Бывший, верни мне сына!

— Да, — сказала я. — Торт. Давай выкатим.

— Ты точно в порядке?

— Нет. Но сейчас — работаю.

Женя несколько секунд смотрела на меня, потом кивнула. Она знала: это не приглашение обсуждать.

У дальнего столика Руслан Миронов что-то энергично объяснял Ирине. Татьяна сидела рядом с Даней и помогала ему разломить сухое печенье. Мальчик взял половинку, вторую протянул матери. Она поцеловала его руку.

Я посмотрела на дату ещё раз.

Совпадение — не доказательство. Но совпадений стало слишком много для одного вечера.

Глава 4. Сколько стоит хорошая память

Меня всегда раздражали люди, способные одновременно хохотать и говорить о чужих деньгах. На помолвке таких оказалось человек сорок, и все они, по странному соглашению, стояли ближе всего к закускам.

Торт привезли на час раньше, чем планировалось. Кондитер нервничал: позвонила жена, у неё поднялась температура. Я отпустила его, поручив двум помощникам охранять трёхъярусное сооружение от гостей и перепада температур. Потом нашла в служебной комнате небольшой стул, села и впервые за вечер позволила себе открыть фотографию из старой папки.

Младенец на фотографии был завёрнут в больничную пелёнку. Снимок сделала акушерка сразу после родов, пока я ещё была в сознании. Качество ужасное: размытое плечо, край щёки, белая простыня. Пятна на нём почти не видно — но я помнила, где оно находилось. Врач позднее говорил, что это простая пигментация, не опасная для здоровья. Я не думала об этом четыре года, пока не увидела Даню.

Я отложила телефон. Мне хотелось немедленно побежать к Татьяне и потребовать объяснений. Оставалась маленькая проблема: объяснить сначала самой себе, на каком основании я собираюсь ломать жизнь женщине и ребёнку.

Дверь открылась. Вошёл Глеб Долин с двумя стаканчиками кофе.

— Наша незаменимая Алиса! — объявил он. — Убежище от высшего общества найдено. Можно сесть?

— Убежище не предусмотрено для гостей. Но пожарная сигнализация разрешает.

Он поставил стаканчик передо мной и сел без приглашения. Стал разглядывать стену, будто здесь выставили редкую живопись.

— Вы похудели, — сказал он.

— Вы всё так же начинаете разговоры с рискованных тем.

— Привычка. Ирина утверждает, что из-за меня у компании высокий бюджет на юристов.

— Возможно, ей есть с чем сравнить.

Он улыбнулся и вдруг стал серьёзным.

— Я видел, как вы смотрели на сына Руслана.

В горле пересохло. Я обхватила стаканчик ладонями, хотя кофе был обжигающим.

— Дети мне нравятся.

— Этот ребёнок бывает у нас часто. Хороший мальчик.

— Уверена.

— Татьяна очень его любит.

Я подняла глаза.

— А вы рассказываете мне это потому, что…?

Глеб отвёл взгляд. Из коридора донёсся хохот гостей. Он стал перекатывать стакан между пальцами.

— Потому что не всякая правда делает людей счастливее, — наконец сказал он.

— Вы знаете какую-то правду?

— Знаю, что жизнь часто сложнее человеческих ожиданий. С возрастом это понимаешь. К сожалению, иногда слишком поздно.

— Ваш сын тоже так считает?

— Максим привык считать, что если он очень постарается, сможет защитить всех. Мне это знакомо. Только мы, Долины, плохие защитники. Мы отлично умеем покупать безопасность, а потом удивляемся, почему рядом больше никого нет.

Я ждала конкретного ответа. Он не последовал.

— Глеб Андреевич, — сказала я тихо. — Если вы пришли меня предупредить, то хотя бы скажите, о чём.

Он постоял у двери. Когда заговорил, привычная ирония исчезла.

— Пожалуйста, не ищите ответы здесь, на празднике.

— Почему?

— Потому что Ирина ненавидит сюрпризы. Особенно те, которые касаются семьи.

Дверь закрылась. Я сидела с остывающим кофе и понимала, что его визит убедил меня сильнее даты рождения. Человек, которому нечего скрывать, не приходит в служебную комнату предупреждать координатора о правде.

