Сага о немцах моих российских

У теперь женатого Георга вообще-то не было времени для книг, но зимой в праздники, когда работать было грех, он охотно брал этот журнал и читал вслух. Иногда заходили послушать соседи или родственники. Так всё больше рос его авторитет у односельчан.

Уже шесть дочерей было у Георга с Элизабет. Седьмым родился наконец сын. Но до очередного раздела земли он не дожил. Георг был удручен. Что делать, как прокормить семью из восьми человек? Старшие дочери с 11–13 лет уже работали в поле – бороновали, вязали снопы, ставили их в копны. Помогали на сенокосе и в огороде. Вязать чулки они учились с пяти лет (я тоже научилась вязать лет в шесть, и в трудные 1942–44 годы на Севере это мне очень пригодилось). А ковры, к которым в семье все прилагали руки, Георг отвозил зимой на базар.

В районном центре Диттэль по субботам базар был круглый год. Колонисты из соседних сел приезжали, чтобы купить лопату, топор, свечи, нитки или пуговицы, да и свой товар продать. Но осенью они ездили на ярмарки в дальние селения, даже в большое немецкое село Зельман, расположенное в семидесяти верстах на левом, луговом берегу Волги. Приходилось переправляться через большую реку, зато там можно было купить и продать быков, коров, лошадей. Иногда ехали в город Саратов. Там колонисты – аптекари, врачи, портные, пекари, ювелиры – построили целую улицу: Немецкую. Немного ближе, на правом берегу в большом селе Бальцер, тоже устраивались ярмарки. Тут сбывались излишки зерна.

У Георга зерна для продажи не было, но сделанные своими руками ковры, шубы, вязаные юбки у него покупали охотно. На вырученные деньги Георг приобретал нужные в хозяйстве товары: плуг, хомут, железные грабли, лопаты и цветастые ситцы на платья.

Однажды он купил в Бальцере большой, 1,5x1,5 метра, фабричный шерстяной платок в крупную клетку. Осенью, когда полушубки надевать еще рано, женщины накидывали такой платок на плечи, идя в церковь. Демисезонных пальто у колонистов тогда не было. Элизабет обрадовалась красивому подарку, но тут же укорила мужа:

– Столько денег израсходовал! А нам надо копить на новый дом. Я уж не знаю, где стелить детям постели…

Такой же платок был и у моей мамы. В 1933 году, когда у нас каждая копейка была на счету, мама сшила мне из него зимнее пальто.

Рассказывали, что один колонист выписал из Германии механические ткацкие станки и открыл в селе Бальцер ткацкую фабрику, где изготавливали не только теплые шерстяные шали, но и хлопчатобумажные ткани. Колонисты привозили с ярмарки сарпинку[3] для праздничных платьев женщинам; глиняные горшки для молока, ведерные – для подсолнечного масла. Подсолнухи росли тут хорошо, и в каждом селе была маслобойка. Свекла, красная и белая, тоже давала хороший урожай. Белая шла на корм скоту, а из красной варили сладкий сок. Размельченную свеклу отжимали на прессе, сок уваривали в медных тазах на медленном огне до густоты и тоже хранили в ведерных глиняных горшках. Это было лакомство. На сахар денег не тратили.

С ярмарки привозили прялки своим взрослеющим дочерям. У каждой должна была быть прялка в приданом.

Поездка на ярмарку – большое событие, она занимала обычно два-три дня. Для поездки колонисты собирались на трех-четырех подводах. Им приходилось ночевать на постоялом дворе какого-нибудь села, чтобы покормить лошадей, дать им отдохнуть. Брали с собой еду на три-четыре дня: хлеб и сало. Лучше взять больше, а вдруг задержка? На постоялом дворе мужчины оставались на своих возах с грузом, женщины (если им случалось путешествовать) ночевали в избе. Таких дворов было много в немецких поселках по пути в Бальцер, Зельман, Саратов.

Но иногда колонисты ночевали и в степи. Тогда было твердое правило: распрягали лошадей и, стреножив, пускали пастись, а телегу разворачивали дышлом в ту сторону, откуда ехали, чтобы утром знать направление, куда следовать дальше. В такую поездку зимой поверх полушубка надевался еще и овчинный тулуп до пят с большим воротником. Если воротник поднять, он был выше головы и надежно укрывал в бурю от снега и мороза.

