Олег. Путь к себе книга третья

— Георгий! Ты не представляешь, что ты сделал!

— Очень даже представляю, — улыбнулся тот.

— Послушай! — я не мог оставаться на месте, вскочил и принялся быстро ходить по комнате.

— Это же новая эра! Эра духовности. Тут возможен глобальный поворот человека от его материальной сущности к духовной.

— Успокойся, дорогой. Куда тебя понесло! Материальную сущность человека ещё никто не отменял. Кофе лучше выпей, — засмеялся Георгий, беря термос и отвинчивая крышку. — Как хорошо, что у Люсеньки термос нашёлся.

Он разлил кофе по чашкам, одну протянул мне, а из другой отпил и удовлетворённо сказал:

— Ещё горячий.

Я машинально взял у него чашку и отпил. Посмотрел на кофе и спросил:

— Почему термос? А наша кофемашина? — я глянул в угол, где сиротливо возвышалась моя любимица.

— Извини, дорогой, — виновато глянул Георгий. — Ты же сам говорил, что аппарат старый. Вот и не выдержал современных ритмов жизни, — пожал он плечами. — А заказывать новый без хозяина не стал, я уважаю твои вкусы!

— А починить?

— Что починить? — брови Георгия удивлённо поползли вверх. — Этого дедушку?

— Какого дедушку? — недовольно буркнул я.

— Ну, да кофемашина — она, значит, бабушку. Да хоть что. Она такая древняя, что к ней, наверное, и запчастей нет. Даже в голову не пришло, что починить можно. Первая серия выпуска кофемашин. Шутишь, дорогой! Пей лучше и не злись. Люсенька лучше любой кофемашины варит! — и, увидев мой недовольный взгляд, сказал, улыбаясь в лихо закрученные усы: — А ещё говоришь о повороте от материальной сущности к духовной. Вот попробуй лишить тебя любимого напитка, — и добавил, отпив из чашки: — И вообще много пить кофе вредно, надо беречь здоровье.

— На себя посмотри.

— Мне можно, я не монах, — засмеялся он, — могу позволить себе излишества всякие, дорогой.

— Угу, Альбины на тебя нет.

Глаза его погрустнели, и я пожалел, что напомнил о жене, поспешил сменить тему.

— Ладно. Про переход от материальности к духовности я, может, и погорячился. Но ты же меня понимаешь? Главное, что у человека появится реальная цель жизни — духовное самосовершенствование как эволюционное личностное развитие, которое не ограничивается одной жизнью, а устремлено в беспредельность к Высшим сферам. И она не только сможет стать личностной целью развития человека, но и регулятором общества. К примеру, закон энергоэволюции человечества может лечь в основу Духовного кодекса как основного закона общества. А?

Георгий поперхнулся кофе, откашлялся и спросил:

— Как ты себе это представляешь? До чего можно дойти! Ты себе отдаёшь отчёт?

— Конечно. Не беспокойся! Это не регламентация мелочей жизни или ритуалов, которые должен будет выполнять человек. Нет! Это будет вектор всеобщего развития. Он будет так же важен, как сейчас, — я замолчал, подыскивая слово. — Вот! Как сейчас важен, к примеру, профессионализм. И даже более того. Индивидуальная энергия сможет заменить все удостоверения личности. И это стопроцентная защита. Даже отпечаток пальца может быть ненадёжен: всегда остаётся возможность, что кто-то приложит твой палец куда ему нужно. Но не энергия! Индивидуальную энергию, постоянно меняющуюся в личностных границах, нельзя воспроизвести или «приложить» к чему-то или кому-то.

— Это интересно и, конечно, нужно, — кивнул Георгий и потёр нос, — но мне больше по душе второй аспект, который может решить браслет: своевременно оценивать здоровье человека и оказать немедленную помощь при необходимости. Смотри, во время болезни частотная энергия человека ослабляется и искажается. А влияние болезни на энергетику разных людей, в принципе, одинаково. Это чётко прослеживается по цвету браслета. Если сделать энергопаспортизацию заболеваний человека и внести её в базу данных ИИ, то, подключив браслет к глобальной сети, мы фактически подключаем человека к экстренной медицинской службе. И если человеку понадобится помощь, он сможет её своевременно получить даже без личного обращения, например, если находился один и потерял сознание. Сигнал о необходимости экстренной помощи мгновенно будет получен, и помощь будет оказана.

Мы стояли друг напротив друга и смотрели на браслет, который всё ещё был на запястье Георгия. Сказать, что мы были ошеломлены открывающейся перед человечеством перспективой, значит ничего не сказать.