Вечером, уже после торта и фейерверка, я попросила у охраны записи камер из коридора. Мне ответили, что их выдадут только по официальному запросу. Я кивнула: справедливо. Зато у меня остался список работников, журнал выдачи ключей, план площадки и тот самый инцидент с детскими пирожными, который мы задокументировали ради безопасности гостей. Мальчик с аллергией не ел торт. Татьяна заранее попросила заменить для него десерт. В карточке аллергии стояло его полное имя и телефон педиатра.

Я ничего не собиралась красть из медицинской карты. Мне требовалось понять, где он живёт, кто заботится о нём и как спросить, не напугав. Но за ночь желание получить ответы превратилось в навязчивый шум. Я уснула в четыре, проснулась в половине шестого. На кухне чайник щёлкал, как неисправный метроном.

Женя приехала без предупреждения. Принесла сырники и встала передо мной, уперев руки в бока.

— Или ты рассказываешь, что произошло, или я сейчас сама придумаю. У меня фантазия довольно разрушительная.

Я показала ей фотографию младенца и записанную дату рождения Дани. Рассказала про пятно и Глеба. Женя слушала без шуток. Это было почти страшнее, чем её обычный поток комментариев.

— У тебя есть доказательства? — спросила она.

— Нет.

— Тогда сейчас мы не бежим к мальчику. Не пишем его матери. Не орём на бывшего. Сначала разговариваем с человеком, который умеет проверять документы.

— С кем?

— У меня есть один знакомый юрист.

— Тот, который судился с собственной управляющей компанией из-за запаха краски?

— Именно. Представь, что он сделает с похищением ребёнка.

Я впервые за сутки рассмеялась. Смех получился коротким, но настоящим. Женя поставила передо мной тарелку.

— Ешь. Героини на пустой желудок принимают отвратительные решения.

Телефон зазвонил, прежде чем я успела взять вилку. Незнакомый номер.

— Алиса Андреевна? — спросил мужчина. — Я представляю интересы семьи Долиных. Нам необходимо обсудить обстоятельства вашего присутствия на вчерашнем мероприятии.

— Вы звоните координатору с жалобой на цветы?

— Нет. Разговор касается мальчика, с которым вы общались.

Женя молча отложила свою вилку.

После визита Глеба я достала папку с фотографиями беременности. Там были снимки нашей квартиры, будущей детской, коробок с книгами и маленького ночника в форме облака. Я долго не решалась смотреть. Когда-то каждое изображение напоминало, что у меня нет ребёнка, ради которого всё это покупалось. Теперь оно стало частью возможного расследования.

На одном фото Максим собирал детскую кроватку. Он сидел на полу, держал инструкцию вверх ногами и спорил с отсутствующей службой поддержки. Я смеялась за кадром. Другой снимок показывал мою руку на животе и тень от окна. В тот день мы впервые почувствовали сильный толчок сына и полчаса пытались убедить его повторить. Он, очевидно, уже тогда не собирался выполнять чужие распоряжения.

Я сложила фотографии обратно и позвонила тёте Марии. Спросила, помнит ли она, какие вещи мне вернули после родов. Тётя ответила, что привезли почти всё, кроме двух пакетов с вещами ребёнка. Она тогда не стала спорить с курьером, потому что я не могла смотреть даже на пустую кроватку. Я попросила записать это и, если найдутся старые сообщения, сохранить их.

Через час тётя прислала фотографию списка, который составила сама в день переезда. Там было отмечено: «коробка с носками, два одеяла, документы, нет детского комбинезона из клиники». Я посмотрела на строчку и вдруг вспомнила, что комбинезон действительно купили вместе с Максимом. Он был ярко-жёлтым, с маленькими звёздами. Почему его не вернули? Возможно, вещь просто потерялась. Но теперь я поняла, сколько деталей пропустила, потому что не могла тогда думать о них.

Я отправила список Льву. Он предупредил, что старое воспоминание само по себе не станет доказательством, однако может помочь установить, какие вещи находились в клинике и кто ими распоряжался. Я поблагодарила. Не хотелось больше превращать надежду в уверенность раньше времени.

Вечером я снова открыла фотографию кроватки. На этот раз не плакала. Долго смотрела на неё и думала, что ребёнок, возможно, всё это время жил совсем в другой комнате. Ему читали другие книги, дарили другие игрушки, называли другим именем. И если когда-нибудь я узнаю правду, мне придётся принять его настоящую жизнь, а не пытаться вернуть фотографию, которой уже четыре года.

