Олег. Путь к себе книга третья

— Хорошо. Где, по-твоему, брат Фивий, лучше разместить энергостенд?

Мой заместитель глянул на меня, и я понял, что он хотел ответить: «Нигде. Засунь себе его в задницу и там делай измерения». Кровь бросилась мне в лицо, а в глазах Фивия мелькнула усмешка: он понял, что я его понял.

Фивий высокомерно выпрямился, сложил руки на набалдашнике посоха, и ответил:

— Насколько я понял, эксперимент — дело нужное. И то, что мы расходимся в мелких деталях его проведения, так сказать, рабочий момент, — он замолчал, в упор глянул мне в глаза и не допускающим возражения тоном продолжил: — Кроме того, я бы хотел выразить сомнение в необходимости общедоступности показаний энергостенда. Согласитесь, братья, — он обвёл всех взглядом, — люди в нашей общине разные и по пониманию, и по духовному развитию. Многие даже не поймут, зачем всё это. Нам ещё надо будет проводить специальную разъяснительную работу по браслетам, а тут ещё какой-то непонятный прибор, который непонятно что показывает. Зачем? Могут возникнуть вопросы: не будет ли от него опасного излучения, не будет ли он читать мысли и передавать всем? Ведь, не будем лукавить, что найдутся и такие, что захотят и навредить кому с его помощью. Да мало ли что! Ведь так?

Монахи согласно закивали. Фивий удовлетворённо покачал головой в ответ. К нему вернулась его обычная важность и спокойствие.

— А раз так, то установить этот прибор надо в месте, доступном исключительно для понимающих людей. Например, для нас с вами. Ну… — он на мгновенье задумался и продолжил, — хотя бы тут! В Соборном зале заседаний.

— Здесь? — поразился я.

— А почему нет? На заседаниях собора мы сможем видеть психологическую ситуацию общины. Это не только полезно, но и, можно сказать, — он криво улыбнулся, — необходимо для принятия решений. А, кроме того, соборный зал открыт для всех. Сюда любой может прийти на приём к нашему уважаемому настоятелю и посмотреть на этот прибор. Если, конечно, у кого возникнет такая необходимость или желание. Ты согласен, брат Олаф?

Что я мог ответить?

— В принципе я не возражаю, если все сочтут это решение правильным…

— Давайте проголосуем, — с готовностью откликнулся Фивий.

Через пять минут постоянное местонахождение энергостенда в общине было утверждено.

Оставалось определить место для подключения к нему браслетов. Конечно, можно было автоматически настроить браслеты, которые и так все индивидуализированы и зарегистрированы в сети глобального интернета, но руководители Церкви настаивали, чтобы подключение браслетов проходило только добровольно, а потому это должен был сделать каждый по собственному желанию, лично приняв об этом решение.

Тут Фивий пошёл на уступки: было решено провести общий сбор общины на Соборной площади. Там же временно и установить энергостенд для подключения браслетов. Впрочем, другого места в общине и не было, способного вместить сразу такое количество народу.

Было решено: торжественную литургию провести одновременно в трёх храмах монастыря. В главном храме — предстоятелем Климентием, а в двух других, поменьше, расположенных справа и слева от центрального, будет транслироваться служба из главного храма. Также решили вывести трансляцию богослужения на фасады храмов, обращённых к Соборной площади, для тех, кто не сможет попасть на богослужение.

Наверное, это был единственный случай такой масштабной литургии. Но общинников у нас немало. Не смогут все собраться в главном храме. А растягивать подключение на несколько дней тоже не годится.

Конечно, стопроцентного подключения браслетов всё равно не будет. Как минимум не смогут подключиться те, кто находится в больничке Харитона… Но основная сеть общины будет создана, и отпадут вопросы: надо или не надо подключаться. А это главное.

Эксперимент начнёт действовать. И очень важно для общины, что начну его не я: для многих всё ещё пришлый человек, а предстоятель Климентий. Он это отлично понял. Не случайно идея произнести проповедь, разъясняющую необходимость подключения, принадлежала ему. Он сам захотел обратиться к общинникам, а потом своим примером — первым подключившись к энергостенду — воодушевить всех.

Чему я был очень рад. Климентий пользовался огромным авторитетом, и это не позволит всё сорвать. Я был уверен, что Фивий постарается это сделать. Узнав о решении брата Климентия, он даже побледнел.