Наконец, Георгий отмер и снял сияющий жёлтым цветом браслет.

Я увидел, как тот потух, словно лампочка, которую выключили.

— Надень! — он протянул его мне.

Я взял и удивился. Он был необычайно лёгким.

— Микролаттис?

Георгий кивнул:

— Я долго думал, какой материал лучше бы подошёл. Лучше этого пока нет. Есть задумка со временем усовершенствовать материал, адаптировав его к человеку. Я даже название придумал — биомикролаттис. Но это потом. Сейчас и этот сгодится.

— Почему думаешь, что микролаттис — лучший?

— Смотри сам: по сути это металлическая микрорешётка — синтетический пористый металлический материал, сверхлёгкая форма пенометалла. Состоит из сети сплетённых между собой полых никель-фосфорных трубок толщиной всего восемьдесят нанометров, что в тысячу раз тоньше человеческого волоса, а потому необычайно лёгкий — в сто раз легче пенопласта! Кроме того он сверхпрочен. Это самый лёгкий и самый прочный металл, которые мы знаем сегодня. Но главное — полости внутри него могут быть заполнены микроэлементами для модификации материала и обретения им новых свойств. Что я и сделал. Надевай же!

Я, не снимая своего браслета, на другую руку надел второй.

Первое мгновение ничего не происходило, и вдруг браслет включился. Сначала по нему хаотично пробежали едва заметные сгустки энергии. Они постепенно закручивались в странном танце, меняли цвет. И вот уже разноцветные снежинки пробегали по браслету, словно подгоняемые вихрем… Смешиваясь, краски начинали приобретать один доминирующий цвет. Это был чистый ярко-зелёный цвет с редкими всплесками энергии более насыщенного оттенка.

— Смотри, у меня зелёный! — воскликнул я.

— Ага! Всё с тобой ясно, дорогой, — довольно улыбаясь, сказал Георгий.

— И что означает цвет по твоей таблице?

— Сейчас посмотрим, — Георгий набрал комбинацию цифр на экране своего обычного браслета и прочитал: — ярко-зелёный цвет — вежливость, такт, житейская мудрость, терпимость к мнению других, величина вибрации от 144 Гц и выше. Поздравляю, не самый плохой показатель.

Я хмыкнул, снимая браслет:

— А самый плохой какой там?

— О! Много всего. Ну, например, 0,2 Гц: страх — серого цвета трупного оттенка; тоска — тёмно-серый; ревность — тёмно-зелёный; низкий обман — чёрно-зелёный, почти чёрный. Да всего и не перечислить.

Георгий взял у меня браслет и убрал в коробочку.

— Ладно, — сказал он, — принцип я тебе рассказал. Сам решай, оно нам надо или нет.

Я задумчиво прошёл по лаборатории.

— Дело, конечно, очень хорошее и нужное. Спасибо тебе, Георгий. Но как убедить людей в общине носить второй браслет? Да и вообще, два браслета, согласись, перебор. Или сегодня заменять у всех браслеты на новые? Конечно, со временем человечество усовершенствует браслет, и это будет, скорее всего, именно твой биомикролаттис; кстати, не забудь зарегистрировать изобретение. Но мы не сможем так быстро изготовить всем новые браслеты. Сейчас надо как-то адаптировать к твоей идее наши браслеты.

Георгий задумался.

— А что это всё-таки за экран? — я подошёл к энерговиджету.

— А это… Сюда можно вывести показания браслетов, если их подключить, — пробормотал он, уже поглощённый своими мыслями.

— Как вывести?

— Да как хочешь. Хочешь графиком, хочешь — импульсами, или таблицей, или диаграммой, или ещё как. Слушай, а как ты думаешь изменить обычные браслеты?

— Думаю, без искусственного интеллекта не обойтись, — ответил я. — Смотри: у нас все браслеты подключены к глобальному интернету и, соответственно, к искусственному интеллекту. Делаем сонастройку ИИ и переподключаем наши браслеты, при этом внедряем адаптированные светодиоды, преобразующие энергию человека в цветовую энергию. Тот, что ты использовал в экспериментальном браслете. Даём ИИ твою таблицу расшифровки энергий, и он замыкает все браслеты в единую энергетическую систему. Пока только нашу общинную, и выводит её данные вон на эту твою чёрную бандуру. Браслеты начнут отражать соответствующий энергии человека цвет. Появится возможность видеть и цвет браслета, и энергоситуацию общины в целом на твоём энерговиджете.

