Демидовы. Пять поколений металлургов России

Хороший кузнец был истинным носителем прогресса. Ему, кроме ковки и сварки, были доступны технологии пробивания отверстий, кручения, клепки, закаливания. В кузницах было полного разнообразного инструмента: молоты, наковальни, клещи, ломы, кочерги, всяческие литейные и прочие приспособления. Кузнец пользовался не меньшим уважением, чем хороший лекарь, тем более что он подчас занимался и врачеванием. Именно – стоматологией. Когда зубную боль терпеть уже было не в мочь, а травки и заговоры не помогали, народ, как к последней инстанции обращался к кузнецу. Подходящие клещи у него были, силы – не меряно, поэтому процесс удаления больного зуба обычно проходил довольно быстро.

Многие кузнечные изобретения приводили к настоящим техническим революциям. Созданный по оружейной технологии сварной топор, считавшийся вообще одним из сложнейших бытовых орудий, позволил строить дома из рубленых бревен, ибо с его помощью свалить дерево можно было в три раза быстрее, чем с помощью топора медного и в десять раз быстрее, чем топором каменным. Склепав несколько листов железа в котел, кузнецы значительно облегчили женский труд, позволив им за один прием готовить большее количество вкусной и здоровой пищи. Закрутив квадратный железный пруток, кузнецы изготовили первые винты, а заточив тонкий пруток и загнув противоположный его конец – первые гвозди. Вряд ли надо говорить, какое значение имели эти изобретения. Плуг, серп, коса, все эти кузнечные продукты позволяли многократно облегчить сельскохозяйственный труд, а значит – многократно поднять его производительность. Изготавливали кузнецы и специальные наковки для мельничных жерновов, а по некоторым сведениям, отдельные специалисты могли даже сварить целый жернов, только вот секрет их работы сейчас утерян.

Чем более высокими становились кузнечные технологии, тем больше разделялись мастеровые по специализации. Серповики производили косы, серпы, прочий острый сельхозинвентарь. Секирники – тесла, топоры, долота, мотыги лемеха, сошники. Ножники – ножи и ножницы. Инструментальщики – напильники, резцы, зубила, клещи, сверла. Оружейники – мечи, сабли, кинжалы, боевые топоры, пики, прочее холодное оружие. Стрельники специализировались на стрелах, которых насчитывалось, для разных целей, 18 основных типов. Бронники изготавливали кольчуги и крепящиеся к ним, защищающие грудь и шею, пластины «брамницы». Щитники, как несложно догадаться, делали прочные, удобные и относительно легкие щиты. Еще были гвоздники, удники (рыболовные снасти), булавочники, колечники, уздники, весовики, замочники, медники (самовары), сковородники, котельники, часовщики. Кроме того, на кузнецов работали еще и смежники: молотобойцы, угольники, железники (читай – рудокопы), укладники (специалисты по изготовлению «уклада» – качественной стали и булата).

Конечно, специализации такие проявлялись в крупных населенных пунктах, в которых кузнецов было много, целые слободы. Деревенские кузнецы были универсалами, а вот городские – по большей части, специалистами все более узкого профиля. Конечно, сковать гвоздь мог каждый, но у гвоздника для этой цели был и специальный инструмент, и наиболее подходящий материал, и секретные знания. Соответственно, гвозди у него были дешевле и качественнее, чем у конкурентов.

Постепенно специализация стала проявляться и по более широкому, территориальному принципу. Так, город Павлово на Оке славился своими ножами, ножницами и прочим производственным инструментом, Холмогоры – замками, как врезными, так и навесными. Но верхом кузнечное искусства считалось, и считалось по праву, искусство оружейное, процветавшее в Астрахани и в Туле.