Был назначен и день подключения браслетов — 4 июля.

Этот день был объявлен по монастырю, а брат Сидор, куратор верхнего и нижнего поселений общины, вместе со старостами Емельяном и Герасимом должны были собрать всех общинников на литургию.

Четвёртого июля в половине шестого утра мы вышли из обсерватории.

Я ужасно волновался: как наши нововведения воспримет общин? Но старался держаться и не подавать виду. Заметил, что и Георгия потряхивает от переживания, и попытался поддержать его, дружески подтрунивая над его страхами. Он не остался в долгу. Так подшучивая друг над другом, мы шли к дороге, где нас должен был ждать Егорий, отправившийся вперёд, чтобы подготовить наконец-то приобретённый для обсерватории вездеход.

Вдруг вспомнилось, как парень был рад. Как сутками пропадал, гоняя по общине. Как невольно мелькнула тогда мысль, что нет на него деда Анисима. Неприятное воспоминание тяжело ворохнулось в груди. О чём я только думаю в такой момент? Я постарался отбросить ненужные мысли и осмотрелся.

Солнце уже выглянуло из-за горы, наполнило всё вокруг тем триумфальным сиянием полноты жизни, на которую способна природа только в июльский день — макушку лета. Только иногда по небу лёгкой тенью пробегали облака, и тогда казалось, что всё вокруг охватывал трепет волнения. Под стать нашему с Георгием настроению. А может быть, без этого взволнованного ожидания и не было бы радостного предвкушения триумфа, которым было переполнено сердце?

Даже Люсеньке, последнее время бледно-серьёзной, сегодня, похоже, передалось наше настроение. Она улыбалась, подставив лицо солнышку. Даже забыла, что расстроилась, когда я отказался завтракать, а выпил только кофе. Жаль было расстраивать нашу хозяюшку, но у меня от волнения кусок в горло не лез.

Однако настроение подпортил Егорий. Ещё издалека я с удивлением увидел, что он ждал нас, похаживая вокруг лошадки и оглаживая её.

— Егорий, и зачем ты кобылу-то запряг? — спросил я, когда мы подошли. — Получили же вездеход. Ты мне всю плешь о нём проел. Весь исстонался о том, что он нужен. Вспомни, как радовался. И что? Когда надо срочно быть в монастыре, ты кобылу впряг! Сейчас бы через пятнадцать минут на месте были, а теперь час будем трястись в телеге.

Егорий недовольно глянул на меня и, ворча, забрался на облучок:

— А чего? Мы же не опаздываем. Кобылку-то прогуливать надо, аль нет? Да и день сегодня вона какой. Сердце радуется. Ей тоже надо воздухом подышать да пробежаться. Застоялась совсем. Да и вам пользительно будет, а то засели у себя, света белого не видите, — последние слова он пробубнил под нос, я едва их расслышал.

— Садитесь, садитесь! — обернулся он к нам. — Быстро доедем. Вон утро-то какое!

Я глянул на Георгия. Тот улыбнулся и махнул рукой. Мы помогли Люсеньке устроиться на сене и забрались в телегу сами.

Несмотря на раннее время, по дороге в монастырь нам встречались поселенцы. Все шли пешком.

«Как паломники, — мелькнула мысль, — хороши бы мы были на вездеходе. Егорий-то прав. Хоть на телеге».

На мосту, перекинутом через опоясывающий монастырь ров, народу было уже много.

Егорий придержал кобылку, и она пошла шагом.

— Поберегись! — кричал он, и люди шарахнулись в стороны.

— Вот ирод!

— Куда прёшь! — начинали они ругаться, но, увидев в телеге меня и незнакомого им мужчину, отходили в сторону, крестились и приветственно кланялись.

Мы кланялись в ответ.

— Егорий, мы тут, пожалуй, сойдём.

— Что так-то? Давайте до гостевого домика довезу.

— Нет, мы пешком. С людьми вместе в храм.

— Как скажете, — кивнул парень. — Я быстро. До конюшни. И к вам.

Я сошёл с телеги. Георгий спрыгнул за мной, и мы помогли спуститься Люсеньке. Она, засмущалась, быстро отошла от нас к идущим в храм женщинам.

— Пойдём быстрее, у меня сердце не на месте, — сказал я Георгию.

Люди расступались перед нами, давая дорогу, и почтительно держались позади и в стороне.

