Призраки Мерри-Холла

Схватила ключи от машины, спустилась и засеменила к машине. Я должна все уладить, получить работу, найти нам с Ферн постоянное жилье…

– Мам, мы опаздываем. – Ферн задергала ручку, не дожидаясь, пока я открою дверь.

Небо, прорезанное жидкими красными полосами, светлело. Я взглянула на часы. Времени в обрез, я молча села за руль, завела машину.

Включила печку и теплый обдув лобового стекла, чтобы растопить иней. Не дожидаясь, пока машина прогреется, начала выруливать со стоянки. Ферн отвергла успокаивающий концерт Моцарта для кларнета, и, меняя радиостанции и выкрутив громкость на максимум, остановилась на том, что ей нравилось. Глухой, нарастающий ритм музыки раздувал в моей голове воздушный шар, но я сдержала раздражение, осторожно выезжая на улицу. Окна запотели. Машина подпрыгнула на выбоине, и прямо перед нами дорогу перебежала кошка. Я резко надавила на тормоз.

– Мам! – слегка театрально дернулась Ферн. – Это просто кошка!

Я провела пальцами по волосам. Все-таки зря не помыла. Но на них не хватило времени: происшествие с блузкой, а потом я консилером Ферн замазывала мешки под глазами. Синие туфли на каблуках-рюмочках натирали так, что к вечеру точно будут волдыри. Я сделала глубокий вдох и выехала на дорогу, показав Ферн на автобусную остановку, мол, если хочешь, давай сама. Никак не отреагировав, она уткнулась в телефон.

Мы прибыли в центр города. Над ним возвышалась массивная церковь с двумя башнями; ее, как морские блюдечки, облепили со всех сторон здания. Я представила мощеные улочки, кофейни, маленькие бутики с элегантной одеждой и дорогой обувью. Подумала, что неплохо бы прогуляться после собеседования. Офис, куда я направлялась, располагался недалеко от центра. А вот Бодвикская средняя школа – на окраине. Рейтингом она не блистала, но оказалась единственной, где нашлось место, так что выбора не оставалось. На подъезде мы увидели группы идущих к школе детей в такой же желто-черной форме, как у Ферн. Я заметила, как дочь отвела взгляд и глубже вжалась в сиденье, бешено стуча пальцами по экрану.

Ферн не хотела, чтобы я ее провожала, и, поскольку времени было в обрез, меня это только порадовало, но что подумает директор школы? Какой родитель не провожает ребенка в день, когда он окажется в незнакомой обстановке? Но Ферн стояла на своем.

– Все нормально, – твердила она, когда я пыталась возражать. – Прекрати меня контролировать.

Так что тему закрыли.

– Мы на месте. – Я заехала на парковку позади школьного автобуса, из которого сыпались ученики. Очень похоже на пчелиный улей: черно-желтая форма, взволнованное жужжание-болтовня. Желудок у меня сжался. Вот оно. Настоящее начало новой жизни. Я в самом деле ощущала это. Потянула ручник, не выключая двигатель.

– Мам, ты ведь не высадишь меня здесь? На остановке автобуса! – Ферн во все глаза смотрела в окно, наблюдая, как толпа учеников идет к воротам. – Не отъедешь немного?

Конечно. Она стесняется. Первый день. Ее привезла мать. Она тут новенькая. Форма непривычная. Ну да.

Я молча вырулила с парковки, заехала на маленькую тихую улочку. Время поджимало. Я представляла, как ползу в пробке обратно в центр. Непонятно, что там с парковкой. Неловко возилась с телефоном, настраивая Гугл карты.

Ферн схватила потрепанный рюкзак, распахнула дверь, повеяло свежей мятой.

– Все наладится, – сказала я, поймав себя на мысли, что говорю это, возможно, самой себе. – Хорошего дня, горошинка.

Хотела добавить «люблю тебя», но Ферн хлопнула дверцей и, не оборачиваясь, зашагала по тротуару к школе.

