Сага о немцах моих российских

Священник в это время надолго уехал в отпуск, путешествовал по Европе, спросить о монастыре было не у кого. Отец уговорил дочь эту зиму с 1912-го на 1913-й год пожить в Саратове, научиться крою одежды.

За неделю до Рождества Георг навестил Эмилию, привез домашние пироги, окорок и много приветов от матери и сестер. Портной не мог нахвалиться отцу, какая у него послушная, скромная, работящая и понятливая дочь. И руки у нее ловкие, и все с первого раза у нее получается.

Курс обучения был рассчитан на один год, за который мастер должен был научить снимать мерку, кроить и шить элементарную одежду. Но когда Георг весной приехал за дочерью, мастер сказал:

– Советую привезти ее осенью еще на год. Время не стоит на месте, мода меняется, усложняется, а у Эмилии большие способности к нашему делу, она может стать искусной мастерицей.

– Да, но три рубля серебром на улице не валяются, их нелегко добыть! – посетовал Георг.

– Подумайте хорошенько. Притом я готов ее взять подмастерьем, она может немного заработать.

Летом Эмилия, как всегда, трудилась с отцом в поле, на огороде, а осенью опять вернулась в Саратов. В городе она видела совсем другую жизнь, отличную от деревенской. В Саратове жили немцы, предки которых приехали в Россию тоже по приглашению Екатерины II. Они свято хранили свои обычаи, язык, немецкий порядок. В деревне колонисты тоже хранили обычаи и язык, веру и народные песни, но в городе все это было на более высоком уровне, серьезнее, красивее.

Иногда по воскресеньям к мастеру наведывались гости, вели беседы, пели песни. Порой вместе с родителями приходил молодой человек, который охотно общался с Эмилией. Потом он признался ей в любви. Эмилия оторопела. Конечно, он был симпатичный, ей нравилось с ним разговаривать, но замуж за него?! Нет, нет и нет! Она же решила стать монахиней!

А молодой человек, оказывается, уже говорил со своей матерью об Эмилии. Та стала наводить справки: из какого рода Эмилия и с огорчением установила, что их семья состоит в родстве с семьей Аппельгансов.

– Нет! – отрезала мать сыну. – Женитьба на родственниках запрещена нашей верой.

Весна 1914 года. Времена были неспокойные. По всей России прокатились беспорядки и забастовки. К началу полевых работ, Георг приехал за дочерью. Девушка многому научилась: кроить и шить, моделировать новые фасоны, а еще делать искусственные цветы из тонкой цветной бумаги и шелка. Из города она привезла с собой большой чемодан, полный такой бумаги, и тончайшие проволочки для изготовления цветов (я помню этот чемодан и его содержимое!). Первым делом она изготовила большой красивый букет, положила его у алтаря в церкви и на коленях молитвой благодарила Бога за свой дар, за свои способности к рукоделию. Лето Эмилии прошло в поле, на огороде, в обычных крестьянских занятиях. Даже начало войны между Россией и Германией в 1914 году ничего не изменило в семье Аппельгансов.

Осенью в церковном хоре опять разучивали рождественские песни и опять Эмилии дали роль ангела, принесшего благую весть о рождении Спасителя. В благодарность и поощрение за прекрасное пение священник вручил каждому певцу небольшой сувенир, привезенный им из поездки по Европе. Эмилии он подарил маленькую книжечку-молитвенник. Я помню эту книжечку: размером с ладонь, передняя обложка из желтоватой кости. Была ли то слоновая кость? В свои 10–11 лет я еще не имела представления об этом. На внутренней стороне – рукописный текст на немецком языке: «Путешествуя в дальней стороне, я помнил о тебе и привез тебе этот подарок». И подпись (для меня тогда неразборчивая). Был ли священник влюблен в Эмилию? Хотела ли Эмилия из-за него идти в монастырь? Я тогда об этом не думала, да и спросить никогда не посмела бы, даже позже, в морозные вечера нашей трудармейской жизни на Севере, когда мамины рассказы-воспоминания помогали нам выжить.

Вскоре служителя церкви перевели из Ротгаммеля в другой приход. Или он сам попросил перевода, избегая искушения, от греха подальше?

В один воскресный вечер после Рождества и Нового года, когда Эмилия шла домой с посиделок, ее догнал Николаус, младший брат Якоба, сватавшегося к ней два года назад. Николаус в потемках нашел ее руку и положил в нее несколько конфет:

– Мильхен, вот тебе конфетки, подсласти свои губки, может, скажешь мне сладкое словечко. Я хочу послать к тебе сватов, но прежде хочу знать, что не получу от тебя «корзину». Могу ли я надеяться? Ты ведь не опозоришь меня, как моего брата?