— Не волнуйся, дорогой. Всё хорошо будет.

— Да, конечно. Но как там наш прибор?

Он удивлённо глянул на меня:

— А что?

— Ты же знаешь Фивия. От него можно ждать любой пакости. Я не удивлюсь, если с прибором что-нибудь случится.

Георгий засмеялся:

— Брось, дорогой, что может случиться? Если он даже в огне не горит, сам подумай.

Я кивнул, но не мог избавиться от тревоги, и невольно ускорил шаг.

Наконец, увидел его. Он стоял в центре площади на невысоком, в пояс человека, постаменте, на своей львиной лапе, точно так же, как мы установили его сутки назад. Со всех сторон его обступили люди, но никто не решался подойти близко, лишь издали, с любопытством вытягивая шеи, разглядывали эту диковину.

У меня отлегло от сердца.

Мы подошли, и Георгий осторожно провёл ладонью по экрану. Словно почувствовав дружеское прикосновение, по стенду пробежало лёгкое мерцание.

— Всё в порядке. К работе готов.

— Хорошо. Меня уже ждут, — я глазами показал в сторону храма, где на верхних ступенях, ведущих к центральному храму, уже собрались члены монастырского собора. От них, как обычно, направо и налево чёрными полосами-крыльями, охватывающими стены, стояли монахи.

— На литургию пойдёшь? — повернулся я к Георгию.

— Думаешь, надо?

Я кивнул и шепнул ему на ухо:

— Постой среди людей. Не стоит их отпугивать. Не признают своим — сложнее будет убедить в необходимости подключения браслетов. Всё на руку Фивию.

Георгий глянул мне в глаза и кивнул. Я хлопнул его по плечу.

— Я пойду к монахам, а ты будь с людьми. Как все пойдут в храм, следуй за ними. Постарайся делать как все, чтобы не особо выделяться, — попросил я его.

— Ладно, — шепнул он. — Не волнуйся. Я всё понимаю.

Я кивнул ему и быстро взошёл по ступеням. Поклонился в общем приветствии. Мне в ответ поклонились и расступились, вперёд вышел Фивий:

— Благослови, Владыко.

Едва я закончил благословение братии, как послышался звук везделёта, и взгляды всех устремились в небо. Там стремительно росла крохотная тёмная точка. Вот машина пошла на снижение и вскоре закружилась над Соборной площадью. Толпа отхлынула. И она приземлилась, чуть не задев энергостенд.

Дверцы распахнулись, и показался Климентий. Он спустился на землю, и в тот же миг ударили в звоннице колокола. Мы поспешили навстречу предстоятелю, и после приветствий и благословения под колокольный перезвон направились в храм.

Всю литургию, службу на которой сегодня возглавлял брат Климентий, я не мог прогнать мысли о том, какие слова он найдёт, чтобы убедить общину в необходимости подключить браслеты к энергостенду. И, думаю, не только я ждал проповеди предстоятеля Православной Церкви. Фивий был необычайно тих и задумчив.

Но вот отзвучали последние слова службы, и брат Климентий взошёл на амвон для произнесения проповеди.

Я заметил, как установленные в этот раз в храме камеры, транслирующие ход литургии, разом развернулись на брата Климентия. Глянул на притихших монахов и прихожан. Все, затаив дыхание, ждали его слова.

И он сказал:

— Дорогие мои! Сегодня у нас особенный день. Один из тех дней, которые могут изменить жизнь не только общины, но и всей Православной Церкви, всех верующих людей и даже человечества! И свершение этого благого дела зависит от каждого из нас. Православная Церковь понимает важность сегодняшнего события и потому направила меня для благословения общины на этот подвиг.

Климентий торжественно обвёл взглядом людей. Все замерли и неотрывно смотрели на него. Стало так тихо, что слышно было потрескивание зажжённых свечей у икон.

Он продолжал:

— Но вначале я должен объяснить, в чём важность грядущего таинства. Чтобы это понять, давайте обратим взор в сердце своё и спросим себя: чего бы я хотел просить Господа, если бы Он сейчас повелел просить у Него?

Брат Климентий замолчал, сложил молитвенно руки и устремил взор к куполу, где в бело-золотых одеждах, раскинув руки, парил Иисус Христос.