Глава 5. Беременность как семейный проект

К девяти утра мужчина по телефону успел представиться Антоном Резниковым, юристом службы безопасности «Долин-Мед», и предложить встречу. Я успела сказать, что все рабочие вопросы решаются через агентство. Он ответил, что дело личное. Слово «личное» в исполнении сотрудников крупной компании звучало как уведомление о штрафе.

Мы встретились в кафе у моего дома. Женя сидела за соседним столиком с книгой, которую держала вверх ногами. Для конспирации этого было недостаточно, но она уверяла, что профессионалы не обращают внимания на очевидное.

Антон был молод, хорошо одет и говорил таким мягким голосом, каким сотрудники банков предлагают лишнюю страховку. Он положил передо мной конверт.

— Наша компания высоко оценивает вашу работу. Есть возможность трудоустройства в дочерней структуре в Москве. Условия существенно выше рынка.

— За какой именно профессиональный подвиг? Я поймала падающий бокал?

— Нам известно, что присутствие на помолвке оказалось для вас эмоционально сложным.

— Известно кому?

— Семье.

Я не открыла конверт.

— Каким образом мальчик Мироновых связан с вашим предложением?

Его пальцы остановились на чашке.

— Не понимаю вопроса.

— Тогда вы слишком рано пришли на встречу. Подумайте и назначим следующую.

Он улыбнулся так, словно я проявила излишнюю эмоциональность.

— Алиса Андреевна, иногда навязчивое возвращение к травматическому событию приносит вред. В первую очередь самому человеку.

— А иногда травматическим становится человек, который выдаёт это за заботу.

Конверт он забрал. После его ухода Женя подсела ко мне, поставила книгу на стол и сказала:

— Ты только что отказалась от очень приличной зарплаты.

— Ты видела цифры?

— Нет, но у него ботинки дороже моего ноутбука. Такие люди обычно не предлагают стажировку в отделе бумажных полотенец.

***

Когда я узнала о беременности, Максим был счастлив. Сначала. Потом позвонил матери, и радость быстро обрела приложения: список врачей, расписание обследований, договор с роддомом, охрану, страховой пакет. Ирина не спрашивала, нужна ли мне помощь. Она сообщала, что помощь уже назначена.

Я хотела наблюдаться в обычной хорошей клинике, где меня знала врач. Ирина настояла на медицинском центре своей сети. Максим убеждал, что это спокойнее, безопаснее. Он говорил со мной ласково и разумно. В этом была главная трудность: никто не пытался приковать меня к батарее. Меня просто окружили удобствами, от которых становилось всё меньше места для собственного решения.

На семейном ужине объявили, что ребёнка следует назвать в честь деда. Я объяснила, что имя мы с Максимом выберем сами. Глеб поднял бокал и предложил назвать внука Интернетом — тогда все будут нуждаться в нём постоянно. Максиму стало смешно. Ирине — нет.

На седьмом месяце я получила приглашение на очередной «семейный совет» по поводу будущего малыша. Я пришла с распечаткой собственного плана родов и положила на стол рядом с серебряным чайником.

— Я хочу, чтобы Максим был со мной, — сказала я. — Хочу видеть ребёнка сразу после рождения. И чтобы любые медицинские решения объясняли прежде всего мне.

— Разумеется, — кивнула Ирина. — Мы все заинтересованы в вашем спокойствии.

— Тогда почему мне позвонили из клиники и сообщили, что мою смену врача изменили?

— Лучший специалист освободился.

— Он освободился сам или ему сообщили, что должен?

Максим смотрел на нас по очереди, как водитель на две встречные машины. В тот вечер он не встал на мою сторону. Ирина обняла меня за плечи и сказала, что я просто слишком впечатлительна.

За несколько недель до родов у нас с Максимом случилась первая серьёзная ссора. Я отказалась подписывать предложенное клиникой согласие, в котором не понимала несколько пунктов. Хотела поговорить со своим врачом, уточнить варианты и только потом решать. Ирина пришла к нам вечером с папкой, заявила, что специалисты всё подготовили, и попросила не затягивать.

— Мне кажется, это решение касается моего тела, — сказала я.

— Разумеется, дорогая. Но ты не специалист.