Но все это касается почти исключительно мелкого, почти кустарного промысла. Крупной металлургии, так, чтобы на государственном уровне, в России не существовало вплоть XVII века. Доброе железо приходилось покупать в Швеции, поэтому оно называлось «свейским». Правда, по данным Карамзина[10], еще при Иоанне III[11], в 1491 году поисковая группа рудознатцев, как тогда называли геологов, нашла в бассейне реки Печеры месторождения медных и серебряных руд. Расположенное в 3500 верстах[12] от Москвы и занимавшее территорию в 10 верст длиной, оно было очень богатым. Узнав о том, что у него теперь есть свое серебро, царь весьма обрадовался и похвалил группу поисковиков, в которую входили два русских подданных, Андрей Петров и Василий Болотин, и два немца, Иван (по всей видимости, Иоганн) и Виктор. С этого времени российские монеты уже чеканились из собственного серебра. Но это, можно сказать, был единичный случай, до новых месторождений уже дело не пошло. Специалистов по промышленной выработке металлов у нас был так мало, что даже те же деньги у нас печатали итальянцы. Доходило до того, что они на наших российских монетах вырезали свои имена. На многих деньгах, отчеканенных во времена Ивана Грозного[13] можно просчитать имя Aristoteles, принадлежащее приглашенному царем из-за моря архитектору, занимавшемуся у нас по совместительству еще и деньгопечатанием.

В 1571 году первый русский реформатор Иван Васильевич Грозный пытался как-то справиться с дефицитом металла, и даже спорил со шведским королем из-за какого-то приграничного рудника, но спор этот так ни к чему и не привел. Лишь в 1628 году первый царь из династии Романовых, сын боярина Федора Романова, ставшего впоследствии патриархом Московским Филаретом, Михаил Федорович велел построить на реке Нице в Тобольской губернии первый государственный рудный завод. А негосударственных заводов тогда в принципе быть не могло. Любое крупное предприятие считалось автоматически собственностью государя, а человек, его построивший и содержавший, был в лучшем случае чем-то вроде арендатора. Да и государственные заводы представляли собой те же кузни, только несколько больших размеров. Просто потому, что собственных промышленных металлургических технологий, в отличие от той же Швеции, где крупные предприятия лили металл уже многие века, у нас не было, а ко всему заграничному, вплоть до Петра Алексеевича, в России относились с большим подозрением. Вот и строили наши деды для себя кузницы обычные, а для государства – такие же, только в масштабе десять к одному. Такое положение сохранялось до середины XVIII века.

Одним из крупнейших уральских государственных заводов был железный завод, построенный в 1669 году Дмитрием Тумашевым[14]. Вот как он описывался в посланном царю воеводой отчете: «В бору поставлен двор, а на дворе изба. Да против избы домница рублена, а в ней три горна, а позади домницы кузница, а в ней два горна и две наковальни, шесть молотов больших и малых, девять клещей, один осушник железный, четверо мехов, пять кирок и пять топоров, клещи большие домнишные, ножницы большие, чем режут железо и медь. А железные руды от двора его Митькина в бору. Первый вал в полуверсте. Длина тому валу 17 сажен[15] (36 метров, – В. Ч.), поперек 8 сажен с четвертью, в глубину пол-аршина[16]. А вынуто из того валу руд на железное плавление 6 сажен. Другой вал от двора в версте, а в длину 18 сажен, поперек 2 сажени без аршина, в глубину пол-аршина, а вынуто из того валу руд на плавление 8 сажен. В третьем месте, верстах в полуторах, мерою будет 6 сажен, поперек сажен с лишком.

Как-то более-менее по-государственному металлургия начала развиваться лишь в царствование Тишайшего царя Алексея Михайловича[17]. Тут уже в сборниках документов мы видим прямые царские распоряжения, «Наказ Дьяку[18] Василию Шпилькину, отправленному для отыскания серебряной руды на Канином носу[19] на Югорском шаре[20] и близь реки Косвы[21]» (1661 год), указание двинскому воеводе думному дворянину Ивану Чаадаеву «о всевозможном вспомоществовании Полковнику Густаву фон Кампену[22], отправленному для сыску различных руд по вине» (1666 год), грамота воеводе Василию Самарину в село Кевроль, под Архангельском, и на реку Мезень «о всевозможном вспомоществовании отправленным из Москвы для сыска в тех местах серебряной и других руд, рудознатцам Князьям Милорадовым и Стрелецкому Сотнику Некрасову»(1671 год), отчеты воевод о ходе поисков и разработок, челобитные местных рудознатцев. О том, какое большое значение царь придавал «исканию руд» можно судить уже по тому, что занимались ими не простые люди, а дорогущие западные специалисты и даже князья. Полномочия им давались самые широчайшие. В грамоте, данной тем же князьям Милорадовым, было сказано:

