Ян Шорох "Эфир"

Тогда он решил, что дело в проводах: где провод, там слушается.

Неправда. На кухне висела лампа — обычная, с грушей, на шнуре. Ток в ней был. Артём сидел под ней и шёпотом говорил «гасни», как дурак.

Лампа горела.

А телевизор, стоявший в двух метрах, вырубался с полумысли.

Он долго сидел на кухне под этой лампой. Разница была не в проводе. Внутри телевизора кто-то сидел — не человек, конечно, а маленькая тупая штука, которую люди научили слушаться. Ей можно было сказать. Для этого её и сделали.

А лампе сказать было нечего. Лампа ничего не решала. Она грела спираль, как грела бы и сто лет назад, и ей было всё равно, что он о ней думает.

Тетрадь.Ложка, муха, форточка, дерево, вода, лёгкие моей матери — всё это было для меня одинаково глухо. Внутри ничего из этого нет никого, кто мог бы сказать «да». Это первый мир, старый.

А поверх него лежит второй, тонкий, как плёнка на остывшем чае. Экраны, счета, замки, камеры, оценки, деньги, чужие голоса в наушниках. Люди его построили, договорились считать настоящим и переселились туда почти целиком.

Мне дали ключи от второго. Тогда мне казалось, что других ключей не бывает.

* * *

В воскресенье вечером он вышел на лестничную площадку. Проверить, кончается ли это за порогом.

Над площадкой висел светильник с датчиком. Их поставили три года назад, весь подъезд скидывался по триста пятьдесят рублей. Работал он, как все вещи, купленные вскладчину: загорался от чиха на седьмом этаже и не загорался, когда стоишь прямо под ним с сумками и орёшь.

Артём посмотрел на датчик. Маленькая тупая штука в пластиковом наморднике целыми днями решала: горит, не горит.

Ей можно было сказать.

«Гори».

Свет загорелся — ровно, спокойно, как не горел ни разу за три года.

По спине у Артёма прошла волна. Ничего похожего у него не было ни до, ни после.

«Погасни».

И погасло. Везде.

* * *

Приказ не удержался на датчике. Соскочил с него и пошёл дальше, в щиток, где кто-то когда-то поставил коробку, чтобы снимать показания и при случае обесточивать весь подъезд с пульта. Про коробку Артём не знал. А она услышала и сделала то, для чего её повесили.

Подъезд ухнул в темноту сверху донизу.

За тремя дверями разом замолчали телевизоры. Внизу заплакал ребёнок. На пятом открылась дверь, и мужской голос сказал в темноту слово, которое не пишут.

Артём вжался спиной в стену у своей двери.

«Включись. Включись. Включись».

Ничего.

Он был не злой. Он был перепуганный до трясучки, а страх, как выяснилось, глушит всё.

На четвёртом щёлкнул фонарик. Луч пополз по стене вверх, по перилам, по ступенькам.

Артём нащупал ручку, вошёл к себе и закрыл дверь очень тихо.

* * *

Свет дали через сорок минут.

Всё это время он сидел на кровати в куртке. Слушал, как ходят по лестнице, как кто-то звонит в аварийку, как Зинаида Петровна кричит через дверь соседке, что это опять проводка и что она давно говорила.

На него не подумал никто. Никому в голову не пришло, что подъезд может погасить мальчик с восьмого этажа. Мальчики с восьмого этажа так не умеют. Так не бывает.

Он лежал и слушал, как сорок человек объясняют себе его силу плохой проводкой.

* * *

Ночью он полез в интернет.

Вбивал в поиск осторожное — «управление электроникой силой мысли», — потом всё отчаяннее.

Нашёл форум, где мужчина по имени Аркадий восемь лет вёл дневник: его микроволновка отвечала ему на вопросы. Честно, писал Аркадий, но неохотно. Ему сочувствовали.

Нашёл курсы по работе с энергетическими вихрями за девять тысяч.

Нашёл ролик, где парень гнёт вилку взглядом. В комментариях ему объясняли, откуда в рукаве вторая вилка.

Артём закрыл ноутбук и сидел в темноте.

Рассказать было некому. Тот, кто в такое поверит, — сумасшедший. А нормальный решит, что сумасшедший Артём. Между этими двумя вариантами не было ничего.

Тетрадь.Я думал, что власть — это когда ты можешь. Оказалось, власть — это когда тебе не отказывают.

Машина не спорит. Не спрашивает «а зачем тебе», «а ты подумал». Не смотрит на тебя так, как смотрела мама, когда я просил на кроссовки. Машина просто делает.

К этому привыкаешь быстрее, чем успеваешь заметить. И начинаешь ждать того же от людей.