И я вспомнила, что забыла остановиться на заправке, чтобы купить ей ручку.

* * *

Собеседование прошло неважно. На самом деле ужасно. Я провалила его с самого начала, когда зашла в офис и поняла, что забыла документы в машине. «Я сбегаю и принесу их», – сказала я Трейси, менеджеру. Но Трейси, подтянутая и деловая, на шпильках, в дизайнерских очках, ответила, что посмотрит документы, если я подойду на должность. В этом «если» были вся тяжесть мира и решение по моей кандидатуре.

Меня провели в маленький стеклянный офис и учинили допрос с пристрастием по поводу моих навыков работы с компьютером и ИТ-технологиями, опыта и карьерных планов. Я чувствовала, как соскальзываю по спирали в самоуничижение, пока не достигла дна, запинаясь, теряя нить повествования. Я зависала и с трудом произносила хоть что-то уместное и подходящее. Трейси поджимала губы и писала в блокноте, не поднимая глаз.

– Позвоню до конца дня, – объявила она, получив ответы на свои вопросы, и проводила меня до двери.

И я отправилась бродить по городу, чтобы убить время до окончания уроков Ферн. Возвращаться в съемную комнату и торчать там было бы слишком печально. Я присела на скамейку у церкви и съела свои снеки. Похолодало. По всем прогнозам ожидался снег, температура неуклонно падала. Я смотрела в сизо-серое небо. Слабые лучи леденистого света прорезали тучи. Те тяжелели с каждой минутой, а над церковным кладбищем гулял ветер, резкий, как лезвие бритвы. Становилось зябко.

Получше замотавшись в шарф, я свернула пакет с остатками обеда, поднялась со скамейки и отправилась исследовать лабиринт мощеных улочек. Заглянула в несколько магазинчиков в тюдоровских зданиях с низкими потолками и просевшими деревянными половицами. В отделе распродаж крошечной лавки у городской площади купила брюки. Широкие, в технике пэчворк, на резинке. Бесцельно бродя по музею с плотным бумажным пакетом в руке, я пыталась убедить себя, что, возможно, именно сейчас и начинается что-то новое. Я ищу себя и учусь жить без Адама. И вот в этом странном переходном состоянии я пялилась в витрины с древними керамическими черепками, старой обувью и пряжками, читала описания, не вникая в смысл. Потом позволила себе кофе в кафе музея. Удивительно, как покупка брюк способна изменить восприятие. Поднять настроение настолько, что я позволила себе мечтать.

Когда я выходила из музея, телефон завибрировал. Пришло сообщение от Ферн. После школы она собиралась в город – пройтись и выпить горячего шоколада, потом поедет домой на автобусе. Я улыбнулась. Все будет хорошо. Конечно. Ферн нашла друзей. Она уже устраивает свою жизнь. Я неторопливо шла от магазинчика к магазинчику, откладывая возвращение в съемную комнату. И, прогуливаясь, позволила себе представить идеальный мир, в котором будет протекать моя новая жизнь. Я найду достойное место, стану зарабатывать, куплю дом, как только подам на развод и получу причитающуюся мне сумму. Дом где-нибудь за городом, в окрестностях Бодвика. Совсем не такой, как в Лондоне.

Ферн будет счастлива. Мне просто нужно пережить короткий период неопределенности, и все наладится. Не брюки стоило себе покупать, а что-то для Ферн. Что-нибудь милое – загладить колючее начало дня. Я взглянула на часы. Если поторопиться, успею в канцелярский магазинчик. Увидев в эркерной витрине множество дорогущих ручек, блокнотов, модные пеналы и огромные наборы маркеров «Шарпиз», я решила, что куплю Ферн для школы все, что нужно. И исправлю утренний провал с ручкой. Добрые пятнадцать минут я разглядывала в магазине фломастеры и ароматизированные ластики, соображая, что сейчас нравится подросткам. И еле сдержала приступ ностальгии, увидев пенал в виде лягушки с выпученными глазами. Маленькая Ферн была бы в восторге. Когда-то она обожала лягушек. Зазвонили церковные колокола, я вышла из магазина. Едва ступила за порог, как продавщица решительно перевернула табличку на двери на «Закрыто». Само собой. Наверняка, ей хотелось поскорее свернуться и пойти домой.