Николаус был, конечно, посимпатичнее Якоба, но…

– Нет, – сказала она парню. – Я ведь твердо решила: хочу в обитель. Это я Якобу сказала, это и тебе говорю.

2. Мариенфельд. Гольманы

По Манифесту Екатерины II каждой семье переселенцев было обещано 30 десятин[4] земли. Селить их планировалось отдельными хозяйствами – хуторами. Предписывалось даже, как использовать землю: сколько под пахоту, сколько под луга, для лесопосадок и т. д. Но наши предки не хотели жить хуторами. Еще до переезда, во время вербовки, родственные семьи группировались вместе и в России тоже хотели оставаться рядом, тем более в незнакомой стороне. Директора и представители канцелярии опекунства согласились с этим: ведь в России крестьяне тоже селились не хуторами, а деревнями.

Каждой общине отмерили положенный ей участок земли, прибавив еще «на вырост» – на случай ее увеличения при создании молодых семей и рождении «новых душ». Но наступало время, когда резервная земля кончалась, и молодоженам уже не из чего было нарезать наделы.

Колонисты не имели права самостоятельно выходить из общины: искать себе землю в другом месте без разрешения канцелярии влекло за собой потерю привилегий переселенца. И в 1801 году они послали к царю делегатов с прошением выделить им земли для создания новых колоний в Поволжье. Указом от 4 сентября 1802 года царь удовлетворил их просьбу, так начали создаваться уже дочерние колонии.

Царь Николай I (1825–55) подтвердил предоставленные еще Екатериной II привилегии колонистов, однако с корректировкой: теперь переселенцы, наравне с коренным населением, должны были платить налоги. Но от службы в армии они все еще были освобождены, что позволяло сохранять в хозяйстве каждую пару рабочих рук. С малолетства приученные к труду, полноценными работниками парни были уже в 16 лет.

В 1828 году крестьянин из колонии Галка по фамилии Бруннер поселился на берегу речки Мокрая Ольховка, вспахал целину и посеял пшеницу. Несколько лет его хозяйство было здесь единственным хутором под названием Шпатценхутор (у Бруннера была кличка Шпатц – воробей). Потом сюда стали переселяться жители из колоний Фольмер, Каменка, Гуссарен, Пфайфер, Ляйхтлинг, Гебель, Келер, Шук, Дегот. Теперь новоселы получали только по 14,5 десятин земли на семью. Они построили свою деревню на изгибе речки, впадающей в Иловлю, приток Дона. Здесь она была довольно глубокой и рыбной, а ближе к истоку мелела, местами ее можно было перейти вброд, и там обильно рос камыш.

– Камышом можно крыть крыши, – радовались новоселы.

В 1852 году контора управления колонистами в Саратове зарегистрировала этот поселок как Мариенфельд. В нем насчитывалось 105 семей, 55 хозяйств. Община имела 4339 десятин земли.

Когда именно семья Зейпеля (так одомашнивали распространенное имя Иозеп) переехала из села Фольмер в Мариенфельд, я установить не смогла. В документе Волгоградского областного архива (фонд № 299, дело № 375), любезно предоставленном мне мистером Тэдом Герк из Канады, в списке крестьян Мариенфельда десятой переписи населения 15 февраля 1858 года значатся несколько Гольманов. Одна семья – Петера Гольмана, другая – трех братьев Гольманов. Под номером 63 числится глава семьи Иозеп Гольман (21 год) и два его брата Михаэль (17) и Адриан (14). Какая же из этих двух семей – предки моего отца? Наши прадеды обычно называли первенца по имени отца или деда. Среди родственников моего папы не было мужчин по имени Петер, зато Иозеф, Михаэль и Адриан были в каждом поколении. Я знала лично несколько двоюродных братьев отца с такими именами. Отсюда заключаю, что искомым лицом является кто-то из этих трех.

Из того же документа я узнала, что в предыдущей, девятой, переписи 1850-го года три брата Гольманы числились под номером 41 в селе Фольмер. Когда и при каких обстоятельствах они остались без родителей, выяснить не смогла. В те годы случались сильные засухи, голод и болезни.

