Зацепить 13-го

– Вроде… думаю, да.

– Хорошо, – выдохнул я, у меня как гора с плеч свалилась.

Она подалась вперед, уперлась локтями в бедра, посмотрела мне в глаза и внезапно оказалась слишком близко – ужасно неловкое положение, если учесть, что пару минут назад она утыкалась лицом в мои бедра.

Мы были слишком близко.

Я вдруг почувствовал себя очень уязвимым.

Сдвинул руки с ее талии к бедрам – автоматическая реакция, когда женское лицо оказывается чуть не впритык к твоему.

Но быстро спохватился, убрал руки и взялся за край скамейки.

Кашлянул, заставил себя улыбнуться и сказал:

– Ты живая.

– Едва, – прошептала она и вздрогнула. Синие глаза прожигали дырки в моих. Ее взгляд стал более осмысленным, чем прежде. – Ты ужасно целишься.

Я рассмеялся.

Слова были так далеки от правды, что удержаться не получилось.

– М-да, такого мне еще не говорили, – сказал я, размышляя вслух. – Не привык, чтобы меня критиковали за умение целиться.

Я не был прирожденным снайпером, но и мазилой не был и при необходимости умел бить с больших расстояний.

– Да, – прохрипела она. – Это твое умение меня чуть не прикончило.

– Это правда, – признал я и поморщился.

Повинуясь импульсу, отвел ее волосы с лица за уши.

Почувствовал ее дрожь и тут же мысленно отругал себя за порыв.

Не трогай ее, раздолбай.

Держи руки от нее подальше.

– У тебя странный голос, – заявила она.

Синие глаза вперились в мои.

– Голос? – нахмурился я.

Она кивнула, застонала и обхватила ладонями личико.

– Манера говорить, – пояснила она, шумно вдохнув. – Так в Корке не говорят.

Она и теперь держалась за голову, но вела себя поживее.

– Конечно, потому что я не из графства Корк, – ответил я и, не удержавшись, пригладил ей волосы. – Я родился и вырос в Дублине. – Говоря это, я пристраивал Шаннон за ухо упрямую прядку. – Родители перевезли меня сюда, когда мне было одиннадцать.

– Значит, ты дублинец, – заключила она, несколько удивившись этому. – Джекин[15].

Я поморщился от жаргонного словечка и решил сравнять счет.

– А ты, значит, калчи[16].

– У меня есть родня в Дублине, – сказала она.

– Вот как? И где же?

– Кажется, в Клондолкине, – ответила она. – А ты где жил?

– В Блэкроке.

– Южный пригород? – Ее улыбка стала шире, а глаза живее. – Так ты мажор.

– Я похож на мажора? – изогнул бровь.

– Мало тебя знаю, чтоб делать выводы, – пожала плечами она.

Конечно. Мы толком и познакомиться не успели.

– Так вот, никакой я не мажор, – сказал я, недовольный тем, как быстро она составила впечатление обо мне.

Казалось бы, какая разница?

Вашу мать, обычно мне вообще плевать.

Так чего теперь-то дуться?

– Я тебе верю. – Ее голос прервал мои мысли. – Тебе никогда не стать мажором.

– Это почему?

– Потому что ругаешься, как сапожник.

От ее рассуждений мне стало смешно.

– Вероятно, ты права.

Она засмеялась вместе со мной, но быстро притихла и схватилась за голову.

Внутри меня зашевелилось раскаяние.

– Прости, – угрюмо пробасил я.

– За что? – прошептала она.

Она закусила нижнюю губу и, как мне показалось, наклонилась ниже.

– За то, что сделал тебе больно, – честно ответил я.

Черт, я говорил каким-то не своим голосом. Напряженным и… взволнованным.

Откашлялся и добавил:

– Такое не повторится.

– Честно?

Ну вот, опять это «честно».

– Да, – все тем же угрюмым тоном ответил я. – Честно.

– Боже мой, – простонала она и скорчила гримасу, – надо мной теперь все будут смеяться.

Эти слова, это короткое предложение вызвало к жизни внутри меня какую-то адскую дичь, я такого ни разу не чувствовал.

– Позор какой… – опустив глаза, продолжала бормотать она. – Вся школа будет обсуждать.

– Посмотри на меня.

Она не посмотрела.

– Послушай… – Двумя пальцами я взял девчонку за подбородок и приподнял лицо. Завладев ее вниманием, я продолжил: – Никто о тебе и слова не скажет.