Домой.

Слово царапнуло меня. Я подумала о том, что меня ждет: макароны с соусом из банки, полплитки молочного шоколада, остатки вина. Кэрол станет задавать вопросы, а я – уклоняться от ответов. Потом сбегу в нашу тесную комнатенку, почитаю в неудобном кресле, всеми порами ощущая паршивое настроение Ферн.

Нет. Я решила, что не в состоянии идти домой. Не сейчас.

5

Долли

Март 1847

Джентльмен вышел из балагана в переулок, и я последовала за ним. Дождь превратился в морось, влажность обострила уличную вонь, усилила какофонию смуты. Шлепанье подошв по лужам, взволнованные голоса, звенящие в промозглом воздухе, пронзительные свистки полицейских. Мой спутник спешил, и громоздкая переноска с «Хитрыми котами» билась о его ногу. Коты отчаянно мяукали и скреблись. Я бежала следом, стараясь не отставать. В темноте ночи уличный фонарь освещал нам путь до конца переулка. Там висел глухой туман, скрывающий выход на улицу. Оттуда доносился ужасный шум, он усиливался: крики, проклятия, грохот тяжелых ботинок по каменной мостовой, шлепки дубинок.

Я остановилась и замерла.

Кошки скреблись и мяукали. Громче, чем раньше.

– Пойдем другой дорогой, – спокойно, словно все происходящее – пустяк, незначительная помеха, предложил джентльмен. – Мы же не хотим попасть в руки полиции и всяким головорезам, это не входит в наши планы. Вперед. – Он поднял руку, и словно гигантское плотное шерстяное крыло закрыло от меня слабо освещенный мир. – Я уберегу вас от бед, мисс Дав. Мы доберемся до кареты более длинным путем. Я нанял кларенс[3], так что наше путешествие пройдет с комфортом.

Он повел меня по паутине узких переходов, и, хотя я неплохо знала Уайтчепел, сообразить, куда мы направляемся, мне никак не удавалось. Было слишком темно, подмораживало, и я бежала в тонкой блузке и легких туфлях, пытаясь согреться и не отставать от красавца, который шел широким шагом. Он поторапливал меня, и я спешила изо всех сил, нижняя юбка путалась в ногах, подолом шлепая по грязи и навозу – обойти это все не представлялось возможным.

Наконец, мы добрались до кареты, и джентльмен усадил меня на заднее сиденье. Я забилась в угол. Свет фонарей проникал внутрь, создавая причудливые тени, и меня посетили сомнения: что же я делаю? Зачем увязалась за этим незнакомцем? До боли сжала переплетенные пальцы, влажные от пота. Посмотрела на джентльмена, и он тепло улыбнулся мне. Сердце забилось в радостной уверенности, что я выбрала верную дорогу. О, как мне хотелось убраться из дрянного балагана! Друзей – ни единого, а удача и не попыталась повернуться ко мне лицом. Корнелиуса, брата, я так любила, что не допускала и мысли навлечь на него несчастья, втянув в судебные разбирательства. Это лишь усугубило бы его мрачное состояние духа, в которое он впал после смерти нашей матери.

Я стала для брата испытанием. Он с самого начала не хотел, чтобы я выступала в балагане, но как еще заработать с моей-то внешностью? Мама за гроши сортировала тряпье. А когда она умерла, мне пришлось найти способ поддержать скудные доходы нашей семьи. Иначе мы бы просто сдохли с голода. Решение ко мне пришло само: ведь я, где бы ни появлялась, всегда приковывала к себе все взгляды. А если Господь создал меня такой, то почему бы не сделать внешность своим ремеслом?