* * *

В понедельник они с Данилом сидели на плитах.

Было холодно, лапша грела руки через стакан. Данил рассказывал про задачу, которую решал третью неделю, и глаза у него блестели, как всегда, когда он про это говорил. Артём смотрел на его руки — красные, с обкусанными ногтями — и на трещину в стакане, и слушал через слово.

Данил остановился.

— Ты слушаешь вообще?

— Слушаю.

— Ты сегодня странный.

Артём открыл рот.

«Дань. Я умею одну вещь. Не знаю, что это и откуда. Мне страшно. Пойдём ко мне, я покажу».

Ему понадобилась ровно секунда, чтобы этого не сказать.

* * *

Объяснял он себе это потом по-разному. Что Данил бы не поверил. Что решил бы, что это издёвка. Что полез бы разбираться, а разбираться не хотелось. Что он берёг Данила.

Враньё. Он знал это уже тогда, на плитах, со стаканом в руках.

Впервые в жизни у него было то, чего не было у Данила.

Данил писал код с четвёртого класса. У Данила была олимпиада, будущее и отец, который им тихо гордился. У Артёма были тройки, колбаса над раковиной и мать, которая кашляла в очередь до декабря.

Теперь он лежал по ночам и знал: он может больше. Больше Данила. Больше всех, кого видел.

Он не рассказал не из осторожности. Из жадности.

— Нормально всё, — сказал он. — Не выспался.

Данил кивнул и снова заговорил про задачу. Артём доедал лапшу, грел руки о стакан и был, наверное, самым счастливым человеком в городе.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Радиус

Оно росло.

Не рывком, как в кино, где герой просыпается другим человеком. Оно росло, как растёт трава: не видишь, а уже по колено.

В понедельник Артём доставал до конца своей комнаты. К четвергу — до кухни через стену. В субботу он лежал у себя, а на площадке загорался и гас датчик.

Он мерил это шагами. Выходил во двор, отходил от подъезда и проверял, докуда достаёт. Как мальчишка с рогаткой — добьёт до того фонаря или нет.

К концу ноября доставало метров на тридцать. Дальше он мерить перестал. Тридцать метров — это вагон, автобус, класс. Везде, где есть люди.

* * *

В школе на входе стояли турникеты.

Их поставили в сентябре, по карточкам, и с сентября они не работали как надо. Карточка то срабатывала, то нет, и каждое утро у входа собиралась очередь: кто-то прикладывал карточку в пятый раз, кто-то звал охранника, охранник выходил из будки и открывал вручную, ругаясь.

В тот вторник Артём опаздывал. Он приложил карточку. Красный. Ещё раз. Красный. За спиной сопели.

— Да что ж такое, — сказал охранник и пошёл к будке.

Артём разозлился.

Щёлкнуло сразу везде. Все одиннадцать турникетов разом провернулись и встали открытыми. Очередь секунду стояла, не веря. Потом пошла — сначала осторожно, потом бегом, с визгом, младшие проскакивали по двое.

Охранник стоял посреди холла с ключом в руке.

Артём прошёл со всеми, не оглядываясь. Было восемь четырнадцать.

Турникеты простояли открытыми до обеда. Приезжал мастер, ничего не нашёл.

* * *

В первый раз в метро он спустился просто так.

Ничего не собирался делать. Спустился на «Строителей», встал на платформе — и будто из тишины шагнул в набитую комнату, где все говорят одновременно.

Он услышал гул.

Ушами было обычное метро: объявления, поезда, шарканье, чей-то смех. А под этим — ровный, плотный, живой гул, как радио между станциями. Только не пустой. Он состоял из кусочков, и каждый кусочек был чей-то.

Артём простоял на платформе минут пять. Дальше, за краем, гул уходил ещё куда-то, и было слышно, что там продолжается, но дотянуться можно было только до того, что рядом. Как через стену: разговор слышно, а двери нет. Слово для этого он найдёт позже.

Подошла женщина в оранжевом жилете.

— Молодой человек, вам плохо?

— Нормально.

Видимо, он выглядел как человек, которому очень плохо.

* * *

Потом подошёл поезд. Он вошёл, сел, огляделся — и полез.

Он потом не делал вид, что боролся с собой. Не боролся.

Парень напротив: капюшон, лет двадцати. Он писал девушке. Двенадцать сообщений подряд, каждое чуть отчаяннее предыдущего. Последнее: «просто скажи что-нибудь». Она не открывала.

Лицо у парня было скучающее. Такое лицо у всех в метро.

Женщина с сумкой на коленях искала в телефоне: «как понять что ребенок не хочет жить».