– Но они все видели…

– Никто и рта не раскроет. – Сообразив, что голос звучит почти сердито, я смягчил тон и пояснил: – Ни ребята из команды, ни тренер и вообще никто. Я им не позволю.

– Ты им не позволишь? – смущенно заморгала она.

– Именно, – кивнул я. – Не позволю.

– Честно? – шепотом спросила она, и на пухлых губах появилась слабая улыбка.

– Ага, – хмуро ответил я, чувствуя, что готов пообещать что угодно, только бы этой девчонке стало лучше. – Прикрою тебя.

– Да ты уже прикрыл, – хрипло сказала она, оглядывая свой наряд. – На самом деле, ты мне все испортил.

«Ни хрена себе! Это ты сейчас мне все портишь», – подумал я.

Черт, да откуда это все взялось?

Отбросив эту мысль, я ступил на более безопасную почву:

– Я попрошу родителей позвонить твоим и обсудить компенсацию.

Тут она улыбнулась. По-настоящему, не застенчиво или чуть-чуть.

Честное слово, это была обалденная улыбка.

Она была нереально хорошенькая.

Вообще-то, я ненавидел это слово. «Хорошенькая» – манерное словечко для женщин и пенсионеров, но сейчас оно почему-то пришло мне на ум.

Жесть, я чувствовал, что хорошенькое личико надолго застрянет в переднем отделе мозга.

Но сильнее всего меня перепахали ее глазищи – руки чесались загуглить какой-нибудь атлас цветов глаз, чтобы узнать, как называется этот синий оттенок.

Я решил, что попозже непременно выясню.

Бред или нет, но я должен был знать.

– Значит, у тебя сегодня первый день? – спросил я, балансируя на опасной грани.

Она снова кивнула, и улыбка тут же померкла.

– Ну и как тебе?

Она улыбнулась уголками губ:

– Сначала было совсем неплохо.

– Точно. – Я поежился. – Еще раз извини.

– Все хорошо, – прошептала она, разглядывая меня своими глазищами. – И хватит уже извиняться, я тебе верю.

– Ты мне веришь?

– Угу. – Она кивнула, резко выдохнув. – Верю тому, что ты сказал про несчастный случай, – выдала она. – Сомневаюсь, чтобы ты мог намеренно кого-то покалечить.

– Приятно слышать. – Я не понимал, откуда у нее такие мысли, но не собирался расспрашивать. Не после того, как звезданул ей по голове. – Я не садист какой-нибудь.

Она вновь замолчала и отодвинулась. Я лихорадочно искал, о чем бы еще поговорить.

Не могу объяснить, с чего мне понадобилось поддерживать разговор с ней. Я бы сказал, чтобы не дать ей вырубиться.

Однако в глубине души я знал: причина совсем другая.

Вывихнув мозг в поиске тем для разговора, я выпалил:

– Ты не замерзла?

Она подняла голову и сонно посмотрела на меня:

– Что?

– Не замерзла? – повторил я, подавляя отчаянное желание погладить ее руки. – Тебе тепло? Может, принести одеяло иди еще чего?

– Я… – Она осеклась и взглянула на свои коленки, потом тихо вздохнула и посмотрела на меня. – Думала, ты почувствовал, какая я горячая.

– Тут, блин, не поспоришь.

Совершенно неуместный ответ вырвался раньше, чем я успел остановиться.

Не удержавшись, потрогал ей лоб, довольно жалко притворяясь, что проверяю температуру.

– Лоб довольно теплый.

– Говорю же. – Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. – Серьезно, я горячая.

Господи!

Сучья жизнь.

– Кстати, – непринужденно произнес я, пытаясь отвлечься от опасных мыслишек, – ты на каком году обучения?

Пожалуйста, скажи, что на пятом.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Боже, пусть она скажет «на пятом».

– На третьем.

Вот так, и никуда не попрешь.

Она на третьем.

Остается лишь смотреть, как моя мечта-пятиминутка уплывает в окно.

Убейте меня кто-нибудь.

– А ты? – нежным, мелодичным голоском спросила она.

– На пятом, – ответил я, и внутри разлилось острое чувство досады. – Мне семнадцать – и еще две трети.

– И две трети, – захихикала она. – А эти трети для тебя важны или как?

– Теперь важны, – почти шепотом ответил я. Сокрушенно вздохнув, взглянул на нее и пояснил: – Был бы на шестом, но после переезда сюда пришлось еще раз пойти в шестой класс начальной школы. В мае мне стукнет восемнадцать.