Нечасто колонисты брали с собой на ярмарку жен. Обычно их сопровождал один из подрастающих сыновей, чтобы мог научиться выгодно продавать свой товар и выгодно покупать необходимое семье. Георг Аппельганс брал с собой обычно ту дочь, которая была на выданье, чтобы она сама выбрала ткани для своего приданого – на занавески к кровати, на наволочки. Георг охотно доставлял своим дочерям радость такой поездкой к большой реке, на которой плавали пароходы величиной в три или четыре дома. Там можно было купить и рыбу. Сушеную, копченую, свежую, а зимой – мороженую. Рыба в Ротгаммеле была исключительной редкостью (даже во время моего детства). Она стоила дорого, а колонисты берегли деньги, старались обходиться тем, что давало их собственное хозяйство.

Наконец Георг и Элизабет собрали столько денег, что смогли начать постройку нового дома. Я хорошо помню этот дедушкин дом, деревянный, на высоком фундаменте из дикого камня. Четыре окна на улицу и два во двор. Семь ступенек вели на небольшую полуоткрытую веранду под общей с домом крышей. Далее дверь в просторное помещение. Здесь у окна стоял большой стол, за которым обедала вся семья и на котором кроили платья и шубы. Около него – длинная скамья, другая такая же обычно стояла в сторонке у стены, и когда семья садилась обедать, ее придвигали к столу. Была еще маленькая комната родителей и другая комната, где все вместе спали дочери.

В конце веранды – кладовка, а из нее – лаз в погреб. Его стены выложены обожженным кирпичом. Если стоять на улице лицом к подворью, то дом располагался по правую руку. За ним, по правой же стороне, находился сарай, без стены со стороны двора. В нем ставили телегу, на вбитые в стену колья вешали сбрую, хомуты, косы, грабли и другой инвентарь. В аккуратной поленнице лежали дрова. Здесь же был лаз в другой погреб, побольше. В него осенью по желобу из досок опускали картошку и свеклу.

В дальнем конце двора – коровник, конюшня, овчарня и свинарник. Между этими строениями была калитка, ведущая на задний двор и дальше – на огород, и еще дальше – в сад, хотя несколько фруктовых деревьев трудно назвать садом.

Но вернемся на исходную позицию: встанем лицом к подворью. По левую руку рядом с воротами стоял первый глинобитный домик Георга с одним окном на улицу и одним окном во двор. После постройки большого деревянного дома в одной половине старого оборудовали летнюю кухню, в другой – кладовку. Летом на кухне готовили еду, тут же и обедали. Раз в неделю здесь пекли хлеб. Когда поспевали фрукты, мать в еще горячую после хлеба печь ставила противень с яблоками, грушами, вишней. А позже, осенью, и красную свеклу. Запеченные таким образом фрукты и свекла были лакомством того времени. Сахар, а тем более конфеты, не покупали.

В кладовой хранили муку, молоко, масло и другие продукты. Я помню обитую жестью дверь этого помещения и его прохладу даже в летний зной. За этим домиком, прямо на границе с соседним двором, выкопали колодец. К вороту прикрепили длинную цепь с ведром. Чтобы каждый из соседей мог брать из него воду со своего подворья, к вороту приделали рукоятки с обеих сторон. Колодец плотно закрывался деревянной крышкой. За колодцем лежал большой чурбак, на нем рубили дрова, сухие ветки и хворост для топки.

Деревянный дом, высокие двустворчатые ворота и калитка были украшены резьбой и выкрашены желтой краской. На улице у забора стояла скамья, где вечерами собирались мужики, курили трубки, беседовали о том, о сем. Но вот со двора раздавалось позвякивание подойника, который мыла Элизабет, и это означало, что близилось время ужина. Заслышав знакомые звуки, Георг говорил:

– Ну, до завтра, мужики, у меня еще дела…

Шесть уже подросших дочерей было у Георга и Элизабет, но все еще только один надел земли. Из-за постройки дома появились долги, и хозяин мучительно искал выхода. Земли бы побольше, тогда сеять можно было бы больше, и зерна больше продать… Вот у Ханэса Кайзера пятеро сыновей – малые еще, не работники, а землею уже наделили. Он, Ханэс, даже обработать ее всю не может.

Пошел Георг к Ханэсу, договорились: Ханэс уступит Георгу два надела своей земли на два года, а Георг за аренду зерном заплатит. Ударили по рукам. Тогда этого было достаточно, ибо сдержать слово было делом чести.