Предок Иозепа Гольмана (сорокасемилетний Михаэль Гольман, крестьянин из Хайльброна) приехал в Россию в 1766 году вместе с тридцатилетней женой Катариной и полуторагодовалым сынишкой Йоханнесом. Вместе с другими он основал в Поволжье колонию Фольмер. От канцелярии по делам переселенцев в Саратове он получил 150 рублей на покупку лошади, коровы, семян для посева и на питание. Упорный труд помог встать на ноги.

Обычно крестьяне переселялись на новые наделы ранней весной. Строили себе землянки и шалаши рядом с пашней. А после пахоты и сева начинали делать из глины саманные кирпичи для домов. Нужны были и помещения для скота. Но не всегда успевали возвести жилье до осени, тогда зимовали в землянках.

Мужчины плели из веток плетни, женщины резали на речке камыш и привозили его к месту стройки на запряженных волами повозках. Затем доставлялось несколько возов глины, и женщины, добавляя воду, солому и навоз, месили ее ногами. Из полученной смеси мужчины и делали кирпичи.

Когда из плетней были собраны стены хлева, их утепляли вязанками камыша, а потом женщины обмазывали их толстым слоем глины. Много дней приходилось им месить ногами массу, чтобы ее хватило и на кирпичи, и для обмазки стен. Такой процесс я видела в селе Мариенфельд еще в 1929–30 годах.

Люди старались, чтобы в жаркие летние дни успели высохнуть и кирпичи, и обмазанные стены строений. А надо было еще сено косить, картошку окучивать, поля с кукурузой и подсолнечником рыхлить. Женщины выполняли «легкую» работу: ворошили сено, сгребали его в копны, которые мужчины затем вилами укладывали в стога. И при всем этом женщины ухаживали за скотом, доили коров, готовили еду и не забывали переворачивать выложенные для сушки кирпичи. Одна работа подгоняла другую, и часто просто некогда было заниматься маленькими детьми. Это становилось обязанностью шести-семилетних дочерей. Матери же обедали, приложив младенца к груди, или одну ложку ребенку, другую – себе. Экономили секунды, чтобы управиться до наступления зимы.

В центре села жители оставили площадь для постройки кирхи: община будет расти, значит, церковь нужна большая, рассуждали они.

В округе было много дикого камня, из которого выложили фундамент для большого деревянного храма. Рядом возвели колокольню и установили массивный крест.

Три года строилась церковь, и по завершении в 1856 году ее освятили, назвав именем Святой Марии. В моей памяти запечатлелась картина: площадь посреди села, фундамент из полевых камней, перед ним – огромный деревянный крест, поодаль – колокольня. Это все, что я могла видеть в 1927–30 годах. Сам же храм сгорел во время Гражданской войны.

Село росло, в 1862 году здесь было уже 71 хозяйство. Три длинные улицы тянулись от берега речки вверх по склону. Многие мечтали жить в большом деревянном доме, но это чаще всего так и оставалось мечтой. Было полно забот в поле, каждый год распахивали дополнительную целину, увеличивая пашню. Почти без выходных, с рассвета до заката, – работа, работа, работа. Даже в религиозные праздники утром ходили в церковь, а потом, пообедав, ехали на поле пахать или сеять, косить или убирать урожай. Женщинам приходилось тоже включаться в полевую страду, а также месить глину, чтобы подновлять стены построек, выполнять всю работу по дому: доить коров, кормить свиней, кур, варить, стирать, – а еще рожать детей. Много детей…

Мариенфельд находился в 25 верстах от города Камышина, что возник в 1668 году на берегу Волги как казачья крепость Дмитриевск, позже переименованная по указу Екатерины II. Вскоре он превратился в заметный торговый центр на Волге. Со временем и немцы стали открывать в городе мастерские по пошиву одежды и обуви, пекарни, магазины, построили мельницы и большие хранилища для зерна. Колонисты из близлежащих сел привозили на местные базары свой урожай: пшеницу, картофель, подсолнечное масло, мясо. В городе жил уездный врач, тоже из колонистов. Но самим колонистам некогда было ехать к доктору, и у них были свои домашние средства – гусиный жир и гусиный помет, которыми они лечили простуду и другие недуги. То, что гусиный помет применялся как лечебное средство, я узнала недавно из телепередачи и сразу вспомнила, как моя бабушка Сузанна, даже ничего не прикладывая, просто рукой гладила мои царапины и приговаривала:

– Лечи, лечи, гусиный помет, к утру все-все, все-все пройдет. (Хайле, хайле, гензедрек, бис морген фрю ист аллее вег).