Я стала репетировать: петь и танцевать тайком от брата, всякий раз, когда он уходил из дома. Затем, когда решила, что готова, отправилась в бывшую овощную лавку, сжимая в руке блестящий пенни, подобранный в канаве, и посмотрела шоу. Оно крайне меня разочаровало: номера были пошлыми и плохо отрепетированными. Но владелец балагана пригласил меня к себе после окончания представления. Моя внешность поразила его. А то, что я пела и танцевала намного лучше его артистов, добавило привлекательности нашей сделке. Правда, вскоре я осознала, какая мне выпала тяжкая доля. Корнелиус возмущался и протестовал, а сама я зачастую ощущала себя игрушкой, созданной ради увеселения толпы. Балаган действовал нелегально, а значит, мое место в нем висело на волоске – тонкой нити, готовой лопнуть в любую минуту. А о последствиях такого исхода и думать не хотелось. Но тайная уверенность в том, что я рождена для лучшей судьбы, поддерживала меня.

И вот она открыла передо мной двери.

Я поерзала на кожаном сиденье, откинула с плеч на спину молочно-белые волосы и отвернулась от окна. Корнелиусу будет лучше без меня, а я, когда сумею обеспечить наше будущее, вернусь и заберу его из Лондона, если это не случится раньше, как обещал мой спаситель. У меня не возникало ни малейшего желания возвращаться в трущобы, с их отвратительными крысами и грязью. Мы жили в тесной каморке на четвертом этаже переполненного доходного дома в беднейшем районе для низших слоев общества, но ничего лучшего не могли себе позволить: заработка Корнелиуса не хватало. Мистер Брокли, хозяин фабрики, был хорошим человеком – справедливым и добрым, – и это дорогого стоило, но никак влияло на жалкие условия, в которых мы вынуждены были ютиться. Я верила, что со временем вытащу нас из этого бедственного положения.

Я откинулась на спинку сиденья, а джентльмен стукнул круглым набалдашником трости в крышу кареты.

Лошадь фыркнула и заржала, и мы тотчас тронулись, подпрыгивая по брусчатке; стук копыт эхом разнесся над мостовой. От резкого движения я врезалась затылком в стенку и едва сдержала вскрик. Карету отчаянно мотало, мне никогда не доводилось так ездить. Джентльмен не сводил глаз с моего лица, и на губах его играла улыбка, словно он забавлялся, глядя на меня.

– Куда мы направляемся, сэр? – переведя дыхание, спросила я и посмотрела в окно. Мы стремительно неслись по лондонским улицам.

– В Мерри-Холл. В Бодвик, я там живу.

– Бодвик? – Слово походило на ком, я с трудом проглотила его, и оно сдавило мне горло.

– Именно. Я, когда не гастролирую, останавливаюсь в Мерри-Холле, это моя основная резиденция. Вам понравится. Мерри-Холл далеко отсюда, и там нет лондонского тумана, – он махнул рукой на белесые клубы за окном. – По дороге мы остановимся на ночлег, и завтра будем в пути весь день, чтобы к сумеркам прибыть в Мерри-Холл. – Я молчала. – Перед вами откроется весь мир, мисс Дав. И вам суждено стать великой его частью. Вы увидите потрясающие вещи, побываете в далеких странах, обретете славу, богатства и, возможно… любовь. – Он кашлянул. – Но сначала мы прибудем в Мерри-Холл, чтобы отдохнуть и довести ваш номер до совершенства. А затем, разумеется, мы заберем вашего брата.

Он говорил, и тепло разливалось по моим жилам, а внутри пружинками трепетало волнение. Я обхватила себя руками, чтобы унять дрожь. Мой спутник, как и обещал, предложил мне поесть, но у меня от переживаний так скрутило желудок, что я, хоть и была голодна, проглотила совсем чуть-чуть. А потом от усталости задремала, склонив голову на грудь. Карета подпрыгнула на колее, и я проснулась. Мысли неслись вскачь. Бодвик. Мерри-Холл. Обещания будущего. Корнелиус будет рядом. А я стану большой, нет, великой актрисой, ведь так говорит этот талантливый антрепренер.