«По нашему Великого Государя указу посланы с Москвы рудознатцы князь Богдан да князь Степан Милорадовы, да сотник стрелецкий Клим Некрасов, а с ним два человека стрельцов, для сыску на Кевроли и на Мезени серебряной и иных всяких руд. И как к тебе ся наша Великого Государя грамота придет, а рудознатцы князь Богдан да князь Степан и сотник с стрельцами в Кевроль и в Мезень приедут, и ты б, дав им по подорожной подводы, отпустил в те места, в которых всяких чинов люди при тебе и при прежних воеводах признавали какие руды, и тех людей, которые те места знают, послал с ними, и велел им рудознатцам указать и в иные места, где они искать похотят, ездить им велел, и к рудокопному делу велел им давать работников всяких, и железных и деревянных снастей, сколько чего им будет надобно, безо всякого задержания, чтоб у них тому делу ни за чем ни где мотчания не было, и всякое вспомогательство им во всем чинил. А будет они учнут к нам, Великому Государю, писать, и ты бы те их отписки посылал к Москве наскоро. И в котором числе он князь Богдан с сотником и с стрельцами в Кевроль и на Мезень приедут, и в которые места их ты отпустишь, и что у них учнет делаться: и ты б о том писал к нам, Великому Государю, а отписки велел подавать в приказ наших Тайных Дел дьяку нашему Федору Михайловичу».

Тогда же, при Алексее Михайловиче, на Руси был запущен первый металлургический завод по передовому европейскому образцу. Построил его в Боровском уезде на реке Истье, в 90 верстах от Москвы, по жалованной грамоте царя, немец Вахромей (Вернер) Миллер. Состоял железный завод из нескольких плавильных печей и десяти механических молотов, приводимых в действие водяным двигателем. Производством командовали мастера, привезенные Миллером из Голландии. В основном на заводе варили чугун и лили из него пушечные ядра, картечь, мортиры, лафеты пушек и другую военную продукцию, которую потом сплавляли по реке на плотах и стругах или везли обозами в Москву.

Уже в 1722 году на этом заводе долгое время прожил сам император Петр Великий. Сын основателя завода, уже русский подданный и дворянин Петр Миллер рассказывал об этом в своих воспоминаниях:

«Петр I, вводя всякие полезные заведения в России, тщательно посещал все фабрики и мастерские, побуждал и одобрял работников. Между прочим, ходил он часто на железные Миллеровы заводы в Истии за 90 верст от Москвы по Калужской дороге. Там он однажды чрез четыре недели употреблял тамошнюю минеральную воду и между своими ежедневными государственными делами избрал себе посторонним упражнением не только со всевозможным тщанием все рассматривать и всему учиться, но даже при плавлении и ковании пособлять собственными своими руками и тянуть в полосы железо. Научившись сей работе и в один из последних дней своего там пребывания, вытянул оного осмнадцать пуд и каждую полосу означил своим штемпелем, причем его свиты камер-юнкеры и бояра носили уголья, разводили огонь, раздували оной мехами и другие работы при его величестве должны были отправлять. Спустя несколько дней пришел он к самому заводчику Вернеру Миллеру в Москве, похвалял учреждения его на заводах и спрашивал, сколько каждый мастер получает там за работу с пуда поштучно выкованных железных полос? По алтыну, ответствовал Миллер. Очень хорошо, подтвердил царь, так ты должен мне заплатить осмнадцать алтын. Вернер Миллер тотчас пошел в ящик, где были у него деньги, вынул осмнадцать червонцев и отсчитав оные царю, сказал: «Такому работнику, как Ваше величество, менее дать не можно». Но царь, отвергнув их, сказал: «Возьми свои червонцы, я не лучше других мастеров работал; заплати мне то только, что ты обыкновенно платишь другим мастерам; за сии деньги я куплю себе новые башмаки, которые мне теперь нужны». Тогда его величество показал однажды уже подкинутые и опять подпоровшиеся свои башмаки, взял осмнадцать алтын, поехал на рынок и действительно купил себе новую пару башмаков, которые он часто в компании на своих ногах показывал, и обыкновенно говаривал: «Вот башмаки, которые я выработал собственными своими руками».