— Поэтому и хочу спросить специалиста, а не вашу помощницу.

Максим попытался вмешаться. Сказал, что мать заботится о нас, что клиника хорошая и не стоит волноваться из-за формальностей. Я почувствовала себя очень одинокой в собственной квартире.

— Ты можешь хотя бы один раз спросить, чего хочу я? — сказала я ему, когда Ирина ушла.

Он замолчал. Потом обнял меня и обещал, что обязательно будет рядом во время родов. Я хотела поверить. В тот вечер он действительно позвонил врачу и попросил объяснить все документы. Но через несколько дней снова позволил матери изменить наши планы без обсуждения.

На последнем приёме Зоя измерила давление и попросила заполнить обычную анкету. Я спросила, почему она выглядит такой усталой. Она вздрогнула и ответила, что много ночных смен. Я предложила ей присесть хотя бы на минуту. Она удивилась, словно в клинике пациенты редко замечали, что у персонала тоже есть ноги и бессонные ночи.

— У вас всё будет хорошо, — сказала она неожиданно.

— Надеюсь. А у вас?

Она посмотрела на дверь.

— Я постараюсь.

Тогда я решила, что речь о её личных проблемах. Позже эта фраза стала одним из воспоминаний, которые я не могла спокойно произнести вслух. Возможно, Зоя уже знала, что кто-то готовит незаконное решение. Возможно, боялась совсем другого. Я не имела права превращать свою догадку в факт.

Ночью перед родами мы с Максимом долго разговаривали. Я рассказывала, как хочу научить сына плавать, как будем ездить к моим родителям, как он однажды пойдёт в школу и станет спорить с учителями. Максим слушал, положив голову мне на колени. Потом сказал, что хотел бы дать ребёнку другое детство, чем было у него.

— Без семейных советов? — уточнила я.

— Без необходимости заслуживать одобрение. Пусть растёт человеком, который может ошибаться.

Я погладила его волосы. Тогда мне казалось, что одно такое желание уже защитит нас. Теперь я знала: желания мало. Надо ещё суметь сказать «нет» человеку, который считает себя вправе решать за твою семью.

За неделю до родов в клинике появились новые медсёстры. Одна из них, Зоя Павлова, разговаривала со мной коротко и почти не улыбалась. Однажды ночью я обнаружила её в коридоре у окна: она плакала, быстро вытирая щёки рукавом. Увидев меня, извинилась и ушла.

Я тогда не спросила почему. Последние месяцы беременности научили меня беречь вопросы: любой мог превратиться в длинный разговор с Ириной Леонидовной.

В день родов Максим уехал по звонку отца. Глеб попал в неприятную историю с кредиторами. Максим обещал вернуться до вечера. Схватки начались раньше.

В клинике у меня забрали телефон, сославшись на правила стерильности и необходимость не отвлекаться. Я требовала позвонить Максиму. Зоя отвечала, что ему уже сообщили. Когда врач предложил обезболивание, он объяснил, что процедура стандартная. Я задавала вопросы, но между схватками слова плохо слушались. Меня охватило ощущение, что я одна в длинном коридоре, где все двери уже закрыли.

Сын появился на свет ранним вечером. Я услышала его крик, почувствовала облегчение и увидела крошечное лицо. Его повернули боком. На шее, у самого плеча, было тёмное пятно. Я сказала: «Привет». Потом попросила дать его мне. Зоя ответила, что сначала ребёнка осмотрит неонатолог.

Следующее воспоминание — белый потолок, головная боль и Ирина возле кровати. Максим стоял в дверях. Он приехал слишком поздно, был бледен и растерян. Врач говорил об осложнении, остановке дыхания, безуспешной реанимации. Я просила показать сына. Мне показали неподвижного младенца, завёрнутого в плотное одеяло. Я не видела пятна. Просила развернуть. Мне отказали, ссылаясь на тяжёлое состояние тела и моё здоровье.

Тогда я решила, что сумасшествие начинается с неверной детали. Что память цепляется за одно пятнышко, потому что не способна принять смерть целого человека.

Через неделю меня выписали. Отдали бумаги, не объяснив, почему некоторые подписи стояли на пустых местах, а некоторые документы уже были оформлены без моего участия. В тот момент мне было всё равно. Я знала только, что в нашей квартире стояла пустая детская кроватка, а молоко приходило, несмотря на все печати.