Я посмотрел на людей. Многие стояли с взором, устремлённым в себя. Некоторые горестно качали головами. Другие, подобно Климентию, сложили благоговейно руки и устремили взор ввысь к Господу нашему.

Предстоятель глубоко вздохнул, перевёл взгляд на прихожан и продолжил:

— Конечно, многие из нас стали молить Его о здоровье своём или близких, о житейском благополучии, об успехах в делах. Церковь не осуждает подобных просьб, потому что сам Господь такие невинные просьбы благословляет, и они доходят до Него.

Однако подумайте! Сегодня эти житейские просьбы становятся единственными, с которыми люди обращаются к Господу. Мирское поселилось в сердцах наших. Повседневные проблемы переполняют наш разум и управляют всеми помыслами, а через них и нашими жизнями. Они становятся такими огромными и важными для нас, что из безобидных превратились во всепоглощающие. И очень часто мы их решаем любой ценой. Не становится ли порой мольба о своём благополучии призывом к исполнению этого любыми средствами? И даже часто за счёт благополучия других людей? Не становится ли забота о личном житейском благе тем рубежом, который делит нас на своих и чужих? Человеческая любовь ко всему сущему, способная охватить всю безграничную Вселенную, не превратилась ли в болотную зловонную трясину себялюбия, затягивающую нас ежедневно, ежечасно?

Голос Климентия строго звенел в тишине.

По храму пробежал беспокойный шёпот.

Я видел удивлённые, непонимающие лица.

— Как же так, батюшка? — ахнула стоящая недалеко от меня пожилая женщина и растерянно прижала руки к груди. — Как не помолиться за здоровье родного человека? — проговорила она дрожащим голосом.

Предстоятель обернулся к ней:

— А помним ли мы слова просьбы, с какой пророк Давид обратился к Господу: «Сердце чисто созижди во мне, Боже»? Почему он молил об этом? Заглянем в сердце своё: за житейскими заботами не забываем ли мы, что и здоровье, и благополучие, и земные успехи мы оставим на земле, когда наступит время перейти в вечность, а сердце чистое, душу чистую мы возьмём с собой. Непреходящее наше богатство, наша слава, наша красота — это чистое сердце. Именно оно — та брачная одежда, о которой говорил Господь, что только в ней мы можем стать участниками небесной трапезы в вечной жизни.

Люди закрестились. Послышались вздохи. Одни скорбно согласно кивали, а по щекам стоящей рядом со мной женщины, потекли слёзы.

— Вспомним слова святителя Феофана Затворника: «Живи так, чтобы Бог любви возлюбил тебя любовью вечной. Исходи на торговлю свою, но блюди, чтобы через стяжание мирских благ не продать миру души своей. Исходи на поля свои, удобряй землю свою и сей на ней семена, чтобы плодами их мог укрепить тело своё, но особенно сей на ниве плоды жизни вечной. Сохраняй чистой, незапятнанной одежду, полученную во святом крещении, до конца жизни твоей, да будешь достойным участником небесного брачного чертога, куда входят только те, которые имеют чистую одежду и светильники, горящие в руках...». Именно чистое сердце и есть та незапятнанная одежда.

И вторил ему Иоанн, о чём сказано в главе первой Евангелия: «Чистое сердце подобно чистому светлому воздуху: как солнце беспрепятственно распространяет в таком воздухе свои лучи, так в чистом сердце светит тот свет Божий, о котором сказано, что он «просвещает всякого человека, приходящего в мир».

А в Библии, в посланиях апостола Павла к коринфянам, мы читаем, что именно чистое сердце — есть «храм Божий» и «Дух Божий» живёт в нём.

Климентий перевёл дыхание, и я услышал чей-то робкий голос из толпы:

— А что значит Дух Божий, брат Климентий?

Климентий огладил бороду и ответил:

— О том, что значит Дух Божий, указано в Евангелии от Иоанна в главе четвёртой: истинно Бог открыл нам, что Он — бестелесный и невидимый Дух. Что это означает? А то, что Он ничего не имеет в Себе такого, из чего состоит наш видимый мир, а потому мы Его видеть не можем. Как не можем видеть воздуха. Но мы видим проявления воздуха, например, его движение — ветер; мы чувствуем его, вдыхая.

Так и Бога мы не видим, но Его действия и проявления, Его мудрость, выраженные в сотворении Им всего, видим везде в мире и ощущаем в самих себе. Бог сказал Моисею: «Человек не может увидеть Меня и остаться в живых».