Мужчина в хорошем пальто двигал разноцветные шарики в игре. Между шариками ему приходило: «Сергей Петрович, последнее предупреждение». Он смахивал и играл дальше.

Девочка младше Артёма сделала тридцать четыре селфи и удалила все тридцать четыре, одно за другим.

Человек у двери написал: «мам я больше не могу». Не отправил. Стёр. Написал: «мам всё нормально, привет».

Это отправил.

* * *

Артём вышел на своей станции, поднялся наверх и сел на бордюр у выхода.

Он думал, что люди цельные. Что внутри у них то же, что снаружи, только гуще. Что взрослые — взрослые, уверенные — уверены, а у людей в хороших пальто всё хорошо.

Он думал, что один он такой. Трус, который смотрит в окно, пока друга разбирают на части. Что остальные как-то договорились и знают что-то, чего не знает он.

А у всех было одно и то же. Страх. Враньё. «Мам, всё нормально».

Тетрадь.Из этого можно было сделать два вывода. Что люди — до смерти напуганные существа, которые изо всех сил держат лицо, и их надо жалеть.

Или вывод, который сделал я. Все врут. А раз все врут, ничего особенного я не делаю.

Тогда я сидел на бордюре и чувствовал внутри что-то большое и тёплое, и мне казалось, что это сострадание. Это было разрешение.

* * *

Через три дня он поехал кататься. Без дела, от конечной до конечной.

Говорил себе, что изучает радиус. Что это работа.

Ждал, что станет стыдно. Прислушивался к себе, как к зубу: болит, не болит.

Не болело.

К четвёртой поездке он выбирал людей по лицам: у этого наверняка что-то есть. Почти всегда было.

К шестой стало скучно. Чужие жизни надоели ему за неделю.

* * *

На «Заводской» вошла женщина лет семидесяти, в синем берете, с матерчатой сумкой. Из сумки торчал батон. Она держала телефон двумя руками, как держат стакан с кипятком, и говорила.

Артём услышал её раньше, чем увидел: в её трубке говорил кто-то очень уверенный и очень ласковый.

Он влез.

— Валентина Игоревна, вы молодец, вы всё делаете правильно. Сейчас придёт код, его нужно назвать. Только не кладите трубку. Вы разговариваете со службой безопасности банка.

Код пришёл. Четыре цифры.

Она начала читать:

— Семь…

Артём оборвал звонок.

Он не знал, что так умеет. Он просто очень захотел, чтобы этот голос замолчал.

— Алло? — Она посмотрела на телефон. — Алло?

Стала перезванивать. Он оборвал опять. Она набрала третий раз — он убил ей сеть до нуля. Она трясла телефоном, подносила его к окну, как трясут градусник.

— В тоннеле не ловит, — сказала ей соседка.

— Ой, а мне срочно надо, — сказала Валентина Игоревна. Лицо у неё было испуганное и виноватое.

Она вышла на «Восточной». Злая на телефон, на метро, на связь — на всё, кроме тех, кто её грабил.

Артём сидел и чувствовал себя так, как не чувствовал никогда.

* * *

Он её спас. И она не узнает. И никто не узнает.

Только по дороге домой ему пришло в голову другое. Можно было встать и сказать вслух, на весь вагон: «Женщина, это мошенники». Три слова. Ртом, как человек человеку.

Это ему даже в голову не пришло. Он семнадцать лет боялся заговорить с незнакомыми. Залезть в чужой телефон оказалось проще, чем открыть рот.

Тетрадь.Это не сила. Это трусость, которой выдали инструмент.

Но тогда он этого не записал. Тогда он лежал дома и думал, что это лучшее чувство в его жизни.

* * *

Ночью он лежал и думал.

Если он может оборвать звонок, значит, может и не обрывать. Значит, каждый раз, когда он не лезет, он тоже решает.

Раньше в вагоне сидел мальчик, который ни за что не отвечал. Теперь сидел мальчик, который каждую секунду выбирал: спасти или нет. И то, что девяносто девять раз из ста он не делал ничего, тоже было выбором.

Взрослые называют это ответственностью и говорят, что это тяжело.

Ему было хорошо. Как будто его первый раз в жизни о чём-то спросили, а не решили за него.

* * *

Дома мама грела ужин.

— Где был?

— Гулял.

Она поставила тарелку и между делом, как говорят о погоде, сказала, что звонили из поликлиники. Аппарат сломался, КТ переносят с декабря на февраль, всех переносят.

Она села напротив. Они ели. Она кашляла в кулак, извинялась и снова кашляла.

Артём думал одну мысль, и потом ему было стыдно, что именно эту.

Он оборвал звонок незнакомой женщине через половину вагона.

Какого чёрта он сидит, ест макароны и ждёт февраля.