Примечание

Такого собственного его величества руками тянутого железа и поныне еще находится одна полоса с царским штемпелем на миллеровых железных заводах в Истие, за 90 верст от Москвы, а другая, которую сей монарх потом вытянул в Олонце на Ладожском озере, в Кунсткамере Санкт-Петербургской Академии Наук.

Уж кто-кто, а Петр понимал, как важно для страны иметь собственное железо.

Основатель династии Никита Демидов (Никита Демидович Антюфеев)

Переходим на личности

Первые Демидовы

Как это часто бывает с древними предпринимательскими родами, первый из Демидовых был отнюдь не Демидовым, а вовсе даже Антюфеевым. Демидом Антюфеевым, со спорным отчеством. Скорее всего Демид был Климентьевичем, хотя некоторые биографы отдают предпочтение другой версии, по которой основатель одной из самых знаменитых российских династий был Григорьевичем. Известно так же, что родом он был из Павшино, но вот из какого, тут тоже существуют разногласия. Практически везде написано, что Демид Антюфеев был из крестьян (по сословной принадлежности) села Павшино Алексинского уезда Тульской губернии, но есть еще версия, что на самом деле он был изначально туляком, родившемся в Павшинской слободе. Сторонники последней говорят, что в переписной книге Алексинского уезда за 1647 год среди жителей деревни никаких Антюфеевых не значится, зато в списках жителей слободы оброчных кузнецов таковых аж восемь. Про сына Демида, Никиту, тоже почти точно известно, что он ниоткуда не приезжал и был тульским уроженцем. Источник в буквальном смысле каменный: в эпитафии на его надгробной плите белым по граниту написано, что «Никита Демидович, прозванием Демидов родился в граде Туле в лето от рождества Христова 1656 года марта в 26 день[23]». А раз так, мы смело можем предположить, что Демид, если он действительно приехал в оружейный центр России из деревни, сделал это не позже указанной даты. Об этом говорит и список жителей Тулы, выживших после «морового поветрия» 1654 года, составленный год спустя. Тут, в росписи казенных кузнецов, четко написано: «Деменьтеи Клеменов сын Антюфеив сам третеи, живы». Из этого же документа можно сделать вывод, что Демеид Антюфеев был грамотным, что было большой редкостью.

Однако и тут находятся люди, считающие, что Никита, как и отец, родился в деревне, а в город перебрался даже раньше, чем Демид, пытаясь тут, в Туле, бывшей тогда одним большим оборонным предприятием, спрятаться у родственников от грозившего ему рекрутского набора.

В Туле Демид сумел из оброчных кузнецов «свободного состояния», каким он безусловно изначально был, записаться в казенные. Состоять казенным оружейником было значительно выгоднее, чем оброчным, они мало зависели он конъюнктуры рынка, у них всегда была работа, крупные госзаказы. Кроме того, среди казенных кузнецов, тем более, мастеров оружейных дел, существовала четкая и строгая специализация. Судя по «смотренным спискам» 1669 года, Демид был «ствольным заварщиком». Ружье было сложным техническим прибором, и над его созданием работала целая куча узких специалистов. Кроме ствольного заварщика над ним работал замочный ковщик, ствольной отдельщик, ствольной присадчик, штыковой присадчик, мелочный ковщик, ложевой отдельщик, ствольный сверлильщик, мелочный отдельщик, штыковой ковщик, шомпольный ковщик и множество других, еще более специализированных мастеров.

В Туле Демид, будучи действительно хорошим мастеровым кузнецом, довольно быстро обзавелся собственным домом и двором. Сына Никиту он, по достижении им рабочего возраста, устроил в подмастерья к другому кузнецу. Казалось бы, в этом не было никакого смысла: зачем отдавать сына в работники к чужому дяде, когда его можно было вполне и с успехом привлечь к труду в родной кузнице? Однако, в те далекие времена это было частой практикой: работая у конкурента парнишка узнавал чужие кузнечные секреты, которые потом бережно прибавлял к тайнам мастерства, полученным от отца.