– Ого. Мне тоже!

– Тебе тоже… что? – осторожно спросил я, стараясь ни на что не надеяться, а когда Шаннон сидела так близко, это было нелегко.

– В начальной школе тоже пришлось оставаться на второй год.

– Да? – Я выпрямился. Внутри замаячила новая искорка надежды. – И сколько же тебе лет?

Пожалуйста, пусть ей будет семнадцать.

Ну брось мне гребаную кость и скажи, что тебе семнадцать.

– Пятнадцать.

Никаких тебе костей.

– Ничего не понимаю в дробных числах, но шестнадцать будет в марте. – Она наморщила лоб и добавила: – В математике я не сильна, и голова болит.

– Десять двенадцатых, – мрачно подсказал я.

Уф!

Просто, твою мать, уф!

Мне в мае будет восемнадцать, а она еще целых десять месяцев останется шестнадцатилетней.

Вот так.

Беспонтово.

Ничего не выйдет.

План отстой, Джонни.

– А парень у тебя есть?

С хера ли я вообще ее об этом спрашиваю?

Придурок, ты почти на два года старше!

Она для тебя слишком маленькая.

Ты знаешь правила.

Не раскатывай губу.

– Нет, – ответила она и покраснела. – А у тебя?

– Нет, Шаннон, – усмехнулся я. – Парня у меня нет.

– Я не в том смысле… – Она вздохнула и смущенно закусила нижнюю губу. – Имела в виду…

– Знаю, что ты имела в виду, – сказал я. Улыбка так и перла из меня, пока я снова закидывал ей за ухо своевольную прядку. – Просто прикололся над тобой.

Она охнула.

– Охай, охай, – продолжал я ее дразнить.

– А ты… – тихо начала она, потом замолчала, посмотрела на свои колени, потом на меня. – А ты…

– Шаннон! – послышался испуганный женский голос, оборвав наш разговор. – Шаннон!

Я повернул голову и увидел высокую темноволосую женщину, спешившую к нам по коридору. Судя по животу, она была немножко беременна.

– Шаннон! – снова крикнула женщина, приближаясь к скамейке. – Что случилось?

– Мама, – хрипло сказала Шаннон, поворачиваясь к матери, – я в полном порядке.

От беременного живота ее матери мне стало не по себе. Я воспринял это как сигнал опасности и отвалил подальше от несовершеннолетней дочки.

Беременные заставляют меня нервничать, но совсем не настолько, насколько Шаннон «как река».

Я хотел вообще уйти, но меня приперла к стенке озверевшая мать-медведица.

– Что ты сделал с моей дочерью? – спросила она, тыча пальцем мне в плечо. – Чего молчишь? Смешно тебе было? Боже, ну почему дети настолько жестокие?

– Что… нет! – возразил я, подняв руки и отодвигаясь от нее. – Это был несчастный случай. Я не хотел причинять вред вашей дочери.

– Миссис Линч, – директор встал между разъяренной женщиной и мною, – нам лучше сесть и спокойно обо всем поговорить.

– Нет! – рявкнула миссис Линч – в голосе одни эмоции. – Вы заверили, что в вашей школе ничего подобного не случится. Но случилось, и в первый же день! – Она повернулась к дочери, и ее лицо исказилось от боли. – Шаннон, уже не знаю, как дальше с тобой быть, – продолжила она плачущим голосом. – Да, малыш, не знаю. Я думала, здесь у тебя все будет иначе.

– Мама, он не хотел меня обидеть, – заявила Шаннон, беря меня под защиту. Синие глаза глянули на меня и тут же обратились на мать. – Это и в самом деле был несчастный случай.

– Сколько раз я слышала от тебя эту фразу? – устало спросила мать. – Шаннон, нечего его выгораживать. Если этот парень издевался над тобой, так и скажи.

– Я не издевался, – возразил я.

– Не издевался он! – одновременно со мной выкрикнула Шаннон.

– А ты вообще заткнись, – прошипела ее мать, сильно пихнув меня в грудь. – Моя дочь может сама говорить за себя.

Скрипнув зубами, я сделал то, что она требовала: заткнулся.

– Это был просто несчастный случай, – повторила Шаннон. Она дерзко вскинула подбородок, хотя при этом держалась маленькой ручкой за больную голову. – Если бы он хотел поиздеваться надо мной, как думаешь, стал бы он мне помогать?