Максим уехал разбираться с отцом и матерью. Потом я получила от его помощника сообщение: он не хочет возвращаться к прошлому. Через несколько дней курьер привёз вещи и деньги. Я вернула деньги. Курьер привёз их снова. Женя забрала конверт, чтобы я не сожгла его вместе с кухонной скатертью.

Я переехала к тёте. Меняла телефоны, работу, привычки. Снова училась вставать по утрам. Мне казалось, что жизнь, которую я потеряла, была единственной доступной мне жизнью.

***

Теперь на моей кухне стоял тот же чайник. Женя внимательно смотрела на меня, пока я раскладывала старые медицинские документы.

— Помнишь, ты говорила, что после родов не получила оригинал протокола? — спросила она.

— Мне выдали выписку.

— Попросим копию. Официально. Письменно. И ещё укажем, что хотим узнать, кто заполнял карту.

Я взяла ручку. Руки дрожали. За четыре года я много раз возвращалась мыслями в ту ночь, но ни разу не начинала с простого заявления.

Когда мы пришли в клинику, администратор улыбнулась и попросила подождать. Через десять минут вышла руководитель отдела по работе с пациентами и сообщила, что архив временно недоступен из-за модернизации системы.

— А бумажные документы? — спросила я.

— Часть передана на централизованное хранение.

— Где именно?

— Мы сообщим после проверки.

Она несколько раз взглянула на экран телефона. Я поняла: кто-то предупреждал её о нашем приходе.

Мы оставили заявление с отметкой о получении. Уже на улице Женя заметила на крыльце знакомого человека: юриста Антона. Он разговаривал с охранником и смотрел нам вслед.

— Кажется, мы наконец попали в правильный кабинет, — сказала Женя.

— Почему?

— Потому что там уже знают, чего мы спросим, и всё равно не готовы ответить.

Глава 6. Заказчик всегда неправ

На следующий день меня вызвала начальница. Вера Борисовна любила срочные совещания так же, как кошки любят закрытые двери: ей непременно требовалось проверить, что за ними.

— У нас отменили три крупных заказа, — сообщила она, пока я ещё снимала пальто. — И все три связаны с Долиными. Ты можешь объяснить?

Я могла. Но начинать понедельник с признания, что подозреваю крупнейшую медицинскую сеть города в похищении ребёнка, казалось невежливым по отношению к кофе.

— Возможно, им не понравился торт.

— Алиса.

— Я соблюла договор. Жалоб по мероприятию нет.

Вера Борисовна сняла очки. Под глазами у неё залегли тени. Агентство существовало двенадцать лет, пережило пандемию, финансовые кризисы и клиентов, требовавших устроить дождь из живых бабочек в декабре. Но три отменённых заказа одним утром она переживала с трудом.

— Мне звонили, — сказала она тихо. — Предложили убрать тебя с проектов. Не увольнять, нет. Просто дать тебе отдохнуть. За твой счёт, разумеется.

Я почувствовала прилив злости. Не на Веру. На то, как легко чужие взрослые люди распоряжались моей жизнью.

— Я уйду сама, — сказала я. — Не хочу, чтобы ты потеряла агентство.

— Не торопись благородствовать. Ты ещё должна мне отчёт и две флористические сметы. Потом посмотрим.

Она протянула папку. Внутри лежала копия договора с «Белым берегом» и акт оказанных услуг. Я машинально заметила, что заказчик в последнюю неделю изменил условия размещения детской комнаты: её перенесли из основного здания во флигель, куда не попадали камеры зала. Изменение внесли по просьбе помощницы Ирины. Формально ничего подозрительного. Богатые гости часто не желают, чтобы их дети мешали торжествам.

— Можно оставить копию? — спросила я.

— Для отчёта — да. Ты ведь официально вела проект.

Я принесла документы Жене. Она выложила на кухонный стол цветные маркеры и заявила, что раскрытие преступления нужно начинать с правильной канцелярии. Мы выписали время заказа, время изменений, список сотрудников, кто сопровождал детей, и выяснили одну странность: Руслан Миронов подтвердил участие своего сына за месяц до помолвки, но в последней версии рассадки его карточку удалили. Затем вернули за два дня до праздника, уже без места за общим столом.