В начале своей трудовой деятельности Никита получал по одному алтыну[24] в неделю. Деньги он тщательно откладывал и, накопив пять первых алтын, отдал их матери, сказав при этом историческом акте передачи: «Вот тебе, матушка, за то, что ты меня поила и кормила!» На этом Никита посчитал свой сыновний долг исполненным и далее уже работал на свой карман. Работником он был хорошим, исправным, непьющим. Такой подмастерье был нужен многим. Соседний кузнец, приглядевшись к молодому парню, попытался переманить к себе ценный кадр, предложив Никите втрое больший оклад. Тот обещал подумать, а сам пошел к своему работодателю, рассказал ему о заманчивом предложении соседа и попросил повысить оплату. Мастер давно ждал этого и без лишних разговоров согласился. Демидыч остался работать у него. Сколько точно Никита трудился на стороннем предприятии, нам неизвестно, но в смотренных списках 1676 года он уже числится ствольным заварщиком в кузнице отца: «Демка Клеменов сын Антюфеев, у него сын Микитка».

Точная дата смерти Демида Антюфеева неизвестна, но считается, что умер он, скорее всего, в 1690 году, и уж точно не позднее. А уже в документах 1691–1692 годов мы можем встретить первый развернутый документальный сюжет, относящийся и к Никите Демидовичу.

В Тульской оружейной слободе, на территории которой располагались дом и предприятие Антюфеевых-Демидовых с давних времен существовала площадь, на которой жители торговали углем. Ее же часто использовали как стрельбище для проверки изготовленного оружия. С этим был категорически не согласен стольник Михаил Арсеньев.

Как это ни печально, но у нас часто путают две древних должности – «стольника» и «сотника». Вполне возможно, что виновато в этом обиходное название сторублевой купюры. Между тем, это два кардинально разных термина, обозначающие две кардинально разных должности. «Сотник» – это всего лишь мелкая офицерская должность, примерно соответствующая нашему ротному, нечто на уровне старшего лейтенанта. «Стольник» же это не что иное, как целый придворный официант. В росписи чинов они «по чести» занимали почетное пятое место. Сначала шли бояре, за ними – окольничьи (по-современному – министры), думные дворяне, думные дьяки, а сразу за ними – стольники. Брали на эту почетную должность исключительно дворян из хороших, проверенных фамилий. Именно стольники обслуживали царские и княжеские трапезы. На банкетах, посвященных приему иностранной делегации, один из стольников обязательно усаживался за общий стол. Тут в его обязанности входило потчевать заморских гостей. Со временем, хорошо зарекомендовавший себя на ниве правительственного общепита и доказавший свою преданность администрации стольник мог получить должность царского кучера, приказного, посла, судьи и даже воеводы. В последнем случае он, дабы избежать путаницы, назывался «наместником». При этом все они не переставали быть «стольниками». Последним стольником в истории России был брат царицы Прасковьи Федоровны, жены предшественника Петра I, царя Ивана Алексеевича, Василий Федорович Салтыков, долгое время предпочитавший этот старинный чин пожалованному ему званию генерал-аншефа.

Михаил утверждал, что площадь эта испокон веков принадлежала его семье. Используя административный ресурс, он добился того, что специально проведенное на месте следствие признало за ним спорную территорию и выдало ему в том надлежащие документы. Но, если рукописи, как известно, не горят, то документы полыхают еще как. В 1669 году в принадлежащей стольнику тульской деревне произошел пожар, во время которого царская отказная грамота на тульскую оружейную площадь была уничтожена. Михаил попытался ее восстановить, но ни в каких местных книгах сведений о том, что площадь принадлежит именно Арсеньевым, к большой радости оружейников, найти не удалось. Для того, чтобы получить от царя новую грамоту, стольник отправил в Москву челобитную, в которой утверждал, что «о том де дворовом месте ни от кого спору и челобитья и ныне, и впредь не будет». И опять, подвластный высокому чиновнику административный ресурс сделал свое дело. Уже в марте 1691 года тульскому воеводе Кондратию Чертенскому из Москвы пришла бумага с указанием измерить площадь и записать ее «за ним, Михайлом, в отказные книги», каковые книги следовало немедля отправить в столицу. Однако воевода вовсе не спешил выполнять царское задание. Время шло, площадь не мерялась, книги не писались и в Москву не отсылались. Вновь обращаться к царю за помощью было уже неудобно, у молодого Петра в начале 1690-х и так было забот невпроворот, и Михайло решил подстегнуть дело другим способом. А именно, привлечением кузнецов, которые, по его мнению, саботировали процесс передачи земли ее владельцу, к суду. В конце июня Михаил Арсеньев написал заявление, в котором просил «дати ему на поруки Тулы города казенной слободы старосту Микифора Орехова, да Никиту Демидова, да Исая Масалова, тоеж казенныя слободы кузнецов с товарыщи, от Михайла Арсеньева Тульскаго уезду Нюховскаго стану деревни Клоковой, Селезнево тож, в вотчинном владеньи во всяком, по цене в тысячи рублях, по челобитной, к суду». Ответного шага от оружейников ждать пришлось не долго, менее суток. Все три указанных в заявлении кузнеца находились в то время в Москве все по тому же делу о спорной площади. Узнав об исковом заявлении они моментально составили ответную бумагу и подали ее в свою головную организацию – Оружейную палату. В бумаге говорилось: «Против приставной памяти стольника Михайла Арсеньева в иску его, отвечать мы без совету мирских людей, своей братьи, тульских казенных кузнецов, не смеем, для того, что он, Михайло, в приставной памяти написал иск свой всей слободы на кузнецах, и ручаться по нас в Москве некому, для того, что мы люди приезжие, и живем в Туле, а приехали мы к Москве бить челом великим государем на него, Михайла Арсеньева, об отчистке торговой нашей площади, которую загородил он, Михайло, себе во двор и завладел без крепостей». Далее туляки просили «чтоб великие государи указали ему, Михайлу, иску своего искать всей слободы на кузнецах» ибо иной порядок может помешать им ответственно выполнить госзаказ по изготовлению 2000 пищалей[25].