Георгий задумчиво провёл руками по волосам и сказал:

— Это всё прекрасно. Но в сегодняшних браслетах нет полостей, как в микролаттисе. Тут моя конструкция не годится. Надо что-то придумать другое.

— Ну, давай придумаем, — улыбнулся я, потянулся, подошёл к Георгию и хлопнул его по плечу: — А знаешь, мы с тобой большие молодцы!

— Да? — насмешливо улыбнулся тот.

— А то! Нет, самый главный молодец, конечно, ты! Мне бы никогда не сделать то, что ты сделал. Это ж надо! И за такой срок. Месяц!

— А то, — демонстративно выпятил он грудь и важно покрутил кончики усов, — большое дело, когда никто не путается под ногами и можно спокойно поработать.

Я засмеялся и ткнул его кулаком в бок. Он охнул и ответил мне тем же.

— Ладно, ладно, сдаюсь, — я поднял руки.

— Ага! — заулыбался он во весь рот. — То-то же!

— А не пойти ли нам подкрепиться? — спросил я, приобняв его за плечи.

— Наконец-то здравая мысль! Истинно: учёные должны очень хорошо питаться, а такие гении, как я, ещё и постоянно подпитываться Люсенькиными сырниками! Кто говорил, что энергию порождает мозг? Не верь! Нет, он может там что-то и порождает, но, — Георгий назидательно поднял указательный палец, — гениальную энергию у человека могут породить исключительно Люсенькины сырники.

— Угу, — засмеялся я, — особенно со сметаной.

— А то! Бывает всё-таки и в твоей голове здравый проблеск.

— Пошли уже, — я хлопнул его по спине и пошёл к лестнице, ведущей в библиотеку.

— Давно пора, — ответил Георгий и пошёл следом.

Глава 8. Вызов Фивия

Было то прекрасное весеннее утро, когда разум и чувства сливаются с природой в едином порыве жажды обновления и красоты. Когда сверкающей радостью наполняется каждая капля звенящей капели, а каждый ручей, даже самый маленький и робкий, бежит не куда-нибудь, а к беспредельному морю. Когда разбуженная горячими поцелуями солнца земля томно вздыхает проталинами, обещая скорое, очень скорое возрождение жизни.

Я стоял у окна на кухне, подставив лицо солнцу.

У плиты возилась Люсенька. Пекла свои любимые сырники. И, конечно, ни на минуту не замолкала, искоса поглядывая на Егория, который стоял рядом с ней.

— А я и говорю, ты, Авдотья, мастерица квас делать, — сказала Люсенька, и послышался звонкий шлепок.

Я глянул и увидел, как Егория трёт руку.

«Должно быть, потянулся к сырникам», — улыбнувшись, подумал я, смотря, как печально Егорий смотрит на большое блюдо, где исходили ароматом румяные творожные кругляши.

— Егорий, сядь за стол, — строго сказал дед Анисим.

Парень бросил укоризненный взгляд на Люсеньку и поплёлся к столу, где сидели дед с Георгием и ели наваристую перловую кашу. Георгий чуть подвинул свой стул, давая ему место. Егорий сел и тоскливо посмотрел на свою пустую тарелку с остатками каши.

Люсенька проводила парня смеющимися глазами, взяла блюдо с сырниками и поставила его на середину стола.

— Кушайте на здоровьице, — сказала она, осторожно тронула пузатый бок самовара и, тихонько ойкнув, сказала: — горячий! Как раз к чаю, — и отошла к плите.

На душе вдруг стало так хорошо и спокойно, как давно не бывало. Я повернулся к окну и глубоко вздохнул, сердце спокойно и радостно билось. «Как в той, другой жизни, рядом с Фёкой», — пришла непрошеная мысль, и милый образ мелькнул в солнечном зайчике, отразившимся в стекле, а от него в сердце. Оно бухнулось, на мгновенье замерло и сильно забилось. Улететь бы солнечным лучом к любимой, коснуться её губ, её глаз... Я на секунду прикрыл глаза. Нельзя. Нельзя даже думать. Не сейчас. Ещё не пришло наше время. Я должен. А пока не думать. Но почему, почему радость у меня всегда рядом с болью! Я постарался успокоить дыхание, и, чтобы отвлечься, прислушался к болтовне Люсеньки, к которой уже так привык, что воспринимал как естественный фон.