Но случались и несчастья, и серьезные заболевания, тогда все же приходилось ехать в город к врачу.

Однако возвратимся назад, в Мариенфельд.

Зимой у крестьян поменьше работы: только уход за скотом, ремонт сбруи, телег и другого инвентаря. У Штефана Мёллера был большой деревянный дом, он умел немного говорить по-русски, поэтому его уже несколько раз подряд выбирали старостой общины. Иногда зимними вечерами у него собирались односельчане – поговорить о делах, посоветоваться, узнать новости.

Стройному, сильному, с умелыми руками Зейпелю Гольману было 23 года. В церкви на богослужении не одна девушка тайком поглядывала в его сторону. Однако Зейпель уже знал, кто ему нужен. Катарине Лель, старшей дочери Каспара Леля, недавно исполнилось 18. Парень не раз видел ее прилежно работающей в поле и на огороде. К тому же со своими пышными темными волосами и выразительными глазами она была самой красивой девушкой в селе. И вскоре Йозеп Гольман и Катарина Лель отпраздновали свадьбу.

Женатого, работящего и потому всеми уважаемого Йозепа называли в селе Хаас-Зейпель. Это прозвище он получил еще семь лет назад: бойкий и ловкий, он в свои 16 выглядел взрослым, но был еще полон мальчишеского задора, любил подшутить над сверстниками. Поздней осенью и в зимние вечера темнело рано, однако зажигать лампу в доме не спешили: керосин дорогой. Комната освещалась огнем очага, на котором готовили ужин. Йозепа, как и его сверстников, после сделанной ежедневной работы на подворье не тянуло в дом, в тесноту и полутьму. А первый снег поднимал настроение: парни резвились на бодрящем морозе, мерялись силой, играли в снежки.

– Смотрите, заяц! – крикнул вдруг кто-то. Заяц пустился наутек, а Зейпель за ним:

– Я тебя поймаю!

Зайца он не поймал, но зато получил кличку Хаас-Зейпель – Зеппель-Заяц. Потом и всех его потомков называли Хаас-Зеппельс. (Буква «с» в конце означает множественное число – Хаас-Зеппели).

Десять лет семья Зейпелей жила в Мариенфельде. У них были хорошие урожаи. Правда, трижды – в 1853, 1855 и 1860 – после посева не было ни капли дождя, и тогда осенью собирали зерна не больше, чем высеяли. Но потом опять следовали урожайные годы.

В 1861 у Зейпеля родился первенец, назвали его Йоханнесом. А в 1864 появилась дочь Сузанна, моя будущая бабушка. За ней последовали дочь Барбара и сын Йозеп. Теперь у Зейпеля была большая семья и «три души» земли. Но снова три года подряд, 1864–1866, – неурожаи, голод, бескормица. Умирали старики и дети, скоту скармливали всю солому с крыш, продавать на базаре нечего, а платить налоги надо…

19 июля 1863 года, к 100-летней годовщине прибытия первых немцев-переселенцев в Поволжье, 16 предстоятелей немецких колоний писали царевичу Николаю Александровичу, находившемуся в это время с визитом в Саратове: «Сегодня исполнилось 100 лет, как наши предки впервые ступили на землю России… Под покровительством Твоего Царского Дома мы сохранили веру наших отцов, язык, обычаи…».

А в июне 1871 вышел указ царя Александра II о лишении немцев статуса колонистов и ликвидации ранее дарованных им привилегий. Отменили и их самоуправление. До этого немецкие переселенцы не были гражданами России, теперь они стали ее подданными и были подчинены управлениям местных уездов. В судах, в других государственных учреждениях им предписывалось отныне говорить только по-русски, делопроизводство в немецких колониях тоже перевели на русский язык. Так колонисты враз были поставлены практически в бесправное положение; вдобавок, не зная русского, они не могли даже защищать себя. Это был тяжелый удар.

А в 1874 году для них ввели еще и… воинскую повинность. Люди заволновались:

– Несправедливо! Царица Екатерина обещала нам самоуправление и освобождение от воинской повинности! Назад, в Германию, пока не поздно!

Многие задумались. Ведь целых четыре поколения трудились, чтобы освоить, окультурить пустые степи, работали с утра до ночи, не жалея ни себя, ни членов семьи. Перебрались, наконец, из глинобитных хижин в деревянные дома. И все это теперь оставить и уехать?! И снова начинать с нуля?

