Собери меня из осколков

Ханна Сэнс

Собери меня из осколков

Глава 1. Осколки (Фокс)

Я уже не так уверен в том, что это была хорошая идея. Последний раз я был тут чуть меньше года назад, но ничего не изменилось. Все те же белые заштукатуренные стены, чистые с виду, но насквозь пропитанные словами и болью. Этого не видно, но я чувствую. Стерильный запах с примесью старины. Те же цветы в горшках: огромные, зеленые с чуть пожелтевшими по краям листьями – словно их задача попытаться как-то очистить все это пространство, превратить его в белый лист после каждого клиента. Или пациента. Окна, через которые едва попадает дневной свет. Коричневые шторы из прошлого века с мелким рисунком, от которого рябит в глазах.

Даже потолок не изменился. Он желтоватый с довольно большим разводом по центру. Это пятно расползается прямо от люстры и желтыми волнами расходится по всему потолку. Мне кажется, или оно стало больше с прошлого моего визита? А этот искусственный узор напоминает мне картинку из теста Роршаха. Забавно. Наверное, поэтому никто и не торопится делать здесь ремонт. Люстра бьет в глаза адски белым светом, и приходится щуриться, чтобы не выжгло глаза. Но я продолжаю смотреть в потолок. Только не на собеседника.

– Максим, давай представим, что ты пришел сюда впервые, – после долгой паузы говорит Татьяна, внимательно вглядываясь в меня.

В этот раз она попросила звать ее так – без отчества, хотя она явно в матери мне годится. Но, наверное, так сейчас модно, это ведь должно помочь нам «наладить контакт».

– Воображение у меня ни к черту, – не глядя хмыкаю я, складывая руки на груди и снова запрокидывая голову в потолок.

– Ты пришел сам, – спокойно продолжает она, доверительно наклонившись ко мне. – Это уже большой прогресс. Ты хорошо выглядишь!

Она сидит напротив на диване цвета жухлой травы и бархатной текстуры, который явно не прощает случайных отпечатков и прикосновений. Меня тошнит от этого болотного цвета. Но Татьяна словно и вовсе не замечает его и всего этого отвратительного пространства вокруг, ее взгляд сфокусирован на мне. Ей около пятидесяти, но выглядит она реально плохо: полная, опухшие лодыжки и пальцы рук, которые с трудом держат ручку, круглое, уже ползущее вниз под силой гравитации лицо, волосы, собранные в пучок на затылке, полностью седые, костюм на несколько размеров меньше, чем нужно бы… Кажется, такая работа ее не щадит совсем. А может, это время не щадит. Никого.

– А вы вот плохо выглядите, Татьяна. Вам бы в отпуск, – грублю я.

В глазах мелькает удивление. Кажется, я ее смутил, но не обидел. Но не одному же мне быть под столь пристальным рассмотрением? Пусть будет взаимно.

– Максим, – снова произносит она мое имя, и я буквально чувствую в ее голосе это сварливое желание помочь.

Я же вроде за помощью и пришел. Тогда почему меня это так отчаянно злит?

– Я знаю, о чем ты думаешь, – продолжает она, постукивая ручкой по блокноту. – Тебе всего восемнадцать, и тебе это еще пока простительно такое поведение. И я все понимаю и не обижаюсь, поверь, – она отклоняется на спинку, а мебель снова жалобно скрипит, заставляя меня поморщиться, – меня сложно уже чем-то удивить. Ты, наверное, думаешь, что мир вертится вокруг тебя…

Я резко перевожу на нее взгляд, оторвавшись от мыслей о том, на что же похоже это пятно на потолке. «Меня сложно чем-то удивить»… Она серьезно думает, что я пришел сюда удивлять? Каждый ее клиент приходит сюда, чтобы претендовать на самую интересную историю, что ли? Я пришел сюда со своей болью, но для нее я всего лишь «один из» с непримечательной историей.

– … но, Максим, к сожалению, это не так, – заканчивает она. – Нужно продолжать жить дальше и…

Чувствую, как зубы скользят друг по другу в попытке сдержаться, но мне это никогда особо не удавалось.

– Я, как никто, знаю, что мир не вертится вокруг меня, – выплевываю я горечь, накопленную за все это время. – И это вряд ли вообще когда-то так было.