— Кто-то сначала решил не приводить Даню, — сказала Женя. — Потом передумал.

— Или его присутствие скрывали от другого человека.

— От тебя?

Я не ответила. В моём мире любая догадка теперь могла рассыпаться под собственным весом.

Я забрала отчёт домой и разложила документы на полу. На столе не хватало места: там уже обосновались чашки, коробки от еды и старые выписки из клиники. Женя приехала с цветными стикерами и без приглашения объявила, что я веду расследование как плохой бухгалтер.

— Всё должно иметь номер, дату и место, — сказала она. — Даже твой бывший. Особенно твой бывший.

Мы составили простую схему. За месяц до праздника Руслан подтвердил, что придёт с женой и сыном. Третьего числа менеджер комплекса отправил список рассадки организаторам. Шестого представитель Долиных попросил перевести детскую комнату в отдельный флигель. Девятого карточку Дани удалили из общего списка. Одиннадцатого вновь внесли его фамилию, но место за столом не назначили. Вскоре после этого Руслан оплатил дополнительную охрану бокового входа.

— Выглядит как подготовка побега из детского сада, — сказала Женя.

— Или как попытка сделать ребёнка невидимым. Зачем вообще везти его на помолвку, если он мешает?

— Няня заболела. Так говорила Татьяна.

— Няня заболела в тот день. А изменения планировали за неделю.

Мы замолчали. Это была важная деталь, но она не превращала подозрения в доказательство. Няня могла отказаться раньше, планы могли меняться несколько раз. Я записала вопросы, не ответы.

Мне пришло письмо от Веры Борисовны. Она просила проверить перечень подрядчиков для нового проекта, чтобы понять, кто согласен продолжать работу с агентством. В строке «охрана» стояла фамилия сотрудника комплекса. Я узнала его по бейджу: на помолвке он подошёл к Ирине как раз после разговора с Русланом. Он был ответственным за камеры в боковом коридоре.

Я позвонила ему по рабочему номеру. Представилась, попросила закрыть технический отчёт и уточнить, не было ли перебоев записи на протяжении вечера. Сотрудник ответил, что не вправе обсуждать персональные данные гостей, но может сообщить о техническом состоянии систем: сбоев не зафиксировано. Это значило, что запись, возможно, сохранилась. Я поблагодарила и не стала настаивать.

— Ты могла спросить, видел ли он мальчика, — заметила Женя.

— Могла. И если бы он потом рассказал Ирине, я бы получила ещё одну проблему вместо ответа.

К концу вечера кухня выглядела как офис комиссара по чрезвычайным ситуациям. Женя пыталась крепить стикеры на холодильник, но магниты не держали половину листов. Мы приклеили их к двери скотчем. Получилось красиво в том смысле, в каком красиво бывает после стихийного бедствия, когда люди наконец разобрали завалы.

Я поймала себя на неожиданной мысли: мне снова интересно работать. Не потому, что подозрения радовали. Просто привычные навыки — видеть непорядок в расписании, помнить, кто куда вошёл, различать настоящие изменения и формальные — вдруг перестали быть чем-то, за что мне платят. Они стали единственным способом не утонуть в страхе.

Вечером позвонил Максим. Я смотрела на экран до последнего сигнала, а потом подняла трубку.

— Ты была сегодня в клинике, — сказал он.

— Если это вопрос, то да.

— Мама говорит, ты требуешь чужие медицинские документы.

— Я требую свои.

Пауза. Затем он спросил так тихо, что я почти не узнала его голос:

— Ты думаешь, нам солгали?

Я закрыла глаза. «Нам». За четыре года он ни разу не произнёс это слово в моём присутствии.

— Я пока ничего не знаю, Максим. Но мне не дают узнать. А твоя мать уже предлагает деньги, чтобы я перестала задавать вопросы.

— Что?

— Уточни у неё. Она любит отчёты.

Я отключилась. Впервые разговор с Максимом не опустошил меня. Он стал маленьким, осторожным шагом к чему-то, чего я ещё боялась назвать надеждой.

Список подрядчиков оказался полезнее, чем я ожидала. На следующий день мне позвонил один из фотографов, работавших на помолвке. Он попросил подписать акт за дополнительную съёмку: заказчик внезапно потребовал убрать с общего диска часть фотографий, а агентство не хотело оплачивать повторную обработку.