С другой стороны, тут – всё новые засухи, неурожай, голод, а теперь еще и отняли обещанные права. И воинская повинность…

Полные отчаяния, некоторые решились и в 1873–76 годах уехали через Германию в Бразилию. Там они выбрали для поселения просторы Панта Гросса, Пал Мейра, Лаппа. Свои селения строили по образцу немецких колоний на Волге. В 1889 году в них насчитывалось уже около шести тысяч немцев из Поволжья.

Но надежды не оправдались: почва оказалась еще беднее, чем на Волге, и для хлебопашества малопригодна. Многие двинулись дальше – в Аргентину, США, Канаду. Кто-то мечтал вернуться в Поволжье. А те, кто остались в Бразилии, переключились на выращивание кукурузы и фасоли, на свиноводство и овцеводство.

В конце 1870-х поднялась волна переезда немцев Поволжья, на этот раз в Северную Америку – в штаты Дакота, Небраска, Орегон, Канзас, Вашингтон…

В октябре 2004 года в Касселе (Германия) проводились Дни культуры поволжских немцев. На торжества прибыла и группа гостей из Аргентины. Там я познакомилась с Сильвестр-Мартином Предигером, чей дедушка в 1912 году выехал в Южную Америку из деревни Мариенфельд. Мы беседовали с ним на нашем родном мариенфельдском диалекте!

Но вернемся в 1877 год, в семью Хаас-Зейпеля. У него было три сына: Йоханнес, Йозеп-младший, Каспер. И две дочери: Сузанна и Барбара. В 1878 году родилась Катарина. Восемь душ насчитывала семья, и только «четырьмя душами» земли владела она. В 1878-м урожай был уже получше, но все же ниже среднего, и на продажу зерна не оставалось – всё шло на пропитание семьи. Но ведь нужно было еще уплатить налоги! Да и купить кое-что надо: жеребенок-двухлетка подрос, хомут нужен; еще один плуг, чтобы третьей упряжкой работать в поле. И сапоги – самому и старшему сыну. Ботинки жене. Нужен ситец, чтобы каждому по рубахе или платью, – старые-то совсем износились. Да и Сузанна подрастает, о приданом надо позаботиться.

Зейпель ломал себе голову: что же свезти на базар? Несколько мешков картошки, капусту, гусей, пару ведерных кувшинов подсолнечного масла. Когда наступят морозы – зарезать свинью, продать мясо. Мысли не давали заснуть…

В Камышине Зейпель, продав свой товар, отыскал сапожника Остертага. Братья Остертаги были известные мастера: один сапожных, другой – швейных дел. Что сработано Остертагами, то высшего качества. Их сапоги не пропускали воду, носились долго.

Пока мастер принимал заказ, мужчины разговорились, и Зейпель узнал, что старая повариха, служившая у католического священника, ищет себе в помощницы порядочную девушку из немецкой семьи. Повариха научит ее готовить, чтобы та через год-два могла заменить ее. И Иозеп Гольман решил: это как раз то, что нужно для Сузанны. И на приданое себе заработает. А дома матери помочь и нянчить младших может и Барбара – ей уже 11…

– Привезите свою дочь в следующий базарный день, – с радостью приняла предложение Зейпеля повариха.

Домой Зейпель приехал поздно, уже смеркалось. Восьмилетний Иозеп-младший поспешил отцу навстречу:

– Ну как, баббе[5], хорошо торговали?

Пока он распрягал лошадей и задавал им корм, подбежал и четырехлетний Каспер:

– Что вы мне привезли, баббе?

– Да кое-что привез, мой мальчик, – засмеялся отец. – Ехал вот по степи, а там заяц мне дорогу перебежал, я его догнал, и он мне отдал свой хлеб.

Сузанна в это время снимала с телеги поклажу, несла в дом и в кладовку, а Барбара помогала маленькому Касперу развязать хлебную котомку. (У каждого хозяина была такая котомка. Уезжая куда-нибудь – далеко ли, близко – брал он ее с собой с запасом еды, хлебом, салом. Говорили: «Когда уезжать – знаешь, когда вернешься – неизвестно»). Каспер, обрадованный, двумя ручонками ухватил гостинец – хлеб, по краям подмороженный и потому белый, словно в сахар обмакнули. Глазенки мальчика блестели от радости – ведь этот «заячий» хлеб был куда вкуснее, чем тот, который мать давала за столом к обеду!

(Я читала, что у русских привезенный с дороги хлеб называют Лисичкиным, у нас же он называется заячьим).