Слова дочери заставили женщину задуматься.

– Нет, – наконец согласилась она. – Думаю, не стал бы… Боже, а во что это ты вырядилась?

Шаннон глянула на себя, и ее щеки стали ярко-красными.

– Я упала с пригорка и порвала юбку, – сглотнув, пояснила она. – Джонни… он… короче, дал мне свою футболку, чтобы никто не видел моих… моих… моих трусов.

– Ага. Вот, – промямлил я. Достал из-за пояса шортов порванную юбку и показал ее матери. – Я… ну, в общем… юбка у нее порвалась.

Миссис Линч выхватила у меня юбку. Я попятился.

– Давай-ка разложим все по полочкам, – заявила женщина, попеременно глядя на Шаннон и на меня. В ее голубых глазах что-то забрезжило, но что именно пришло ей в голову – я был без понятия. – Значит, он опрокинул тебя на землю, сорвал с тебя одежду, а потом напялил вместо нее свою футболку?

Я вцепился руками в волосы, проклиная все на свете.

Когда мать Шаннон описала все так, это выглядело жесть как херово.

– Я не…

– Мама, он мне помогал, – выкрикнула Шаннон.

Она решила встать. Я, как последний придурок, кинулся на помощь и напоролся на злобный прищур ее матери.

Но не отступил.

Да пошли они все!

Час назад я видел, как эта девчонка валялась почти без сознания.

Я не мог рисковать.

– Мама, – вздохнула Шаннон, – он был на футбольной тренировке и попал в меня мячом…

– На тренировке по регби, – гордым голосом поправил ее мистер Туми. – Наш Джонни – лучший регбист, каких Томмен-колледж видел за пятьдесят лет.

Я выпучил глаза.

Сейчас было не время хвастаться моими достижениями и вообще говорить о регби.

– Честное слово, произошло досадное недоразумение, – добавил я, беспомощно пожимая плечами. – Я заплачу за порванную форму вашей дочери.

– Как прикажешь это понимать? – спросила миссис Линч.

Я нахмурился.

– А так, что я заплачу за ее форму, – медленно повторил я. – За юбку.

– И колготки, – встряла Шаннон.

– И за колготки. – Я улыбнулся ей, но тут же посерьезнел, наткнувшись на испепеляющий взгляд ее матери. – Возмещу все.

– Потому что у нас нет денег? – рявкнула миссис Линч. – Потому что я не в состоянии купить одежду своему ребенку?

– Нет, – ответил я, смущенный поведением этого человеческого инкубатора, объявившего мне тихую войну. – Потому что ее одежда порвалась по моей вине.

– Нет уж, Джонни, спасибо, – пропыхтела миссис Линч. – Моя дочь не нуждается в благотворительных подачках.

Черт!

Эта женщина что-то с чем-то.

Я сделал вторую попытку:

– Миссис Линч, я и не говорил, что она нуждается…

– Мама, прекрати, – застонала Шаннон, щеки которой сделались пунцовыми. – Он всего лишь старается быть конструктивным.

– Конструктивнее всего было бы не сшибать тебя мячом в первый день в школе, – упиралась миссис Линч.

Я едва не застонал.

Можно было не сомневаться: мне никогда не завоевать расположение этой женщины.

– Извините, – в сотый раз пробормотал я это идиотское слово.

Мистер Туми деликатно кашлянул:

– Джонни, по-моему, тебе самое время переодеться и пойти на урок.

Я облегченно вздохнул, радуясь возможности уйти и больше не видеть эту взбесившуюся тетку.

Пройдя несколько шагов, остановился в нерешительности.

Как поступить? Уйти и оставить Шаннон?

Или не уходить?

Вряд ли будет правильно, если я сейчас уйду.

В сомнениях я обернулся, но тут же услышал лающий приказ.

– Иди-иди, Джонни! – крикнула ее мать, тысяча в мою сторону пальцем.

И я ушел.

5. Устанавливаем правила и нарушаем их

ДЖОННИ

Когда я вошел в раздевалку, предварительно завернув в столовую, где поговорил с миссис Лейн – заместителем директора, – команда уже закончила тренировку. Большинство ребят успели принять душ.

На меня пялились. Меня обсуждали вполголоса. Игнорируя то и другое, я сразу же подошел к Патрику Фили, извинился за свое хамское поведение на поле и, закрыв эту тему, прошлепал к скамейке.