Здания редели. Щупальца тумана разжались, сажа и смог развеялись, и чернота полей разверзлась перед нами. Добравшись до бедного постоялого двора, мы переночевали на неудобных кроватях. Затем ехали весь день.

* * *

– Проснитесь, мисс Дав! Ну же, просыпайтесь!

Карета загрохотала, замедлив ход, и остановилась. Меня качнуло, и я открыла глаза. Спросонья я не сразу поняла, что происходит, но замешательство быстро рассеялось, когда я увидела перед собой лицо моего спутника. Бархатные глаза, опушенные длинными ресницами, ловили мой взгляд. Он улыбался.

– Мы приехали в Мерри-Холл, сэр? – Я повернула голову к окну, но за ним стояла такая тьма, что разглядеть признаки жилья не представлялось возможным. Я была совершенно измучена, кости – и те ломило от усталости.

– Еще нет. Мы в Бодвике, у «Черного медведя». Уже поздно, и нам необходимо передохнуть и развеяться. Возница заберет нас на брогаме[4]. А пока мы здесь…

– Но, сэр…

– Наверняка вы голодны и хотите пить.

Я подумала о прокуренных пабах Лондона, где порой мне приходилось петь и танцевать за деньги. Там все тыкали в меня пальцами и зло подшучивали. Громкие пьяные голоса, грубости и непотребщина, идущие из темных потаенных глубин. После дешевых балаганов пабы – самые ужасные забегаловки, какие только можно вообразить.

Красавец положил ладонь мне на предплечье.

– Я не заставлю выступать вас сегодня, мисс Дав, если вы переживаете по этому поводу. Хотя хозяин заведения бывает весьма доволен… – Он слово прочитал мои мысли. В темноте глаза его сияли, как драгоценные камни. Он сложил указательный и большой пальцы. – Когда я приезжаю с выступлениями. Ведь это увеличивает его доходы, понимаете? Но не сегодня, мисс Дав. Не сегодня. Мы просто поужинаем, и затем нас повезут дальше. В Мерри-Холле сейчас никого, встречать нас не будут. Видите ли, слуг у меня нет. – Я изумленно подняла бровь. – В них нет необходимости. Меня прекрасно обслуживают артисты.

– Артисты?

Вместо ответа он открыл дверцу, поговорил с кучером, взял переноску с кошками и жестом велел мне выйти. Мы очутились на улице напротив «Черного медведя», внушительных размеров красного кирпичного здания. В желтых задымленных окнах горели масляные лампы. Изнутри доносился шум – песни, крики; эту какофонию перекрывал пронзительный собачий лай. Я глубоко вдохнула теплый запах пирогов, и мой желудок сжался: я почти ничего не ела в дороге, лишь совсем немного перекусила в начале поездки.

– Пирог и эль, – эхом отозвался на мои мысли джентльмен. Поднял корзину с кошками, толкнул дверь «Черного медведя» и, пригнув голову, переступил порог. Переноску он беспечно оставил на входе, словно пальто или зонт, а не емкость с живыми существами. Я прошла за ним в душное прокуренное помещение, набитое людьми. Они кричали, поднимали кружки, грудились за столами, оживленно беседуя. Кто-то сидел на старых бочках, кто-то на длинных скамьях. Многие стояли на засыпанном песком полу, плечом к плечу с кружками в руках.

Я почувствовала, как все взгляды обратились на меня. Люди толкали друг друга, возбужденно перешептывались, показывая на меня. Я старалась не обращать внимания: их пристальные взгляды не должны вывести меня из равновесия. И вообще, это для меня дело привычное.