После ужина отец рассказал про свои дела в городе. Сообщил и про разговор с поварихой: кушанье для господ готовят не так, как крестьяне, этому надо учиться, и как подавать на стол – тоже. Повариха научит Сузанну всему.

– Ты можешь заработать себе и на приданое, – сказал отец Сузанне.

«О, Господи! Отдать ребенка в город! Да я и навещать ее не смогу!» – вздохнула мать, но возразить не посмела: муж – хозяин и знает, что делать.

Камышин был не так уж далеко, но Катарина туда даже на большие ярмарки не ездила: домашние хлопоты, хозяйство, маленькие дети. К тому же она была бы лишним грузом на подводе, лошадям и так тяжело тянуть воз с товаром. Да и по-русски говорить не умела, помочь мужу не могла. Уж пусть Зейпель берет лучше сына Йоханнеса с собой, чтобы тот научился и торговать, и по-русски говорить. А еще Зейпель ей рассказывал, что на базаре очень людно, шумно, и собирается народу больше, чем бывает у них в деревне на похоронах. Больше даже, чем на трех похоронах… Катарина и представить себе не могла, сколько там народу и какой стоит, наверное, страшный шум. А теперь ее дочь должна туда ехать…

– Боже, сжалься над нами! – вздыхала Катарина. – Девочке только 14 лет!

Но Зейпель прав: Сузанна заработает там денег, сможет купить себе хорошее приданое, а значит, у нее будут и хорошие женихи из зажиточных семей. Может, даже сын форштегера Мёллера. Они богатые, у них большой деревянный дом и полно скота. Тогда у Сузанны будет жизнь получше, чем у нее, Катарины, не придется всю жизнь экономить каждую копейку…

А Сузанну даже и не спросили, хочет ли она пойти на эту работу.

В следующее воскресенье Зейпель поехал в Камышин. Земля уже замерзла, но снега еще нет и на санях ехать нельзя. На этот раз он вез на продажу кувшин ароматного подсолнечного масла, несколько гусей, мешки пшена, кукурузы, картошки и муки. Впереди на возу, на сене, завернув ноги в одеяло, сидела Сузанна. На ней были ее лучшая, из овечьей шерсти, юбка, из-под которой при ходьбе виднелись связанные из разноцветной пряжи чулки в полоску, овчинный полушубок, а на голове платок из козьего пуха.

– Но-о-о! – подгонял Зейпель своих лошадей, будто боялся, что выгодную для его дочери работу перехватит кто-то другой.

Они рано приехали на базарную площадь, смогли занять хорошее место, быстро распродали товар. Потом оставили воз на постоялом дворе и отправились к дому священника.

Большой деревянный дом глядел на улицу четырьмя высокими окнами. Крытое парадное крыльцо, широкие ворота и калитка выкрашены темно-красной краской. Рядом с воротами – маленький домик в два окна на кирпичном чисто побеленном фундаменте. В нем жила повариха.

– Если за эту проволоку подергать, в домике зазвенит колокольчик. Повариха выйдет, отопрет калитку. У господ в городе двери и ворота всегда заперты, – объяснил Зейпель дочери.

– Кто там? – услышали они женский голос.

Зейпель ответил, и их впустили.

Узкий двор между двумя домами был вымощен камнями, чисто подметен. Кухарка повела их к себе, велела снять полушубки, угостила чаем с пирогом и стала рассказывать:

– Рано утром кофе и пирог должны стоять на столе, потому что патер идет к заутрене. Зимой мы ходим на базар только по субботам, а летом каждый день, чтобы покупать свежие овощи. Различать, какое мясо для какого блюда требуется, я ее научу.

Сузанна молча удивлялась: мясо есть мясо, разве для щей другое нужно, чем для супа с лапшой?

– Потом нужно готовить обед, – продолжала повариха, – суп и второе блюдо, а также десерт. На полдник свежеиспеченные булочки или пирог. На ужин опять что-нибудь другое. Вот, в общем, наша работа… Картошку она умеет чистить? А рыбу? Ну, ничего, я ее научу. У нас в городе кожуру с картошки срезают тонко: мы ведь картошку покупаем. В деревне и толстые очистки сгодятся, все равно скоту на корм идут… Но главное, чтобы девушка была честной и послушной. И чтобы без разрешения со двора ни шагу! Во-первых, она может заблудиться. А потом, всякое случается в городе… Ты согласна у нас работать? – обратилась она наконец к самой девушке.