Повисает пауза. Я жалею, что пришел. Черт меня дернул набрать ее номер на прошлой неделе. Я еще не готов. И так неприятно признавать очередную ошибку. Интересно, если я осмелюсь прийти сюда еще раз когда-нибудь, пятно все так же будет на своем месте?

Татьяна немного ерзает, явно занимая более удобную позу. Многострадальный диван жалуется, кажется, на весь этаж. Кто-то когда-то смазывал его механизмы вообще? Или это специально так сделано, чтобы я хотел сбежать отсюда каждую секунду.

– Тогда расскажи мне, что ты помнишь о том дне. И вместе мы разберемся со всем.

Она наконец усаживается, и я прикрываю глаза, расслабляя их и ловя умиротворение от тишины. Только часы на стене еле заметно отсчитывают секунды. Тик-так. Тик-так. В прошлый раз я продержался пятнадцать минут. Сейчас же прошло уже двадцать, и я даже разговариваю. Вполне неплохо. Мама будет мной гордиться.

…

Было солнечно. Один из тех осенних дней, когда ты можешь спокойно выдохнуть между постоянными и предсказуемыми, такими же, как график расписания автобусов, ливнями. Солнце уже не грело, хотя пыталось из-за всех сил, но осень брала свое, медленно, но верно подгоняя температуру в синюю шкалу термометра.

– Давайте вы не поедете, Валер, – мама заботливо хватает отца за рукав куртки. – Подморозило ведь.

– Я переобулся на прошлой неделе, – отец чмокает ее в щеку и садится в машину. – Мы туда и обратно. Тут делов на полчаса. Только заберу детали из магазина и детишек покатаю, раз хотят.

– Детишек, – передразниваю его я.

– Роксана, – зовет мама сестру. – Может, поможешь мне с обедом все-таки?

Последняя попытка мамы, но безуспешная. Роксана хмыкает и качает головой:

– Мы туда и обратно, мам, – деловито копирует она манеру отца и плюхается на сидение рядом с ним.

– Рокси, – я стучу по окну, и она открывает. – Ты ничего не попутала?

Она щурится от солнца и опускает козырек. Важно застегивает ремень безопасности и смотрится в зеркало. Достает из своей мизерной розовой сумочки прозрачный блеск для губ с нарисованной клубникой и демонстративно мажет им губы. Любуется результатом. Такая маленькая, а сколько напускной важности!

– Да ничего, пусть сидит, – ласково кивает мне отец, а потом поддевает: – Или слабо сесть на заднее, Макс? Ты же уже не ребенок, да?

– Вот еще, – хмыкаю я. – Для этой малявки это целое событие. Пусть уж раз порадуется, так и быть.

– Мы туда и обратно, – вновь повторяет отец, и я киваю.

Ловлю насупленный взгляд сестры через зеркало, а она закатывает глаза. Я отворачиваюсь, потому что не хочу, чтобы она видела, что я улыбаюсь. Это ее первая поездка на переднем сидении. Она этого так долго ждала, но я… ждал еще дольше. Как бы я не играл роль серьезного старшего брата, но я рад за нее. Потому что помню свою такую поездку.

Почему я пристегнулся? Наверное, просто сработала привычка.

Мама машет нам на прощание и грустно улыбается. Я ловлю себя на мысли: зачем она это делает? Обычная рядовая поездка за запчастями, зачем делать из этого целое мероприятие? Никогда такого не было.

…

Спустя часы воспоминаний того дня в какой-то момент я стал думать, что знаки были повсюду. И мы просто их не замечали. Они были настолько очевидными, как пасмурное небо и сгущающиеся тучи являются предвестниками дождя. Но вопрос в другом. Если бы я распознал их в моменте в тот день… Предпринял бы я хоть что-то? Или отмахнулся бы, отгоняя плохие мысли?..

Я открываю глаза и смотрю в окно:

– Я помню все, – но не тороплюсь продолжать.

Слова даются мне с трудом. Как будто все сказанные за эти пару лет слова можно легко пересчитать на пальцах.

– Я помню каждую чертову деталь того дня. Даже какого цвета был свитер на Роксане. Лимонно-желтый, если вдруг это так важно. Можете даже записать в свой блокнот. Вот только дело в том, что я не хочу говорить о том дне. По крайней мере – пока.

Чувствую, что виски пульсируют так, будто кто-то знатно зарядил по голове битой. Но женщина напротив не унимается:

– Тогда расскажи что-то. Не важно что. О себе, о детстве, о… семье. О том, что было до всего, – она гипнотизирует меня.