Следующей весной Георг нанял поденщика на несколько дней полевых работ – пахать и сеять. Бороновать и на покосе, как и раньше, помогали дочери. В 1892 году выдался хороший урожай, и Георг смог продать пшеницу на базаре. Радовалась вся семья.

В марте 1893 года родилась седьмая дочь, ее назвали красивым именем Эмилия. А в 1895 году на свет появилась Христина, восьмая дочь. Семья росла, расходы тоже.

К этому времени старшая дочь уже была на выданье.

Отцы говорили своим сыновьям:

– Паулина – неплохая невеста для тебя. Она из хорошей семьи, сложена крепко, на всех крестьянских работах от отца не отстает!

Вскоре Иоганн Паскаль прислал сватать Паулину. Его приняли в семью зятем. Обычно парень, вошедший в семью невесты, был бесправен, как работник у хозяев. Почему Паскаль согласился на такое, не знаю. Возможно, Георг уговорил его, ибо работников у Георга, кроме дочерей, не было. Можно предположить, что Иоганн как мужчина сделал много для благополучия Аппельгансов и развития хозяйства.

В 1929 году Иоганн, давно уже живший отдельно, отсудил у Георга этот большой деревянный дом. Он доказал, что целых два года был у тестя в бесплатных работниках. А в те годы, с новыми правами бедняков и поденщиков, советский суд разбирался в таких вопросах быстро. Он присудил Паскалю все подворье Георга. Георгу и Элизабет, оставшимся к тому времени вдвоем, пришлось переехать в маленький глинобитный домик Паскаля, а тот со своей семьей въехал в жилище тестя. Старик Георг не перенес несправедливости и от горя вскоре умер.

Забегая вперед, скажу, что у Паскаля в 1931 году при раскулачивании отобрали все хозяйство, и его со всей семьей сослали на север, в Котлас. Много прошений пришлось ему написать, пока он смог доказать: дом этот ему достался потому, что он был работником в семье тестя. После двух лет ссылки его реабилитировали, разрешили вернуться в Ротгаммель – в тот деревянный дом. Все остальное из его хозяйства было уже имуществом колхоза. Семья Иоганна Паскаля жила в этом доме до 1941 года, до депортации всех поволжских немцев в Сибирь.

Элизабет воспитывала дочерей скромными и работящими. Свободного времени у них было мало. Но зимними вечерами они иногда собирались со своим вязанием у одной из подруг. Приходили парни, рассказывали сказки или веселые истории, все вместе пели народные песни. Иногда в праздники, когда работать было грех, танцевали. Но надо было знать, когда следовало расходиться. Если парни не ретировались вовремя, отец выглядывал из своей комнатки и говорил как бы невзначай:

– Ребята, когда будете уходить, не забудьте за собой калитку плотно закрыть…

Иной отец говорил более конкретно:

– Ребята, отнесите-ка ваши шапки домой, а потом можете тут продолжить…

Этого было достаточно, чтобы молодежь поняла, что ей пора: ведь завтра опять вставать чуть свет.

Иногда в зимние вечера девушки собирались гадать. Садились вокруг столика, сработанного без единого железного гвоздя, клали руки на столешницу и спрашивали:

– Столик, столик, скажи нам правду: придут сваты к Мальхен?

Все, затаив дыхание, прислушивались. Столик приподнимал один свой угол и топал ножкой. Мальхен, покраснев, упрекала подруг:

– Да ну вас, вы сами это делаете, столик приподнимаете!

А подруги отнекивались:

– Что ты, что ты! Смотри: наши руки даже не пошевелились.

А когда спрашивали, например, через сколько дней или недель придут сваты, столик топал два или три раза.

Смех, шутки…

Об этом рассказывала мне моя мама, Эмилия Гольман (Аппельганс), в морозные зимние вечера в ссылке на Енисее. Эти воспоминания помогали нам в трудармии на короткое время отвлечься от суровой действительности, от голода, унижений и тоски по нашей родине. Это были воспоминания о годах молодости, о родных, разбросанных по всей большой Сибири. На основе этих маминых рассказов я сегодня могу написать многое о нравах моих предков, о том, как они жили, трудились, отдыхали в давние теперь годы на родной Волге.

