Читать книгу Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг (Гузель Шамилевна Яхина) онлайн бесплатно на Bookz (9-ая страница книги)
Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг
Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг
Оценить:

4

Полная версия:

Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг

Но даже для них «Потёмкин» оказался слишком радикальным. Палата киноцензуры предписывает убрать самые кровавые моменты из лестничного эпизода – внести аж четырнадцать купюр.

Эйзен сидит в монтажнойUFA четырнадцать часов – по одному на каждую правку.

– Herr Eisenstein, – спрашивают осторожно из-за двери, а за окнами уже чернеет ночь. – Haben Sie bereits abgeschlossen?

– Ich hab's noch nicht angefangen, – отвечает он: я ещё и не начинал.

Как можно своей рукой удалить хотя бы один из тысяч кадров, что гармонически сложились в единыйKunstwerk? Вырезать у собственного ребёнка кусок плоти? А вернее, четырнадцать кусков?

Он вырезает – уже под утро, когда тишина в коридорах вновь сменяется деловитыми шагами и голосами. Двадцать девять метров ампутированной плёнки (или его нервных волокон?) – самые кровоточивые кадры. Как младенец кубарем летит из коляски под копыта коней. Как смотрит на это опрокинутый и неподвижный лик Мадонны. Как рубит шашкой казак – наотмашь по девичьему лицу и телу, вспарывая сверху донизу…

Ни выбросить срезки в корзину, ни отдать сотрудникамUFA он не может – рука не поднимается. Но и носить с собой невозможно – слишком больно. Сжигает в пепельнице.

На выходе из монтажной Эйзен, с перепачканными золой щеками в потёках высохших слёз, встречает вальяжного типа. Фешенебельный костюм выдаёт в нём скорее миллионера, а стайка монтажниц вокруг – всё же человека кино. Веки у типа подведены, во рту трубка, в глазу монокль.

Их представляют друг другу:

– Regisseur Sergei Eisenstein.

– Regisseur Fritz Lang.

Имя русского гостя ничего не говорит автору десяти фильмов, половина которых уже вписана в золотой фонд германского кино. Едва взглянув через гигантскую линзу, что фантастическим образом удерживается между бровью и щекой безо всякой страховки, мэтр уплывает в монтажную – работать над «Метрополисом», самым дорогим проектом студии, с бюджетом в невероятные семь миллионов марок. В воздухе остаётся висеть ароматKölnisch Wasser. Монтажницы наперегонки бросаются вслед…

Два министерства – юстиции и военное – выступают против «Потёмкина», опасаясь революционной пропаганды в целом и «обучения технике восстаний» в частности. Однако прокатное разрешение всё же выдаётся.

Большие залы отказываются брать ленту. И всё же находится смельчак – некогда оперетта и место легкомысленного досуга, а ныне кинотеатр «Аполло».

Цензурный комитет запрещает просмотр фильма молодёжи, а военное командование – солдатам. Но желающих и без того достаточно: скандализованная картина уже на слуху.

Страсти кипят месяц. Эйзен вкушает скандал как успех, пусть и предварительный, и предвкушает премьеру. А «Совкино» прерывает командировку: довольно расходовать валюту, которой в стране и так в обрез.

Эйзенштейн и Тиссэ, страдая, садятся в поезд наHauptbahnhof и отбывают в Москву. Всего лишь три дня спустя «Аполло» впервые показывает фильм.

Что видят немцы – истерзанные войной и проигравшие, измученные виной, обидой и бессилием – на ветхом экране? Мясо с червями (такое же ели и они в голодные военные дни). Бунт против правил, за человеческое достоинство (такой же зреет и в их сердцах). Резню невинных (и вскипающий на этих кадрах гнев – против ли угнетателей или против чего-то иного, чего они пока ещё не умеют себе объяснить?).

Зал стонет и бешено аплодирует – не однажды в конце, а многажды по ходу фильма. Не только на премьере, а на каждом показе. Сначала крутят единственную копию, но вскоре их уже шестьдесят семь – и каждая вызывает бурю. Вопли толпы на одесской лестнице оглушают и заставляют орать зрителей в Берлине, Дрездене, Лейпциге и Франкфурте-на-Майне – заснятый на плёнку крик передаётся как отчётливо слышный с немого экрана.