Ведь даже солнце ослепляет нас своим блеском, и мы не можем смотреть на это Божие творение, чтобы не ослепнуть. Тем более мы не можем увидеть Свет Бога, сотворившего солнце, и остаться в живых.

Ибо «Бог есть свет, и нет в Нём никакой тьмы», «и живёт Он во свете неприступном».

Климентий обвёл глазами людей в храме и спросил:

— Может, кто из вас хочет ещё о чём спросить?

Минуту люди в замешательстве тихо переговаривались друг с другом. Я увидел, как девушка что-то шептала парню. Тот улыбнулся и кивнул в сторону предстоятеля. Она смущённо покраснела и отчаянно затрясла головой. И тогда он сказал:

— Брат Климентий, а поясни, пожалуйста, что такое чистое сердце?

Климентий кивнул:

— Чистое сердце — это то, что открывает человеку двери в Царствие небесное, ибо чистое сердце человеческое — это храм Триединого Бога, Пресвятой Троицы различных личностных Его Ипостасей:

Бога-Отца, что есть Разумная Воля Творца, который является единым началом всего, источником в Святой Троице: Он вечно рождает Сына и является неиссякаемым источником Святого Духа;

Бога-Сына, рождаемого Отцом, в котором проявилась для людей премудрость творения;

Бога-Духа Святого — пронизывающий всё божественный свет, исходящий от Бога; или как мы можем сказать — божественная энергия.

Сегодня мы не просто поняли, но и научно доказали, что всё во Вселенной пронизано этой энергией, источник которой — Бог, и живёт она в чистом сердце человека.

Но достигнуть того, чтобы наши сердца стали Храмом божественной энергии, обычному человеку очень трудно. Зацикливание на житейских заботах, низменные помыслы и грехи загрязняют сердце наше. Превращаю энергию, некогда наполняющую безгрешное чистое сердце младенца, в человеческую земную энергию, которая не даёт нашим сердцам коснуться высших сфер Духа, где живёт Бог.

Потому Бог и послал нам Иисуса Христа. Он родился. Жил среди людей. Он был человеком с земной энергией сердца, чтобы мы смогли увидеть и понять Его.

И в этом подвиг Господа нашего, который открыл каждому человеку путь к Богу через вновь обретённое чистое сердце. Ибо сказал Иисус Христос: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное», — о чём мы читаем в Евангелии от Матфея.

Я заметил, как молодая мать прижала к груди ребёнка, который заснул у неё на руках, и нежно поцеловала его, перекрестив.

«Да… Как далеки мы от того, чтобы быть детьми с чистым сердцем», — мелькнула грустная мысль.

А тем временем голос Климентия обрёл силу и сурово звучал под сводом купола:

— Но и земная энергия сердца человека по сути та же божественная энергия, но искажённая пороками нашими и грехами, потому мы и не зрим, не чувствуем сердцем своим Бога, но Он видит помыслы наших сердец каждый час, каждую минуту, каждое мгновенье — и ничто не сокрыто от Него.

Сегодня сердце наше — арена битвы Добра и Зла. Не только Бог бьётся за то, чтобы наполнить его Любовью и Вечной жизнью, посылая на подвиг Сына Своего — указать нам верный путь к этому. Дьявол своими кознями внушает нам обратиться к пороку, греху, соблазняет нас, следует за нами по пятам с мгновенья первого грехопадения и до сего дня. И этим стремится запачкать чистоту сердец наших, чтобы мы не могли коснуться радости высших сфер, тянет за собой в низшие сферы бытия — в огненную бездну порока ада.

Женщины ахнули, мужчины перекрестились. Лишь старый монах согласно кивал в такт словам предстоятеля, словно подтверждая их истину.

Климентий продолжал говорить:

— Почему преподобные отцы и матери, пустынники и подвижники уединялись в непроходимых лесах, на скалистых островах, в горных ущельях, в пустынях? Не потому ли, чтобы закрыть сердца свои от дьявольского искушения? Не для того ли, чтобы очистить сердца свои и прикоснуться к Богу?

И они настолько преуспели в этом, что Господь озарял их явлением образов из высших Сфер, которые они удостоились узреть и почувствовать в своих сердцах.