Этому тоже их учат? Надеюсь, она пока не умеет читать мысли.

– Что угодно.

Я перевожу на нее взгляд.

Легко сказать! Моя жизнь разделилась на до и после. Это факт. И, если всем понятно, что расспрашивать о трагедии и последующих месяцах, точно не стоит (всем, но, разумеется, не психологу), потому что там точно дело – дрянь, то почему никто не думает, что вспоминать о том, какой моя жизнь была «до всего» – еще хлеще?

Мне кажется, что все мои мысли написаны на лице, потому что Татьяна вновь ерзает на диване. Может, она реально читает мысли? И кому здесь неуютно? Кто владеет этой ситуацией? Да никто.

Медленно выдыхаю. Пора покончить с этим дерьмом, потому что я устал от бессонных ночей и кошмаров. Я устал от проклятых мыслей в голове, которые не дают покоя. Устал от того, что я как будто вовсе не живу, а просто существую. Все прошлые разы сюда меня приводила мама. Но в этот раз я пришел сам. И это, возможно, о чем-то да говорит. Может, я все-таки готов? Кажется, в копилке воспоминаний есть несколько довольно безобидных, которые не так больно жалят. И вроде даже не провоцируют это жжение в глазах.

– Знаете вот эту рекламу сока по телеку, где семья: мама, папа, сын и мелкая дочь? Она еще выпивает практически весь литр сока залпом. А остальные наигранно улыбаются и делают вид, что они счастливы?

Татьяна неуверенно кивает, ожидая продолжения.

– Так вот, мы были вот такой семьей. Только не притворялись для какой-то рекламы. Мы просто были… По-настоящему.

Этот сеанс продлился час. Я вышел тогда, когда почувствовал, что ловлю знакомые ощущения сжимающего горла и судорожно пытаюсь вдохнуть. Быстро попрощался и пулей вылетел на улицу, где холодный воздух без разрешения ворвался в легкие. Вдох. Выдох.

Этой ночью я спал спокойно и впервые выспался. Вообще-то я считаю, что вся это психология – это разговоры, да и только. Это для девчонок, которые любят распускать нюни и по миллион раз обсуждать одно и то же. Но я не настолько глуп, чтобы отказаться от потенциально возможного способа избавиться от призраков прошлого.

Тем более, как никак у психологии есть доказательная база. В отличие от старухи-колдуньи по соседству с нами, к которой мама отправляет меня уже третий раз. Вряд ли кто-то выдает колдунам сертификат. Хотя вдруг и здесь я чего-то не знаю?

В следующий раз принесу вэдэшку1, чтобы смазать этот старый диван.

Глава 2. День, записанный на подкорке (Фокс)

Мы едем не спеша, отец и Рокси, как обычно, обсуждают какие-то интересные факты. Сегодня, например, почему-то они обсуждает самого большого лося. Я залипаю в телефоне, но внимательно слушаю, периодически подглядывая за ними.

– Самый здоровый лось, который когда-либо был зафиксирован в Сибири, весил больше шести сотен килограммов, – бросает факты отец.

– Не может быть! – удивленно восклицает малявка. – Это просто… невозможно.

Я усмехаюсь.

– Нет, правда! – Рокси поворачивается ко мне. – Это сколько же он ест?

– Вот он и жрет целый день, – вставляю свое я.

– Представь, такой на трассе попадется, – говорит отец и задумчиво проводит рукой по волосам. – Выскочит и все. Слышал я много раз такие истории.

– В смысле «выскочит»? – переспрашивает сестра, а у самой глаза круглые-круглые. – Он с таким весом еле ходить должен!

– Это-то правда! – смеется отец, поворачиваясь к ней. – Должен. Но дело в том, что он не только ходит, но и бегает со скоростью пятьдесят километров в час!

Я прыскаю. Нет, дело не в том, что я это все знаю, нет. Дело в искренней, неподдельной реакции сестры на новую информацию. Она вызывает улыбку и какой-то трепет внутри. А может, просто я вышел из этого возраста, когда меня удивляло все вокруг?

– Надеюсь, нам по пути никогда не встретится лось, – подытоживает Рокси и вздыхает.

– И я тоже, – соглашается отец.

– И я, – отзываюсь я.

А потом все как в тумане. Какой-то парнишка выскакивает на дорогу, машина виляет на встречку в попытке объехать. Мир кружится, звук тормозов. Глупая мысль о том, что этот парнишка даже на процент не напоминает лося. А потом резко тихо. Настолько тихо, как невозможно в принципе в природе.