— А я и говорю: у тебя завсегда не окрошка, а одно объедение. Может, секрет какой квасной знаешь? А она смеётся: «Какой, говорит, секрет? Нету никакого секрета. Просто беру ржаные сухари, заливаю крутым кипятком и настаиваю часа четыре, ну, может, пять. Тут следить надо. Потом настоянное, осветлённое сусло сливаю и охлаждаю. И добавки по вкусу: сахару там, или мяты. А ещё чуток дрожжей и ставим бродить. А уж как сбродится, так лей настой с сухарями да по бутылкам разливай. Как разольёшь, так в тепло. Пока пузырьки не пойдут. А тут уж поплотнее закупорь да в ледник, суток эдак на трое. Вот так тебе и квас». А я говорю: так да не так, отличается у тебя квас-то. А она смеётся и только. Жалко ей, что ли? Ой! Чуть не подгорели! — она кинулась к плите.

На сковороде зашипели переворачиваемые сырники.

— Не асстаивася, Люсеньа, всо ты отовишь луше, — сказал Егорий.

Я обернулся. Лицо Егория довольно лоснилось, он жевал и ласково щурился на девушку.

— Долго там стоять будешь? — спросил Георгий. — Остынет всё.

— День сегодня хороший, — ответил я и пошёл к столу.

— Ага! Уж такой денёк, такой денёк! Я, как утром проснулась, сразу поняла, что денёк будет хороший. Солнце прямо в глаза. Чуть свет разбудило. А в окно-то глянула, а там! Половина снега как корова языком слизала, почитай, нету, — она подошла к окну и мечтательно сказала: — Вот вас покормлю, посуду помою и пойду к девчатам. Мы сегодня хотели…, — начала, было, она, но замолчала, а потом добавила, — хотя вам неинтересно будет. До обеда там пробуду. Я ж вам тут пока не нужна, брат Олаф?

— Сходи, конечно, — ответил я.

Дед вдруг строго покашлял и сказал:

— Дома делов, что ли, нету, по девчонкам бегать? Обедать что будем, ежели ты до обеда будешь неизвестно где шляться?

— Почему же неизвестно где, — обиделась Люсенька. — Очень даже известно. А с обедом что? Я ещё вчера щи наварила, только погреть. Вчерашние-то они завсегда вкуснее. Да и вот дозволения спросила.

— Брату Олафу некогда вникать в домашние дела. У него работа посурьёзнее будет. Я за то ответственный. А я тебе не дозволяю бездельничать. Делать нече? Так иди вон работай или в школу. Щас всем велено учиться.

— Ты, дед Анисим, что ли, супротив воли брата Олафа хочешь? — со слезами на глазах проговорила Люсенька. — Он разрешил, а ты поперёк. Брат Олаф, скажите ему, что вы дозволяете.

Я растерялся. И Люсеньку не хотелось обидеть, и дед по-своему прав.

Глянул на Георгия, тот, посмеиваясь, уткнулся в чашку с чаем.

— Дед Анисим, пусть Люсенька сегодня сходит, куда ей там надо.

Тот недовольно крякнул и покраснел.

А я торопливо добавил:

— А ты Люсенька в следующий раз договаривайся, пожалуйста, с дедом Анисимом. Он у нас заведует хозяйством.

Девушка надула губы и отвернулась к окну.

Георгий мне подмигнул: разрушил-таки ситуацию.

— Ой! Смотрите! Брат Фивий к нам приехали! — закричала вдруг Люсенька, да так, что я даже вздрогнул.

— Люсенька! Что ж ты так кричишь, — сказал я.

— Как же! Как же! Вон смотрите! Смотрите!

— Господи святы! — всполошились дед с Егорием и кинулись к окну.

Мы с Георгием переглянулись и тоже подошли.

Фивий, степенно вышагивая, опираясь на посох, подходил к дверям обсерватории. За ним чёрной тенью следовал Фиста.

— Господи святы!

— Святые угодники!

— Пресвятая Богородица!

Дед, Егорий и Люсенька кинулись встречать гостя.

— Не было печали, — сказал я, когда мы с Георгием остались одни. — Надо идти.

Он понимающе кивнул.

Мы спустились в вестибюль.

В центре просторной прихожей дед Анисим припал к руке Фивия, получив благословение. За спиной своего хозяина на почтительном расстоянии, потупив взгляд в пол, стоял Фиста. А поодаль топтался бледный Егорий, не решаясь подойти ближе.

Дед почтительно попятился, освобождая место.

Я думал, что теперь подойдёт Егорий, но тот остался на месте, боязливо поглядывая на Фивия. Тот не ободрил его, даже не посмотрел в его сторону. И тогда к Фивию подошла вся раскрасневшаяся Люсенька. Покорно склонила русую головку и прошептала:

— Благословите, брат Фивий.