Уже в первые два-три года жизни в Поволжье немецкие колонисты из полевого камня строили в своих поселках церкви, хотя многие семьи еще ютились в землянках и глинобитных домиках. В чужом краю, на новой родине, церковь наравне с семьей была хранительницей веры, культуры, родного языка и обычаев. И от священника многое зависело. К Рождеству разучивали рождественские песни не только дети в школе, но и молодежь после богослужения. Священник разыгрывал с молодежью небольшие сценки на тему Рождества Христова. И если в рождественский вечер в церкви с балкона доносилось «Радуйтесь, ваш Спаситель родился, идите, поклонитесь ему, в хлеве лежит он на соломе», вся община слушала, затаив дыхание.

Наверное, от матери своей переняла Анна-Мария ангельский голос, брала самые высокие ноты. Учитель Крайнер не мог оторвать глаз от красавицы, не мог наслушаться ее пением.

Едва управились Георг и Элизабет с приданым для Паулины и со свадьбой старшей дочери, как он прислал сватов сватать их вторую дочь, Амри. И семнадцати или восемнадцати лет Анна-Мария стала его женой. А через несколько лет Крайнеры с тремя детьми уехали под Одессу, в немецкое село Иозефсталь, где они потом открыли большой магазин, в котором можно было купить все от иголки до сельскохозяйственной машины.

Но вернемся к семье Георга и Элизабет с еще не повзрослевшими дочерьми.

Пол в доме Георга Аппельганса был из толстых половиц, некрашеный. По субботам его терли коротким голиком (веником из голых прутьев) так, чтобы половицы светились желтизной, словно одуванчики.

В праздники, когда ожидали гостей, взрослые дочери или молодая хозяйка приносили с песчаной горки крупный желтоватый песок и тонким слоем рассыпали по полу. Это было очень практично: уличная грязь от сапог не втаптывалась в половицы. Иная выдумщица выводила песком цветочный орнамент. От крыльца до калитки тоже сыпали песок, но это в особых случаях. Обычно же двор и улицу перед домом чисто подметали каждое утро сразу после выгона скота. А зимой снег отгребали от крыльца и делали широкие дорожки ко всем надворным строениям. Ступеньки крыльца подметали так чисто, что на них не оставалось ни снежинки, будто и снега кругом нет.

В 1901 году Элизабет Аппельганс родила девятую дочь – Бригитту. Большая семья была у Георга и Элизабет, но теперь она стала уже убавляться: дочерей одну за другой стали сватать. Родителям оставалось только успевать готовить приданое. Каждой – корову, десяток овец, гусей и кур. Каждой прялку, да платье праздничное, чтобы в церковь ходить, да шубу из овчины и… сундук.

Ох уж этот сундук! Гордость каждой невесты. Их мастерили столяры села, обивали украшениями из дерева и рисовали масляной краской цветы или орнаменты. Особо гордились внутренним замком. В каждой деревне был свой мастер-кузнец. Он не только лошадей подковывал, но и делал многое для хозяйства: тяпки, лопаты, и… замки. Особо искусные мастера делали замки для сундуков с мелодичным звоном, для каждого – своим. Когда девушка на выданье отпирала свой сундук, вся семья собиралась послушать «музыку», замирая в восхищении. Иногда младшая сестренка просила невесту:

– Открой, дай послушать музыку.

Невеста не всегда исполняла просьбу:

– Нечего без дела открывать, еще испортится.

Люди привыкли бережно относиться к вещам.

Завтракать, обедать и ужинать вся семья собиралась вместе за большим столом. Элизабет ставила на стол две-три глиняные миски с супом и мясом, галушки или картофельное пюре с тушеной капустой. Одна из дочерей брала из плетеной корзинки, висящей рядом с полкой для посуды, деревянные расписные ложки, раскладывала их перед каждым. Затем все члены семьи, стоя, вслух повторяли за отцом молитву. Потом мать брала в левую руку каравай, ножом в правой руке совершала над ним крестное знамение и только после этого отрезала каждому по ломтю. Когда кто-то съедал свой, отец спрашивал: тебе еще? – и отрезал ему кусок хлеба. Суп ели из общей миски. Такой порядок за столом я видела в детстве еще в 1929–30 годах в семьях родственников.

Даже взрослые сыновья, уже женатые, но живущие с родителями, не смели нарушать это правило. Родителей слушались, уважали. А хлеб берегли как святыню, каждую крошку. Его нельзя было ронять на пол, на землю – грех. И это не скупость, а уважение к хлебу, доставшемуся тяжелым трудом.