…

Я распахиваю глаза и оказываюсь в своей постели.

Сегодня годовщина. 11 октября.

Сначала тебе кажется, что ты не можешь прожить и секунды в новой реальности, потому что осознание с дикой тяжестью давит на тебя, но потом внезапно осознаешь –прошел уже год. Он был настолько отвратительным, что я бы с радостью стер его из своей памяти. Проблема только в том, что, как только на меня вновь обрушится новость о случившемся, я снова должен буду прожить каждую секунду этого чертового года. Это неизбежно. Замкнутый круг. Потому что неизменно к факту события комплектом идут эмоции, которые ты испытываешь. Два в одном, так сказать, – по акции.

Первое время мы все делали вид, что ничего не случилось. Защитная реакция организма, когда он не может переварить все перемены скопом. Вещи по привычке стирались и складывались на свои полки, ключи от машины все так же висели на своем крючке, по воскресеньям была еженедельная уборка, а завтрак накрывался на прежнее число членов семьи. Вот только в глаза друг другу было невозможно смотреть, потому что ты не можешь ничем помочь, когда у тебя у самого огромная дыра в груди, а кровь еле-еле ползет по венам.

После таких снов – поправочка, воспоминаний – невозможно уснуть еще. Почему я из раза в раз проживаю этот день? Неужели недостаточно того единственного раза? Казалось бы, от ночи к ночи должно быть легче: дыхание ровнее, леденящий ужас должен сменяться равнодушием от неизбежного и предсказуемого, но нет… Все как тогда.

Сначала, просыпаясь так посреди ночи или под утро, я бродил, как призрак по дому, но через пару месяцев решил заняться чем-то полезным. Уходил в гараж и копался там, заканчивая работу отца. Делал что-то, лишь бы не утопать снова и снова в этих мыслях.

Но не сегодня. Я долго вглядываюсь в рябину за окном. Даже в темноте различаю густо-черные ягоды на раздуваемых ветром веточках. Интересно, когда птицы расправятся и с ними? Там во мраке идет своя жизнь, где властвуют ночь и луна. Колыхающиеся голые ветви деревьев, как в детстве, заставляют воображение работать на всю. Они отбрасывают причудливые тени на освещаемые луной участки подмерзшей травы. Холодно, вроде бы пусто, но жутко. И все же не так жутко, как тогда. После того дня мне не страшна сама ночь.

Через полчаса (или, как мне кажется, вечность) спускаюсь в гостиную. Спустя год наше совместное фото на своем месте: сразу, как заходишь, на стене напротив. Невозможно не заметить и не смотреть каждый раз.

На фото мне пятнадцать, а Рокси – семь. Примерно три года назад. Первое сентября, мы одеты на школьную линейку, на лице у Рокси сияет широченная улыбка: она еще не знает, что такое школа. Два огромных белых банта на хвостиках по бокам, белые колготки и черные туфельки, блузка с какими-то рюшами. Видно, что нее это целое событие. По моему же виду тоже все совершенно ясно: рубашка, наспех заправленная в брюки, висит на мне свободно, из одного ботинка торчат шнурки – меня торопили для фото, как всегда. Я явно не хотел фотографироваться, потому что недовольно усмехаюсь, искривив рот. Возможно, я даже не расчесал волосы, потому что… Да не важно, впрочем. Мама и папа тоже улыбаются, как и Рокси. Кто-то мог бы подумать, что я приемный. Но нет: те же карие глаза, что у отца, те же темные волосы и хитрый прищур в глазах. Отец крупный, но не высокий. Сильными руками, словно лапищами, стиснул нас в объятия на фото, а у самого улыбка до ушей и морщинки от глаз разбегаются к вискам. Видно, что мама зажата сильнее всех, но продолжает улыбаться. Наверное, в этом и смысл семьи: в тесноте, да не в обиде. На заднем фото припаркован папин Додж Челленджер в красном огненном цвете. Помню, как мы возились с ним после покупки полгода. Перелопатили вдоль и поперек, собрали красивую тачку. Я уже и не помню ее такой. Перед глазами только вид после аварии…

– Тоже не спится? – раздается голос позади.

– Ага.

– Сегодня год…

Констатация факта. Как будто об этом можно забыть! Просто киваю, не зная, что вообще на это нужно отвечать, вздыхаю и поворачиваюсь.

