытых базах. Ничего криминального - обычный пенсионер, получающий минимальную пенсию, иногда подрабатывающий репетитором. «Репетитор». Слово, за которым скрывалась такая мерзость, что у Вячеслава свело челюсть, когда он нашёл объявление на одном из сайтов: «Опытный педагог поможет вашему ребёнку полюбить рисование. Индивидуальный подход, занятия на дому, гарантия результата». Объявление было написано грамотно, даже трогательно - с акцентом на развитие творческих способностей, на важность самовыражения, на бережное отношение к детской психике. Идеальная ловушка для родителей, которые хотели лучшего для своих детей.
Громов жил один в квартире на улице Фучика - типовой хрущёвке с вечно неработающими лифтами, запахом кошачьей мочи в подъезде и облезлыми стенами, которые не красили со времён перестройки. Ни семьи, ни друзей, ни работы. Соседи его ненавидели - после каждой его отсидки во дворе появлялись новые шепотки, новые взгляды, новые матери, которые уводили детей с площадки, когда он проходил мимо. Но боялись связываться открыто - Громов был буйный, скандальный, мог и в морду дать. Старухи в очереди в местной аптеке крестились, когда он заходил. Дворовые собаки, говорят, скалились на него без причины и отбегали в сторону. Животные чувствуют зло. Они не могут объяснить его словами, но нутром чуют, когда перед ними стоит не человек, а нечто, прикрывающееся человеческой кожей.
Вячеслав потратил первую неделю на то, чтобы изучить его не по документам, а по запаху. Он сидел в машине напротив дома Громова, смотрел, как тот выходит, как возвращается, как тащит пакеты с дешёвыми продуктами. Он запоминал походку - шаркающую, неуверенную, с лёгким наклоном влево. Жесты - как поправляет очки, как почёсывает затылок, как оглядывается по сторонам, будто ждёт, что кто-то нападёт. Голос - хриплый, с похмельным оттенком, которым он орал на соседей, если те мешали ему смотреть телевизор. Но физическое наблюдение было только половиной дела. Вторую половину составляла цифровая разведка.
В первую же ночь Вячеслав взломал роутер Громова. Это оказалось до смешного просто: стандартный пароль «admin», не изменённый со дня покупки. Он зашёл в настройки, прописал себе постоянный доступ, установил кейлоггер - небольшую программу, которая записывала всё, что Громов печатал на клавиатуре. Потом залез в его почту - пароль оказался «vitya123», - в социальные сети, на закрытые форумы, где он общался с такими же, как он. Ники у Громова были дурацкие, почти жалкие: «Викт0р-Мастер», «Старый_Учит3ль», «Рис0вальщик». Но содержание переписок заставило даже видавшего виды Вячеслава надолго замереть перед экраном.
Он читал сообщения, в которых Громов обсуждал с другими «коллегами» способы подхода к детям, методы ухода от ответственности, схемы, как найти самых беззащитных. Он обсуждал свои «достижения», хвастался, делился фотографиями. Там были ссылки на закрытые ресурсы, где продавались видео, были коды доступа, были имена. В одной из переписок, датированной прошлым годом, Громов писал своему контакту с ником «Серый В0лк»: «Присмотри там девочку, 11 лет, родители в разводе, мать работает допоздна. Адрес скину. Она ходит из школы одна, в три часа дня, через парк. Там камер нет, я проверял». И ему скинули адрес. И он пошёл. И сделал то, что делал всегда. А потом написал на форуме отчёт - сухой, циничный, с деталями, от которых у Вячеслава свело челюсть, а в желудке поднялась кислота. В этом отчёте Громов называл жертву не по имени, а по кличке «Рыжик». Ей было одиннадцать.
Вячеслав перечитал этот отчёт пять раз. Каждый раз он надеялся, что где-то ошибся, что прочитал не то, что его воображение дорисовывает детали, которых нет на самом деле. Но нет. Всё было на месте. Громов описывал, как он выбрал момент, как подошёл, как заговорил, как заманил. Описывал каждое движение, каждое слово, каждую реакцию. Он писал об этом так, будто рассказывал, как чинить кран или красить забор. Без эмоций. Без сомнений. Без намёка на то, что понимает, какое зло творит. Для него это была работа. Или, может быть, охота. Охота, в которой жертва не имела права на защиту.
Вячеслав закрыл ноутбук. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Он чувствовал только пустоту - ту самую, холодную, звенящую, которая поселилась в нём семнадцать лет назад. Но теперь в этой пустоте появилось что-то ещё. Не гнев. Не ненависть. Тихая, ледяная решимость, которая не спрашивает разрешения и не ищет оправданий.
Он умрёт, - подумал Вячеслав, глядя в тёмное окно. - Не завтра, не через неделю. Скоро. Я сделаю это. И никто не узнает.
Он составил психологический портрет: одинокий, озлобленный, уверенный в своей безнаказанности. Параноик, но тупой. Осторожный, но ленивый. Идеальное сочетание для того, кто хочет его убить. Громов был из тех, кто верит, что раз его один раз не наказали по-настоящему, то и впредь всё сойдёт с рук. Такая самоуверенность часто становится последней записью в дневнике. Или последней фразой в жизни.