Малышкой я, бывало, танцевала на грязных улицах Уайтчепела, представляя себя снежной феей, и мои друзья хлопали в ладоши и свистели от восторга, а мальчишки постарше дразнили и бросались камнями. Корнелиус всегда защищал меня, и я казалась себе сильнее, чем на самом деле. Брат преподнес мне бесценный подарок: благодаря ему я гордилась своей внешностью и верила в себя. По крайней мере, сумела нарастить толстую броню, спасающую от насмешек и издевательств. Так что, решила я, отодвинув в сторонку воспоминания о лондонских пабах и пьяных мерзавцах, компании «Черного медведя» не под силу вывести меня из себя. Я видела перед собой доброе лицо брата и слышала его голос: «Долли, будь собой».

Я постучала каблуками, сбивая городскую грязь, и осмотрелась: потемневшее красное дерево на стенах, барная стойка облицована грязно-зеленой плиткой и матовым стеклом; освещение слабое – мерцающие лампы и свечи. Несколько укрепленных на стенах зеркал порождали иллюзию, что посетителей как минимум вдвое больше, чем на самом деле; в огромном камине за стальной решеткой горел чудесный огонь. Над каминной полкой висел портрет королевы, с двух сторон его охраняли два громадных пса из фарфора, инкрустированного медью. Теплый, пропитанный табачным дымом воздух проник в мои легкие, и я закашлялась.

– Уэнхем!

Крупный мужчина в старомодных шароварах пробивал локтями дорогу к нам сквозь толпу, бесцеремонно распихивая пьяных. Они грязно ругались, когда из кружек выплескивался эль. Добравшись до нас, мужчина похлопал моего спутника по спине, а затем с интересом посмотрел на меня рыбьими глазами. Его щеки испещряла паутина вен. Пошевелив губами, обвисшими и влажными, будто устрицы, он спросил моего спутника:

– И кто это с вами, добрый вы мой человек? Очередной чудик? Тут есть один ваш, ждет уже. Поразвлекал народ покамест. За денежку, конечно.

– Это сегодня мой возница, – подмигнул мне обретший имя джентльмен – мистер Уэнхем. – Изворотливый тип. – Он положил руку мне на плечи. – Мой друг, мисс Долли Дав. Имя чрезвычайно идет ей, не так ли? Долли – куколка, восковая кожа, а Дав – голубка, хорошо сочетается с нежным нравом. – Он взмахнул рукой, демонстрируя меня с головы до ног. – Как вы видите, она изящнейшая из сильфид, и ей суждено совершать величайшее новое действо, коего еще не видел мир. Прекраснее всего, что вы в силах вообразить.

Меня распирало от гордости, и я благоговела, ожидая момента, когда я стану той самой. Которая, безусловно, совершит величайшее действо.

Но человек, которого я приняла за хозяина заведения, бесцеремонно оглядел меня и расхохотался.

– Довольно самонадеянное заявление, – фыркнул он, потирая подбородок. – А что с тем вашим протеже, который умеет завязываться узлом и прыгать, как мяч? – и он мотнул головой в сторону. Я увидела пристроившегося в уголке высокого человека, который ковырял корочку пирога. Подбородок его блестел от жира, одежда была грязной и поношенной, а взгляд, быстрый и настороженный, как у черного дрозда, метался из стороны в сторону, пока, полный недоверия, не задержался наконец на мне. Я отвела глаза и посмотрела на хозяина. Тот одарил меня широкой улыбкой.

– Так что, пирог и эль для вас обоих? – Он похлопал мистера Уэнхема по плечу. – Или вашей девушке лучше налить джина?

Но меня было не так-то легко списать со счетов. И пусть этот трактир вонял кислым пивом и сомнительными надеждами, я решила, что буду выступать. Образ Корнелиуса заполнил мое сознание, и, повинуясь неведомому импульсу, я пошла отточенным танцевальным шагом, шурша песком, устилающим пол. Волосы, спускавшиеся ниже пояса, словно кружево, волновались вокруг меня, а тонкие бледные руки взмывали к потолку, словно я вот-вот взлечу.