Плюхнулся возле своей спортивной сумки, вытянул ноги, привалился спиной к прохладным панелям стены и тяжело выдохнул. Мозг работал на повышенных оборотах, прокручивая все детали событий дня.

День сраный.

Меня обвиняли в буллинге.

Я никого не буллил.

До сего дня я вообще не смотрел на девчонок.

Эти подробности явно были неведомы нашей замдиректора, которой мистер Туми поручил развеять драматизм.

После десятиминутной вздрючки, полученной от правой руки директора, мне было строго предписано держаться подальше от Шаннон Линч.

Ее мать считала, что я решил поиздеваться, и требовала, чтобы я и близко не подходил к девчонке.

Если я вновь окажусь рядом с ней, меня тут же отстранят от занятий.

Это был полный и совершенный отстой, и я надеялся, что Шаннон хватит порядочности рассказать самой, как все произошло, и заступиться за меня.

К чертям.

Пошло оно все.

Не собираюсь нарываться.

Мало мне своих проблем.

С девчонками только лишние хлопоты; даже с такими синеглазыми пигалицами.

Проклятье, опять я думаю о ее глазах.

«И у нее осталась моя футболка», – напомнил я себе и загрустил еще сильнее по нескольким причинам.

Футболка была новенькая, я всего раз ее надел.

Но на Шаннон она смотрелась лучше, придется признать.

Так что пусть оставит себе.

Я только надеялся, что Шаннон ее не выкинет.

А мне придется выложить восемьдесят евро, чтобы купить себе новую.

– Эй, Джонни! Ты в порядке, парень? – спросил Гибси, плюхаясь рядом со мною и прерывая мои раздумья. Он вылез из душа и был в одних трусах. – Чё, как она? – поинтересовался он и нагнулся к своей спортивной сумке.

Я мотнул головой и повернулся к нему:

– Кто?

– Та малявка. – Гибси выудил из сумки баллончик с дезодорантом. – Кто она вообще?

– Шаннон, – пробубнил я. – Новенькая. Третий год. Сегодня тут первый день.

– Оклемалась? – спросил он, опрыскивая каждую подмышку «Линксом», потом кинул баллончик с дезодорантом в сумку и вытащил серые форменные брюки. – А то видок у нее был – словно копыта откинула.

– Да хер знаю! Кажется, я нехило врубил ей по мозгам, – признал я, бессильно пожав плечами. – Мать повезла ее в больницу на осмотр.

– Фигово, – хмуро резюмировал Гибси.

– Вот-вот, – угрюмо согласился я. – Фиговейше.

– Жесть. А ей-то, наверное, пипец как стремно. – Гибси просунул ноги в брючины, встал и натянул штаны. – В первый же день выставить задницу на обозрение всей команды по регби.

– Да, – ответил я. Что еще я мог сказать?

Конечно, случай унизительный, и я за него в ответе.

Я тяжело вздохнул.

– Про нее что-нибудь говорили? – Я оглядел товарищей по команде, потом вновь посмотрел на лучшего друга. В мозгу вертелось только одно: «Надо устранить аварийную ситуацию». – Они болтали про нее?

Гибси изогнул брови.

Думаю, он удивился не вопросам, а моей интонации.

– Видишь ли, Кэп, – неспешно начал он, – ее трусишки видели спереди и сзади. Кстати, у нее миленькая задница. Наверное, и все остальное такое же миленькое, а может, и еще краше. Так что да. Разговоры были.

– Какие разговоры? – вызверился я, чувствуя, как внутри закипает необъяснимый гнев.

Я не мог въехать, откуда этот гнев. Но он был, причем сильный, и я чувствовал себя полоумным.

– Насыщенные интересом, – спокойно объяснил Гибс. Мне бы сейчас его спокойствие. – И большим интересом. – Он снова наклонился к сумке, вытащил белую рубашку и стал надевать. – Если ты случайно не заметил – а судя по реакции, ты заметил, – девка просто супер.

Все с тем же спокойствием он застегивал рубашку.

Зато я весь дрожал от скопившейся энергии, которую требовалось извлечь из тела и побыстрее.

– Красивая новенькая; естественно, парням стало… любопытно, – добавил Гибс, тщательно подбирая слова. – Новенькие всегда интересные. – Он помолчал и, улыбаясь, добавил: – А красотки еще лучше.

– Разговоры прекращаются, – прорычал я, взбудораженный тем, что в команде болтали о ней.

Я видел это в ее взгляде.

Слышал в голосе.