В доме, в большой комнате, был святой угол. Здесь на стене висели изображения Божьей Матери и Иисуса в терновом венке. На маленьком столике, покрытом красивой скатертью и украшенном самодельными цветами из цветной бумаги, стояло распятие, сосуд со святой водой, лежали молитвенники. Вечером перед сном сюда собирали детей на молитву. Мать благословляла их, брызгая святой водой, все благодарили Бога за прошедший день. В молитве упоминали души умерших родственников и тех, кто в данный момент был вдали от семьи (в отъезде или на войне). Просили здоровья для всех членов семьи. Сегодня я понимаю, какое большое воспитательное значение имели эти упоминания о предках, об их жизни и благодарность за их труд. Чувство принадлежности к большой семье, к общине воспитывало стремление к добру и взаимопомощи. Хотя сейчас я думаю, что та строгость по отношению к взрослым детям в какой-то мере и подавляла их инициативу.

С годами рос авторитет Георга. Росло уважение к нему сельчан. Когда пришло время выбирать нового старосту церковной общины, выбрали его. Он был справедлив, трудолюбив, бережлив, читал журнал «Церковный календарь» и к нему всегда можно было обратиться за советом. Его дочери слыли в селе завидными невестами. Даже среди зажиточных крестьян многие почитали счастьем сосватать своему сыну одну из дочерей Аппельгансов, поэтому у девушек не было недостатка в женихах, и скоро шестеро из них покинули родительский дом.

Число помощниц у Георга уменьшилось. В семье остались Эмилия, Христина и Бригитта. Как и прежде, он арендовал еще два надела земли. Для весенних полевых работ и на время уборки урожая нанимал на несколько дней работника. Все остальное Георг делал сам с младшими дочерьми – шестнадцатилетней Эмилией, пятнадцатилетней Христиной и девятилетней Бригиттой. Они бороновали, рыхлили тяпками землю кукурузных, подсолнечных и овощных полей, ухаживали за огородом, работали на сенокосе, вязали снопы, возили сено, складывали его на сеновал.

В 1905 году в России росли недовольства крестьян и рабочих коренного населения, а политики ловко направляли гнев народа на «виновников» – немецких колонистов. При царе Александре III был провозглашен лозунг «Россия для русских», немецким колонистам было запрещено говорить в общественных местах на родном языке, а также упразднено самоуправление в немецких селах. Многие колонисты, недовольные таким ущемлением прав, уехали в Южную Америку. Среди них был и Йохан Дистель с женой Элизабет и детьми – полуторагодовалым Йоханом и шестимесячным Францем. Моя мама никогда не рассказывала, как прощались с сестрой перед ее отъездом, но в своих молитвах всегда их упоминала, просила для них у Бога здоровья и благополучия. В Бразилии было много необжитых земель, и переселенцы – немцы с Поволжья – снова надеялись на лучшую жизнь впереди. Элизабет Дистель (Аппельганс) писала письма родителям два раза в году – к праздникам Рождества и Пасхи.

Портняжным делом семья Георга занималась только зимой, и шло оно неплохо. Часто родители беседовали, размышляли о том, кто же будет продолжать их ремесло. И приходили к выводу, что Эмилия – самая способная, самая искусная в этом деле. Еще будучи пяти-шестилетним ребенком, она, сидя под столом, из обрезков, упавших на пол, мастерила себе и младшим сестрам куклы и одежду для них. Часами шила их, играючи.

– Она способная! – восхищались мать и отец.

Колонисты к тому времени стали жить уже лучше, с ярмарок привозили не только простой ситец и сатин, но и сарпинку, кашемир для праздничных платьев и добротное сукно на теплую зимнюю верхнюю одежду для женщин, называемую в народе гейш. Для пошива такого одеяния нужно было учиться у портного-профессионала. И семья решила послать Эмилию к такому мастеру: на ярмарке Георг узнал, что в Саратове есть целая немецкая улица, где колонисты имеют свои мастерские и берут учеников. Георг отыскал подходящую мастерскую. Договорились, что за плату в три рубля серебром Эмилия будет жить в доме мастера, учиться крою и пошиву простой одежды.

– Пока беру на один год, посмотрим, насколько ловка твоя дочь, – заключил сделку портной.