Предстоятель торжественно оглядел всех собравшихся и спросил:

— А что привело всех нас сюда, в нашу общину? Что заставило жить в горах вдали от цивилизации? Не та ли неутолимая жажда прикосновения к Господу? Жажда очиститься от грехов?

Но чистое сердце не даётся даром! Забота о нём — это великий труд. И это труд всей жизни. А не в этом ли смысл жизни нашей? И разве жалко трудов и усилий для такой величайшей и священной цели — соединиться навеки с Господом, слиться с божественной энергией, которую мы зовём раем? Конечно, нет! Тому, кто стучится, тому откроется!

Настал великий день! Сегодня Бог дал нам компас, чтобы не сбиться с пути, который открыл нам Иисус Христос. И этот компас — результаты трудов незабвенного отца Окимия и его последователя брата Олафа. Они сподобились узнать, как может каждый из нас увидеть и понять сердце своё — определить, насколько оно чисто, какая энергия живёт в нём: дьявольская ли энергия разрушения и хаоса пороков или его касается божественная энергия высших сфер.

И не просто увидеть и понять, но и трудиться над чистотой сердца своего. Теперь каждый из нас сможет увидеть, насколько чисты дела и помыслы его, и искоренять из своего сердца то, что оскверняет его.

Важно ли это для истинно верующего человека? Несомненно! Не только важно, но и необходимо. Словно сам Иисус Христос взял нас за руку и повёл за собой по пути обновления. Потому и прислан я сегодня Православной Церковью, чтобы дать на то благословение.

Брат Климентий замолчал.

Я посмотрел на людей в храме, они словно оцепенели. Некоторые стояли с открытыми ртами, а удивление читалось на всех лицах.

— И если у кого есть сомнение по сему грядущему подвигу, я готов разъяснить.

Прошло несколько минут в тишине. Наконец прихожане зашевелились. Со всех сторон послышались возгласы.

— Батюшка! Отец родной, да как же такое возможно — увидеть энергию-то?!

— Узреть явно пороки в сердце? Разве не тока Богу под силу?

— Али ещё той машине, что на площади? Как же так, отец родной?!

— Да разве может человек вместить в сердце божественную энергию?

Брат Климентий поднял руку, призывая к тишине, и когда все успокоились, сказал:

— А, вот, к примеру, солнце, сотворённое Богом. Оно есть небесное тело, есть тепло, им рождаемое, и есть свет, им испускаемый. Разве учёные не научились их определять и измерять? Или взять человека: не есть ли он ум, рождающий не изречённое слово-мысль, выражаемое дыханием? И опять же, разве сегодня Господь не открыл нам тайну, как «увидеть» мысль и измерить это дыхание?

Как узреть пороки в сердце нашем, спрашиваете вы? Я отвечу: на площади вы видели не просто машину. Это то, что даст нам зримый компас на пути следования за Господом нашим. Суть его работы в том, что он умеет определять энергию, которая живёт в наших сердцах: низкая ли это энергия зла или высокая добра и любви. Точно так же, как учёные научились измерять, к примеру, энергию солнца.

Более того, каждому всплеску энергии учёные определили свой цвет. Мы, подключив свой браслет к прибору, всегда будем видеть, какая у нас энергия, куда направлено наше сердце — в сторону добра или зла: это отразится в цвете, в который окрасится браслет. И цвет этот будет постоянно меняться в зависимости от помыслов наших. Мы ясно увидим, что нам нужно искоренить в себе, а что укрепить.

Сиё есть благое дело! И потому я первый поставлю сей компас на свой браслет!

Люди заговорили все разом.

Климентий поднял руки.

Всё стихло.

— А как же по цвету определить, что в сердце-то? — вдруг в тишине раздался голос.

— Чем чище сердце, тем светлее и чище его энергия. Так, белый цвет обозначает чистоту человека, его высшую духовность, связь с божественным и просветление. Вспомним, к примеру, Преображение Иисуса Христа. Когда Иисус — земной человек, рождённый от земной женщины, а значит, имеющий человеческое сердце с земной энергией, прошёл искушения, наполнил сердце своё чистотой и любовью, то энергия его сердца преобразилась — и предстал он перед ближайшими учениками в сиянии божественной энергии. Об этом нам повествуют три евангелиста. Возьмём, к примеру, Евангелие от Луки, он писал:

«После сих слов, дней через восемь, взяв Петра, Иоанна и Иакова, взошёл Он на гору помолиться.