«Долли, будь собой».

Разговоры прекратились, все впились в меня взглядами. Я была грациозна и легка, вертелась и кружилась все быстрее и быстрее, забыв о том, кто я и где я. Кто-то затянул моряцкую плясовую, кто-то стал отбивать ритм по столу, и постепенно остальные стали подхватывать, петь, стучать ногами. Некоторые даже попытались присоединиться к моему танцу. Хозяин трактира удивленно созерцал все это, а высокий мужчина в углу помрачнел и нахмурился.

– Господи, – воскликнул хозяин, – и верно, она сильфида! Она словно отлита из серебра, так и сияет. Уэнхем, мой друг, она сделает тебе целое состояние!

«Черный медведь» настолько отличался от лондонских пабов, что я разрешила себе плыть по течению, не думая ни о ком и ни о чем. Когда я остановилась, всё смолкло – пение, танцы, стук. На меня смотрели с благоговением.

Мистер Уэнхем захлопал в ладоши. Чуть позже к нему присоединились и остальные. Аплодисменты заполнили задымленный трактир, подтверждая то, что я уже знала. Мое предназначение. Меня ждала величайшая премьера. И лишь высокий мужчина, возница, хранил молчание. Но мне было все равно.

Судьба и удача встретили меня той ночью, и я с готовностью взяла их за руки.

6

Нелл

Январь 2025

Сжимая пакет с канцтоварами, я побродила по извилистым улочкам, заглядывая в витрины: любовалась синей стеклянной банкой в одной, антикварной чашей в другой. Последние отсветы заката погасли, тротуары искрились инеем. Я с удовольствием смотрела на парочки и семьи, сидящие в уютных кафе и ресторанах, держа в руках кружки какао или бокалы с вином, на столах перед ними стояли деревянные доски с пиццей и тарелки с ризотто; все счастливы, смеются, будто в параллельном безмятежном мире. Мне захотелось подобных ощущений, и я нервно огляделась. Заметила на углу площади аккуратный кирпичный паб – с его окон еще не сняли рождественские гирлянды, и они ярко сияли за чистыми стеклами. «Черный медведь». Заведение выглядело уютным, несмотря на вывеску, изображавшую прикованного к столбу зверя на задних лапах. «Пережиток мрачного прошлого», – решила я и направилась к пабу. Немного помедлила у входа, пытаясь заглянуть в окно и прикинуть, как там внутри. Но царивший в пабе полумрак позволил мне рассмотреть только двух собак из фарфора на подоконнике и маленькую записку за стеклом: «Требуется персонал! Ищем барменов. Присоединяйтесь к нашей дружной команде».

Я попятилась, вспомнив, как когда-то работала в баре.

Не сейчас.

Нужно идти дальше.

Даже не хотелось думать об этом.

Вывеска скрипнула на ветру, и у меня в животе похолодело: я вдруг вспомнила собеседование, пристальный взгляд Трейси, мои влажные ладони, нервы, натянутые как струны.

Я расправила плечи. Кто знает? Может, все-таки получу работу. Случится чудо. «Новая я, – напомнила себе. – Иду своим путем». Поддавшись импульсу, я толкнула дверь и шагнула внутрь.

И сразу пожалела.

Помещение было темным и душным: тяжелая деревянная обшивка, низкие балки под потолком, мрачная зеленая плитка за стойкой. И ощущения не из приятных – будто за тобой кто-то следит. Я огляделась: потускневшие картины, жуткая деревянная маска охотника с пустыми глазницами и искривленным ртом, голова какого-то несчастного оленя. Его стеклянные глаза безучастно смотрели в пустоту. Фоном звучал легкий джаз, нелепо веселый в угрюмой атмосфере. Я напряженно шла по узорчатому ковру к стойке, и мне казалось, что две оранжевые фарфоровые собачки на подоконнике насмешливо провожают меня нарисованными глазами.