– Я и сейчас вполне неплохо выгляжу, да? – аккуратно уточняет Роксана, склонив голову набок. – По сравнению с фото.

– Ты выглядишь еще лучше, – не раздумывая, отвечаю я.

Хотя все мы знаем, что это не так. Я вру нагло и прямо смотря ей в глаза. Но я не могу иначе. Рокси широко улыбается и отводит глаза. Улыбается она по-прежнему, но только вот теперь за этой открытой улыбкой – боль и принятие. Ощущение падения и вновь обретение почвы под ногами. Как бы странно это ни звучало в ее ситуации. Она чертовски быстро приручила эту коляску. И она первая приняла эту суровую реальность, потому что ей буквально нужно было вновь учиться передвигаться, а не утопать в своих эмоциях день за днем. У нее проблемы похлеще моих, а я тут страдаю и хожу к мозгоправу.

– Когда ты собирался сказать мне, что снова ходишь к психологу? – задает она каверзные вопросы один за другим.

Эта девчонка точно не каждому по зубам…

– В этой семье хоть что-то может храниться в секрете? – недовольно усмехаюсь я.

Я не хотел об этом распространяться в общем-то. Но знал, что маме будет приятно услышать, что я все-таки выбрал психолога, а не колдунью.

– Увы. Но в этом есть определенно свои плюсы, Фокс.

Вот придумала себе звать меня Фоксом. Тут каждого в этой семье можно так звать, это ведь наша фамилия. Но вот почему-то взбрело ей это в голову после аварии. Я пытаюсь иногда ее вразумить, но это бесполезное занятие, похоже.

– Вообще я не собирался тебе говорить, потому что это ерунда, – отмахиваюсь я, потому что сестре вовсе не обязательно знать, насколько сильно я измучен кошмарами, у нее своих хватает. – И… Пожалуйста, зови меня «Макс».

– Как у младшей сестры, у меня есть привилегия звать тебя, как мне угодно. Если тебе милее, я могу звать тебя мистер «В поисках корзины для белья». Мне надоело объезжать твои вонючие носки. Но рекомендую согласиться на «Фокса».

Я делаю недовольный вид, но что уж говорить, я не собираюсь на нее за это злиться. Это, в сущности, такая мелочь. Если прозвище – а точнее, просто наша фамилия – приносит ей радость, так пусть зовет меня, как угодно, лишь бы почаще улыбалась.

– Вообще не понимаю, – не унимается Роксана, пристально разглядывая меня. – Как девушки умудряются западать на тебя?

Нет, она серьезно? Возможно, я возьму свои слова назад.

– Ох, сестренка, – деловито качаю я головой и вздыхаю. – Ты еще слишком маленькая. Смысл отношений с девушками сводится не к корзине для белья и не к внешности, с которой у меня, к слову, все в порядке.

– А к чему же? – с любопытством подается она вперед, подкатываясь.

Я вскидываю руки, словно готовясь открыть ей самую большую тайну:

– Смысл в…

– Макс! – доносится предостерегающий голос из кухни.

Мама, оказывается, встала раньше нас всех сегодня.

– Ладно, ладно, – усмехаюсь я и показываю замок на губах, а потом иду в сторону к маме.

– Тогда я спрошу у Яндекса, – не теряется Рокси и кричит мне вдогонку. – Нет, правда, так и напишу в поиске: «Чем привлекает девушек этот заурядный Максим Валерьевич Фокс»?

О, ответ у меня имеется. Я останавливаюсь:

– И он тебе скажет, что Макс Фокс привлекает девчонок тем, что у него…

– МАКС! – рявкает мама и выходит к нам с кухонным полотенцем наизготовку, чтобы наподдать мне за такие вольности.

– Молчу, – капитулирую я уже окончательно.

– Ну вот, – обиженно качает головой сестра и поджимает губы. – На самом интересном месте, как всегда.

Улыбка сама появляется на моем лице. Но потом я внезапно чувствую вину: мы с сестрой обсуждаем какую-то ерунду и смеемся. В такой день. Но, с другой стороны, когда как не сегодня, когда особенно тяжело? Наверное, это то единственное, что помогает нам все еще быть на плаву.

Я перевожу взгляд на маму. Нет, конечно, она не злится. Кажется, даже прячет усмешку за напускной серьезностью, а хватка на полотенце едва-едва позволяет удерживать его в руках. Рада ли она, что мы дурачимся, или ее это расстраивает, потому что мы делаем это в такой день?

