Бывший, верни мне сына!

— Какие снимки? — спросила я.

— Детская комната, служебные коридоры и группа гостей возле бокового входа. Сказали, что кадры слишком бытовые и портят общий стиль. Но я всё снял по утверждённому плану.

Я попросила его сохранить исходные файлы и не удалять их без надлежащих оснований. Он ответил, что сохраняет рабочие архивы по договору, и сразу насторожился: спросил, что произошло. Я объяснила, что сейчас проверяются обстоятельства мероприятия и, возможно, некоторые материалы потребуется официально запросить. Он кивнул и пообещал ничего не менять.

Через час я рассказала об этом Льву. Тот заметил, что фотографии сами по себе могут ничего не доказывать, но помогут уточнить, кто присутствовал в определённое время и какие изменения в организации праздника действительно были. Он попросил не собирать чужие личные снимки через знакомых, а сообщить сведения тем, кто имеет право запрашивать материалы.

Я снова почувствовала раздражение. В моём мире организаторов всё решалось быстрее: попросил фотографа прислать кадры, получил, проверил. Теперь между мной и ответами стояли процедуры. Но постепенно я понимала, что именно они могут защитить дело от превращения в набор неподтверждённых картинок и слухов.

Позже фотограф прислал только свои рабочие пояснения к акту. В них значилось, что помощница Ирины лично попросила изменить маршрут съёмки за сорок минут до церемонии. Я вспомнила, как видела её возле детского флигеля, когда шла проверять освещение. Никаких преступных действий тогда не было. Но хронология становилась точнее.

Женя предложила отпраздновать это маленькое достижение пирогом. Я ответила, что у нас пока нет достижения, а только ещё одна строка в таблице. Она заявила, что строки тоже заслуживают праздников, иначе таблицы обидятся и перестанут работать. Мы купили пирог и съели его на кухне, стараясь не говорить о мальчике хотя бы полчаса.

Вечером я открыла рабочий календарь и увидела, что скоро наступит годовщина смерти отца. Он ушёл из жизни за год до рождения сына, не успел узнать о беременности. Я подумала, как многое рассказала бы ему сейчас. Он всегда учил меня проверять крепление, прежде чем становиться на лестницу. Не потому, что не доверял людям, а потому что одна маленькая гайка иногда решает слишком многое.

Я достала из ящика его старый карманный блокнот. На последней странице были записаны размеры деталей для ремонта садовой калитки. Почерк ровный, уверенный. Я положила блокнот рядом со своей таблицей и подумала: наверное, он посоветовал бы мне сначала найти правильную гайку, а потом уже пытаться открыть дверь.

Глава 7. Женщина, которую он зовёт мамой

Татьяна Миронова согласилась встретиться только после того, как я объяснила по телефону, что хочу задать вопрос о роддоме, где четыре года назад наблюдалась сама. Слово «сын» я не произнесла. Мне не хотелось, чтобы женщина бросила трубку до первого разговора.

Мы встретились в небольшом кафе возле парка. Она пришла с Даней, потому что няня опять была занята. Мальчик узнал меня, радостно объявил, что Геннадий вчера потерял хвост, и предложил мне собственноручно его приклеить. Я согласилась — не из хитрости, а потому что при виде ребёнка все заранее подготовленные вопросы вдруг стали глупыми.

Татьяна заказала ему какао. Себе — чёрный кофе. В отличие от помолвки она была без макияжа, с собранными волосами, в простой синей куртке. Выглядела усталой. Не злой, не преступной. Просто усталой женщиной, которой некогда заниматься чужими тайнами.

— Давайте прямо, Алиса, — сказала она. — Руслан недоволен нашей встречей. Он считает, вы хотите испортить ему репутацию.

— Я его почти не знаю.

— Именно поэтому он особенно недоволен.

Я улыбнулась, не ожидая такой реплики.

— Почему вы спрашивали о месте рождения Дани? — продолжила Татьяна.

Я посмотрела на мальчика. Он обмакнул палец в пенку какао и нарисовал белую полоску на подбородке динозавра. Мне хотелось спросить прямо: «Вы знали, что его могли украсть?» Но нельзя бросать такую фразу перед ребёнком. Она застряла бы в его памяти без объяснений.

— Я потеряла сына четыре года назад, — сказала я. — В клинике Долиных. Даня родился в ту же дату. И у него есть отметина, которую я помню у своего малыша. Я понимаю, как это звучит. Не прошу вас верить. Просто хочу разобраться.

Татьяна замерла. Потом посмотрела на Даню. Она не обняла его демонстративно и не стала возмущаться. Её лицо побледнело, а пальцы легли на салфетку так плотно, что бумага смялась.

— Мой сын не игрушка для чужой боли, — произнесла она наконец.

— Знаю.

— Вы не знаете, что значит услышать такое о своём ребёнке.

— Знаю, что значит услышать, будто моего ребёнка больше нет.

Она отвернулась к окну. За стеклом женщина толкала коляску, спеша через пешеходный переход. Мир продолжал двигаться без нашего разрешения.

— Я не рожала Даню, — сказала Татьяна после долгого молчания.