Чем там кончилось дело нам неизвестно, да это и не суть важно. Важно другое. Среди трех указанных Михаилом Арсеньевым лиц Микифор Орехов был действующим старостой Оружейной слободы, Исай Масалов происходил из старого тульского кузнечного рода, так же давшего слободе по крайней мере четырех старост, и лишь 35-летний Никита Демидов был простым кузнецом без заслуг и древней истории. Он же оказался, в составе все той же троицы, в делегации, которую представители слободы отправили в столицу для того, чтобы защитить свои интересы. Раз так, значит Никита уже тогда пользовался среди коллег большим авторитетом. Учитывая, что в среде мастеровых людей авторитет, как правило, сочетается с материальным благополучием, можно предположить, что Никита был не только уважаемым, но и зажиточным оружейником.

О близком знакомстве и даже дружбе Никиты Демидова и царя Петра известно хорошо, но вряд ли стоит утверждать, что началось все с этого земельного дела. Слишком уж незначительным был повод для того, чтобы царь лично принимал челобитчиков. Можно смело утверждать, что историческая встреча произошла несколько позже.

Три легенды

Знакомство с Петром I

Молодого и амбициозного Петра I вовсе не устраивала ситуация, когда его Россия считалась в мире диким захолустьем, а на самого самодержца за границей смотрели, как на некое диво, на уровне дрессированного медведя. Имидж страны нужно было срочно менять, а способ сделать это был в те времена один – провести какую-нибудь, желательно немаленькую. и желательно победоносную войну. На самом деле, страна тогда находилась в состоянии весьма затянувшегося военного конфликта.

Все началось еще во время царствования сестры Петра Софьи. В 1683 году польский король Ян Собески и австрийский император Леопольд загорелись целью изгнать из Европы турков. Они взяли в союзники Венецию, заручились благословением Римского Папы Иннокентия XI и заключили «священный союз против турок». Однако, Османская империя тогда находилась на подъеме, была сильна и европейские монархи прекрасно понимали, что своими силами им столь грозного соперника не одолеть. Требовалась поддержка какого-нибудь другого мощного государства, такого, как Россия. Но у России с османцами был заключен договор о мире. Однако это не помешало представителям российского правительства начать в 1684 году в селе Андрусове, недалеко от Смоленска, переговоры о поддержке священного союза. Продолжались они два года и окончились подписанием 21 апреля 1686 года «Вечного мира». По нему Речь Посполитая отказывалась от всяческих притязаний на спорный Смоленск, за 146 000 рублей отдавала Москве в аренду на 3 года Киев и соглашалась на разделение сфер влияния на Украину, когда правобережная ее часть оставалась под ее властью, а левобережной командовала Россия. Россия же брала на себя обязательство разорвать мир с турками и, вместе с донскими казаками, напасть на Крым.