Есть дни, ничем не примечательные. Которые просто проплывают мимо в круговороте будней, но есть и те, которые ты ждешь, по несколько раз на дню сверяясь с календарем, словно ты можешь пропустить этот день, как станцию в метро. Хотя ты знаешь, что не пропустишь. Он записан у тебя в памяти, на подкорке. И просыпаясь утром, ты четко знаешь, что сегодня – тот самый день. 11 октября – теперь тоже записан у меня на подкорке.

Завтрак нас уже ждет. Мама уже перестала каждый раз помогать Роксане расположиться удобнее, хотя сегодня я не могу не заметить, как она сдерживает этот порыв. И я ей благодарен за это: Рокси сильная и должна оставаться такой вопреки всему. А вот мама… Хоть ей и не снятся кошмары – я не могу утверждать наверняка, – но она выплакала литры слез. И я даже боюсь представить, каково быть на ее месте: внезапно потерять любимого мужа, потому что они буквально вросли друг в друга за эти годы. Ее обычно зеленые глаза сейчас красные и сухие, белки пронизаны капиллярами и сосудами, она часто смотрит в пустоту, мимо нас, словно все еще пытается найти ЕГО там. Я не хочу такого. Не хочу привязываться в своей жизни ни к кому, если это принесет такие страдания и боль.

Кусок не лезет в горло, но я делаю вид, что занят разрезанием сосисок. Они уже изрядно потрепаны, когда Рокси решается разрезать эту тишину первой. Она шумно выдыхает, словно понимая, что что не скажи – все будет не к месту.

– Я думаю, сегодня отличный день для того, чтобы мне снова вернуться в обычную школу.

Мама удивленно поднимает на нее взгляд и хмурится. Идея ей явно не нравится. Рокси на домашнем онлайн-обучении с того момента, как оказалась дома после больницы. Ходить в школу и общаться со своими одноклассниками – это для нее теперь непозволительная роскошь.

– Будешь гонять на четырех колесах туда-обратно? – подначиваю ее я. – Уверен, выйдет быстрее, чем на автобусе.

– Однозначно, – поддерживает сестра, она явно об этом уже размышляла. – Буду брать такси.

Бросаю быстрый взгляд на маму, и она встречает его. Зеленые глаза полны грусти. Едва заметно качает головой, двумя руками принимается медленно заправлять темные волосы за уши, словно всерьез размышляя над предложением дочери. Но я-то знаю, что все уже решено.

– Давай подождем еще немного, Роксана, – мягко произносит мама, чтобы не вызвать бурю. – Видно, что тебе лучше, я думаю, через несколько месяцев все образуется и тогда ты вернешься к друзьям. Они могут приходить к тебе, ты же знаешь…

– Дело не в друзьях, – прерывает ее Рокси. – Хотя их и вовсе не осталось. Я не могу целыми днями сидеть дома, мам!

– Но ты же не только сидишь дома, но и…

– Но и «что», мам? – взрывается маленькая буря, потому что это было неизбежно. – Классно провожу время реабилитационном центре, да?

Она демонстративно складывает руки на груди и задирает подбородок:

– Обычная жизнь подростка.

– Рокс, ты же знаешь, – мама пытается взять ее за руку, но та не дает. – Мы делаем все, что можем.

– Тогда я буду ездить на такси! Такси для инвалидов есть, я узнавала. Такое же, как больничное. Или Фокс может возить меня…

– Ты не инвалид! – пытается опровергнуть ее слова мама.

– На чем? – вмешиваюсь уже я, но подсознательно понимаю, о чем речь, и хочу, чтобы она сказала это вслух.

– На… на… – Роксана набирается смелости. – На папиной машине.

Да, эта чертова тачка, Додж, стоит у нас в гараже. Не знаю, почему, но мама уперлась и ни в какую не захотела ее выкинуть или продать то, что от нее осталось. Организовала все это представление с эвакуатором и краном, чтобы затащить ее в отцовский гаражный бокс. И вот, почти год она стоит, укрытая тряпками, словно настоящая могила, только под покрывалом.

– Ты вообще ее видела, Рокс? – взрываюсь я, хотя только этого и ждал. – Да от нее ничего не осталось! И вообще, даже, если бы она была в рабочем состоянии, я бы не сел за руль.