Эту уязвимость.

Она не похожа на других.

Она другая.

Я знал ее всего час, но чувствовал, что здесь надо будет разобраться.

С Шаннон Линч что-то случилось; что-то очень плохое, раз ей пришлось менять школу.

И мне это не нравилось.

– Понято, – усмехнулся Гибси, затягивая петлю на своем красном галстуке. – Удачи тебе, бро.

– Ей пятнадцать, – угрожающим тоном произнес я, напрягаясь еще сильнее.

В марте исполнится шестнадцать, но это ничего не меняет.

Целых два месяца она будет пятнадцатилетней.

– Она еще маленькая, – добавил я.

– И это говорит дебил, который с первого года учебы здесь сует свой член во все, что движется, – язвительно усмехнулся Гибси.

Тут Гибси попал в точку.

Так оно и было. Невинности я лишился в первый год с Лореттой Кроули – которая была на три года старше меня и опытнее на целую жизнь – после занятий, за школьными хозяйственными корпусами.

Да, и это получилась настоящая катастрофа.

Я психовал, двигался неловко, понимая, что еще слишком юн, чтобы совать член куда-то, кроме собственной руки. Но наверное, все сделал правильно, потому что Лоретта несколько месяцев подряд с удовольствием уединялась со мной в том же месте. Потом я начал тренироваться и отказался от встреч.

Хотите знать, какой тип девчонок меня привлекал? Мне было без разницы, блондинка или брюнетка, пышка или худышка.

Я предпочитал девиц постарше; все, с кем я встречался, были старше минимум на пару лет.

Иногда намного старше.

Это был не фетиш или типа того.

Мне просто нравилось, что девчонки постарше привносят в отношения ауру без драмы.

Мне было приятно с ними, а без них – еще приятнее.

Это не значит, что меня совсем не интересовала партнерша.

Интересовала.

И пока мы были вместе, я оставался ей верен.

Я не трахался со всеми подряд.

Если девчонке хотелось эксклюзива, без всяких условий, то я с удовольствием шел ей навстречу. В отличие от большинства парней меня не привлекали охота и преследование. Если какая-то девица рассчитывала, что я начну за ней бегать, она напрасно теряла время. И сейчас я вообще не годился на роль бойфренда. Не то чтобы я не хотел быть с кем-то, просто у меня не оставалось времени на регулярные свидания и все такое прочее.

Я был слишком занят.

Еще одна причина, почему я предпочитал девушек постарше.

Они не ждали от меня чудес.

Например, сейчас я развлекался с Беллой Уилкинсон, шестигодкой, мы встречались с прошлого апреля.

Сначала Белла понравилась мне тем, что она не таскалась за мной по пятам. Ей было девятнадцать (то есть на пару лет больше, чем мне), и она не ставила передо мной невидимую планку, которую я не мог или не хотел взять. После наших встреч я спокойно уходил и сосредотачивался на регби, а она оставляла меня в покое.

Однако через несколько месяцев я вдруг понял: Белле интересен вовсе не я сам.

Ей нравилась вся эта дребедень с моим особым положением в школе.

Беллу интересовал только статус, и к тому времени, когда я это понял, мне уже было слишком удобно и слишком лениво что-то менять.

Она хотела мой член.

Вот так.

Ладно, мой член и мой статус.

Ожидания Беллы сводились к одному, ее требования – тоже. На то и другое меня более чем хватало еще каких-то пару месяцев назад.

В начале ноября я получил травму, перенес операцию и с тех пор пальцем не притронулся к Белле – мне даже смотреть на нее было больно, не то что укладываться с ней в постель. Но суть в том, что, когда такое происходило, для меня это был только секс.

Стабильные оргазмы.

Где-то в подсознании я понимал: это нездоровый подход к жизни и общению с противоположным полом, и наверное, я пресытился, но, когда живешь в мужском мире, мальчиком оставаться трудно.

Надо учесть, что я играл в регби на таком уровне, где в команде были мужчины гораздо старше меня.

Разговоры, которые там велись, тоже предназначались для мужчин гораздо старше меня.

И женщины там тоже были для мужчин гораздо старше меня.

Женщины, а не девчонки.

Господи, да если бы мать знала хотя бы о половине женщин, предлагавших себя мне (взрослых женщин), она бы вытащила мою задницу из Академии и держала бы дома под замком, пока мне не стукнет двадцать один.

В каком-то смысле у меня украли детство; и все потому, что я умел играть в регби.