Фивий перекрестил её и сказал:

— Да благословит тебя Господь наш!

И то ли мне показалось, то ли на самом деле, лицо его смягчилось. А нет, после того как Люсенька после благословения наклонилась к его руке, он ласково погладил её по голове. Та вспыхнула, расцвела от радости и отошла.

Я посмотрел на Георгия, тот удивлённо поднял брови: оказывается, ничто человеческое не чуждо и Фивию — вот что значит, весна!

Фивий оглянулся на нас, и я уловил тень смущения на его лице. Хотя, может, почудилось? Уже в следующий миг лицо его выражало обычное непреступное достоинство.

— Здравствуйте, братья, — сказал я. — Рад, брат Фивий, что нашёл время выбраться к нам. Как раз к завтраку. Пойдёмте. Люсенька напекла отличные сырники, вы таких никогда не пробовали.

Люсенька, которая стояла, потупив взор, после моих слов смущённо улыбнулась и, поклонившись, сказала:

— Прошу отведать. Чем богаты!

— Благодарствую, — чуть наклонил голову Фивий, — не сомневаюсь, что сестра Людмила — отличная хозяйка. С радостью отведал бы, но в другой раз. Да и временем особо не располагаю. Дела, знаете ли, неотложные, но памятуя ваше приглашение ознакомиться с работой, всё же решил отложить. Хотя, — он повернулся к своему помощнику, — если брат Фиста хочет, может принять угощение.

Тот поднял на него глаза, в которых читался немой вопрос, и, получив едва заметный кивок от хозяина, сказал:

— С радостью! Благодарствую, сестра.

— Вот и хорошо. Сестра Людмила, принимай гостя. А мы пройдём в лабораторию, поговорим о делах наших, — сказал Фивий.

Люсенька побледнела и непривычно молчала. Дед Анисим кашлянул, и она встрепенулась. Не поднимая глаз, тихо сказала:

— Прошу, брат Фиста, отведать, что Бог послал, очень рада вам.

Они ушли на кухню, а мы поднялись в лабораторию.

— Брат Фивий, ты первый раз здесь? — спросил я, когда двери лаборатории за нами закрылись, и Фивий с любопытством осматривался.

— Да, брат Олаф. Впервые. У каждого из нас в монастыре своё послушание. Я занимался своим, отец Окимий своим. Не довелось пересекаться. Однако сегодня другое дело, — работа ваша тут, в обсерватории, не только ваше послушание. Её результат скажется на устоях монастыря, а потому я должен быть в курсе, чтобы лучше понимать и правильно донести до нашей братии, — и, чуть помедлив, добавил, — вместе с вами.

Я кивнул, а про себя горько усмехнулся: ему даже сложно слова произнести, что мы вместе, не говоря уже о делах.

Фивий обошёл вокруг энерговиджета, внимательно его рассматривая, но ничего не спросил и сел на стул, сложив руки на посохе.

— Присаживайтесь, — по-хозяйски пригласил он нас с Георгием.

Георгий вопросительно глянул на меня, но я не стал обострять и чуть кивнул ему. Он придвинул мне свободный стул, а сам присел на край стола.

Фивий недовольно покосился на него.

Я сел и вызвал по браслету Егория:

— Брат Егорий, принеси, пожалуйста, с кухни один стул в лабораторию, — попросил.

— Ничего, я так, — махнул рукой Георгий.

— Сейчас принесёт.

Мы помолчали. Фивий оббежал взглядом лабораторию и сказал:

— Ну-с. Расскажите, как идут дела. Над чем работаете? Как я понимаю, этот аппарат должен решить наше дело по преобразованию общины? — он кивнул на энерговиджет, в голосе и взгляде его явно читалась насмешка.

Георгий нахмурился.

А я ответил:

— Истинно так, брат Фивий. Спасибо Георгию, воплотил нашу задачу, дал ей реальное разрешение.

— Вот как? — удивился Фивий.

— Именно.

— А позвольте узнать, в чём была ваша задача? — на сей раз, он подчеркнул слово «ваша», словно заранее устраняясь от всего, что происходит и ещё должно произойти в общине из-за изменения её устава.

— А задача наша, как я уже говорил на монастырском соборе, не только укрепить духовность братии монастыря, но и способствовать распространению духовности на всю общину.

— Благое дело! — закивал Фивий, и я не понял, обычная насмешка звучит в его словах или он действительно так думает.