Моя мама часто рассказывала и при этом подчеркивала, что плата вносилась не бумажными рублями, а серебряными, серебро было устойчивой валютой.

– Боже мой, дочку так далеко от дома на чужбину увезти! – причитала Элизабет.

– Мы же вместе с тобой решили, и жить она будет у наших земляков-немцев, – успокаивал жену Георг.

– И что ей там за еда достанется? – не унималась Элизабет.

– Мы ей с собой соленый окорок, картошку и муку дадим. На первое время хватит, а к Рождеству еще привезу, – продолжал успокаивать отец.

В марте 1912 года Эмилии исполнилось 19. А ранней осенью, после уборки урожая, Иозеп, сын Филиппа, послал сватов к Аппельгансам засватать Эмилию за своего старшего сына Якоба. Но Эмилия наотрез отказалась выходить замуж: она заявила о своем желании уйти в монастырь.

Георг и Элизабет размышляли: может быть, ей просто Якоб не нравится? В то время родители детей не спрашивали: любит-не любит. Но все же понимали: какая-то симпатия между молодыми должна же быть! А семья Филиппа очень большая, и идти в нее снохой – значит быть Золушкой. Конечно, у старшей снохи в семье со временем будет больше прав, чем у последующих. Она будет правой рукой хозяйки и будет командовать женами младших сыновей. С другой стороны, старшему сыну могут через три-четыре года выделить отдельное хозяйство. Тоже неплохая перспектива.

Так рассуждали родители Эмилии, взвешивая все «за» и «против». Но Эмилия снова и снова повторяла: она хочет в монастырь, посвятить свою жизнь Богу, ему одному служить.

– Это результат проповедей молодого священника! – заключили отец и мать.

Все дочери Элизабет охотно пели и в церковном хоре, и народные песни на посиделках, но только две из них – Амри (Анна-Мария) и Эмилия – унаследовали особенно красивые, ясные, чистые и звучные голоса. Они могли брать самые высокие ноты. Анна-Мария давно не жила в Ротгаммеле, но подросла Эмилия, и молодой священник теперь ей поручал исполнять партию ангела во время рождественских праздников.

– Голос певчий – это дар Божий, – говорил он, – его надо беречь для восхваления Бога.

Других певчих церковного хора эти поучения не очень впечатляли. У Христины, всего на год младше Эмилии, имелось другое мнение: к чему такие запреты? У нее был веселый нрав. Шутки, остроты так и сыпались из нее. Выйдя за порог церкви, она тут же запевала веселую «уличную» песенку. И вечером, во время дойки, пела в полный голос. Эмилия же вела себя тише, скромнее. Она берегла голос для песен в храме. А работая в поле и на огороде, часто внимательно рассматривала разные цветочки, травинки и удивлялась: как Бог создал такую красоту! Каждую былинку она находила красивой, достойной восхищения. Для крестьянской дочери она была необычной. Возможно, поэтому не видела радости в перспективе стать снохой, хотя бы и старшей.

Все уговоры сватов в тот знаменательный вечер оказались тщетны: Эмилия осталась непреклонной. А когда отец на следующее утро вышел на улицу, он остолбенел – ворота дома были измазаны дегтем. Сделал это обиженный Якоб, потому что Эмилия отказала, «дала ему корб» – «корзину» – как говорили тогда в немецких селах. Позор!

В то время измазанные дегтем ворота означали, что девушка не сохранила свою невинность. Не всегда это было так. Но оскорбленный отказом жених таким поступком пытался воздействовать на свою избранницу, добиваясь ее согласия все-таки выйти за него из боязни, что после такого бесчестья к ней никто больше не будет свататься.

Георг сразу же снял обе створки с петель, унес во двор под навес и убрал на улице все следы злого поступка отвергнутого жениха.

В то утро Эмилия стояла на коленях в переднем (святом) углу, молилась и со слезами заверяла мать, что она не заслужила такого оскорбления. Никто из парней их села ей не мил, никогда она ни на одного из них не заглядывалась, ни с кем не заводила дружбы. И все повторяла:

– Хочу в монастырь, в монастырь!

Она просила отца незамедлительно узнать, где есть католическая обитель. Но у ее родителей были другие планы: Эмилия должна серьезно учиться портняжному делу, возможно, она будет им, родителям, поддержкой в их старости – сыновей же у них нет.