— Ну, так вот, — продолжал я. — Для решения этого благого дела, для подтверждения установленной духовной иерархии в нашем монастыре…

— Позвольте, брат Олаф, — резко перебил меня Фивий, — какие ещё подтверждения требуются духовной иерархии монастыря, если сам Господь наш Иисус Христос основал Церковь и учредил в ней церковную иерархию, которая распространилась и на монастыри?!

Я опешил, не ожидал, что тот даже не выслушает, а так резко перейдёт от насмешек к открытому неприятию. Но взял себя в руки и постарался спокойно объяснить.

— Согласись, брат Фивий, что порядок духовной иерархии Церкви исполняют люди. А люди не подобны Господу нашему Иисусу Христу, и часто бывает, что на словах у них одно, а на деле другое. Ибо слаб человек и греховен. Не ты ли сам это всегда утверждал?

Фивий смутился и покраснел.

— Да, я утверждал и утверждаю. Однако это относится к пастве, а не к тем, кто прошёл таинство святительского Рукоположения[i] и получил благословение Духа на чин.

— А разве мало случаев недостойного ведения дел священниками?

— Ну, всякое бывает, конечно, но с этим мы сталкиваемся редко.

— Так вот, чтобы исключить подобное, и кроме того, точно определить истинные помыслы души человека, а значит, и то, кто из братиев готов к высшему божественному служению, нам и нужен этот прибор.

— Прибор определяет помыслы души человека?! — Фивий даже подскочил на месте. — Душевные помыслы открыты только перед Богом! Только ему дозволено читать в нас, как в открытой книге, и направлять на путь истинный. Как подобное возможно доверить какому-то прибору?! Любая машина может ошибаться. А уж тем более в тонких, духовных вопросах!

— Я уверен, что в нашем случае, ошибка сводится к нулю. Ведь прибор не принимает никаких решений, он просто регистрирует вибрацию энергии человека. Ты же в курсе открытия отца Окимия о том, что каждому человеку свойственна своя вибрация?

— Да, — кивнул Фивий, — я в курсе. Конечно, можно допустить, что человек, когда мыслями своими в молитве устремляется к Всевышнему, то душа его…, — он замялся, подбирая слова, — испускает лучи, если можно так сказать. Но чтобы регистрировать их. И в мыслях не было. Как можно измерить то, что самое ценное в человеке — его душу! И зачем это надо? — он недоумённо посмотрел на нас с Георгием.

Повисла напряжённая тишина. Я не знал, как ему объяснить, чтобы он понял. Я был уверен, что даже если случится чудо, и Фивий примет сознанием то, над чем мы с Георгием работаем, то всё его существо воспротивится этому. Но я не мог просто отмахнуться от него. Должен попробовать. Я встал и прошёлся по комнате. Фивий внимательно следил за мной. Я подошёл к нему.

И тут раздался стук, дверь осторожно приоткрылась, и просунулась голова Егория.

— Можно? — спросил он. — Я энто. Стул принёс.

— Спасибо, Егорий, — сказал Георгий, подошёл к нему и забрал стул.

Дверь закрылась. Георгий поставил стул рядом с моим и сел, а я продолжал:

— Понимаешь, брат Фивий, развитие духовности у людей очень различное. Согласись.

Фивий задумался и медленно кивнул.

— А разве цель каждого из нашей общины не развитие своей духовности? Разве мы пришли сюда не затем, чтобы очистить наши помыслы и желания от всего греховного? Приблизиться не только к пониманию Бога, но и стать достойными его сынами?

— Истинно так.

— Так вот! Этот прибор и нужен для того, чтобы объективно показать человеку, насколько он преуспел на этом пути. Поэтому мы с Георгием и назвали его духовным компасом.

— И как же человек сможет это определить по-вашему, — он на мгновенье запнулся и сказал, — духовному компасу?

Я подошёл к энергостенду и взял коробочку. Вынул из него браслет и надел на свободную руку. Поднёс руку к лицу Фивия. Он, не отрываясь, смотрел, как тот менял свои цвета, пока не засиял необычно светлым зелёным цветом.

— Что это? — поражённо спросил он. — Почему он светится?

— Браслет через взаимосвязь микроскопических светодиодов и фотодиодов считывает энергию человека и настраивает под её частоту определённый цвет. В результате при изменении духовной силы — энергии вибрации человека под воздействием его мыслей, эмоций, дел будет меняться и цвет браслета.

Я снял браслет и повернулся к Георгию.