Куда там фильму ужасов! Куда там вампирам и вурдалакам! Настоящие люди – не актёришки в гриме, а такие же работяги, что сидят в зрительном зале, – падают под пулями. Настоящая кровь – не киношная краска, а сок жизни – льётся по ступеням. Настоящие дети умирают настоящей смертью, и смотрят на это их настоящие матери.

Вот она какова, далёкая Россия, – страшнее, чем хорроры Вине и Мурнау.

Вот он каков, немецкий зритель двадцать шестого года – пылкий, взрывной и кипящий чувствами, которых не понимает.

Коммунисты, демократы, профсоюзные лидеры, националисты и сочувствующие – все смотрят «Потёмкин». Каждый возбуждается и негодует. Германия сходит с ума по Эйзенштейну.

«Самый грандиозный фильм, который когда-либо видел мир», – заключаетBerliner Tageblatt. «Поворотный пункт всей истории киноискусства», – вторит Vossische Zeitung. Не отстают Frankfurter Zeitung, Deutsche Allgemeine и ещё пара дюжин главных газет.

Волна успеха прокатывается по Европе: Вена, Женева, Париж – и достигает Штатов. Специально для Мэри Пикфорд и Дугласа Фэрбенкса там устраивают закрытый показ, а их восторг используют в рекламной кампании. Лучшей картиной на свете называет ленту Чарли Чаплин. На конгрессе кинематографистов звучит предложение выдвинуть Эйзенштейна на Нобелевскую премию.

Нарастает и скандальная волна: фильм запрещён к показу в Италии, Испании, Дании, Норвегии и Бельгии, а также в балтийских странах. Советская пресса ликует: капиталисты – трусы!

А как не ликовать? Две войны подряд, мировая и гражданская, выкосили в России мужчин бессчётно, подорвали былую мощь: флот, артиллерия, авиация – всего осталось по чуточке. И вдруг новое оружие – кино. Крайне опасное и крайне действенное психологически: устрашает почище пушек. Недешёвое в производстве первого экземпляра, но крайне экономичное в изготовлении копий, которых можно сделать многие тысячи. Распространяется по миру легко. Работает вечно.

За считаные месяцы Эйзенштейн превращается в режиссёра с мировым именем. «В экспортный товар», – шутят по кабинетам «Совкино». «В орудие массового действия», – поправляют в других кабинетах, повыше. Эйзена берут на вооружение, как винтовку Мосина или путиловский броневик.

Заграничный триумф эхом отражается на родине. «Правда», «Известия», «Советский экран», а следом и вся русская пресса бесконечно печатают панегирики фильму и его создателю, не стесняясь эпитетов «грандиозный» и «гениальный». Сам гений раздаёт интервью – по дюжине в день. Десятки копий рассылаются по стране – о вторых залах речь уже не идёт, конечно, а только о первых и самых вместительных. «Ввиду колоссального успеха за границей!» – кричат заново отрисованные афиши. «Только что прибывший из Берлина, Парижа и Вены… Сегодня и ежедневно!» Зрители читают – и выстраиваются в очереди, которые не вмещаются в фойе, вытекают на улицы, тянутся по тротуарам.

В коммуналку на Чистых прудах, где Эйзен занимает комнату, начинается паломничество (и продлится не один год), все прибывающие в Москву величины спешат посетить новорождённую звезду: Теодор Драйзер, Синклер Льюис, Леон Муссинак, Ле Корбюзье, Диего Ривера… И конечно – сам Дуглас Фэрбенкс, бывший конкурент в прокате, а ныне преданнейший почитатель, вместе с неразлучной Мэри Пикфорд. Соседи по коммуналке глядят во все глаза, какРобин Гуд и Бедная Маленькая Богатая Девочка, натурально сошедшие с киноэкрана прямиком на заставленную примусами и сундуками общую кухню в доме номер двадцать три по Чистопрудному, пьют чай и закусывают баранками.

Слава падает на Эйзена, как чугунный мост. И большие гонорары, и высокие знакомства, и собственная сияющая физиономия в каждой второй газете – со всем этим он справляется превосходно. Умеет и тратить деньги (львиную часть на книги, а оставшееся на ресторан), и умно говорить об искусстве (по-немецки и английски свободно, по-французски чуть хуже), и улыбаться на камеру. Не справляется с одним – со страхом, что всё это может скоро закончиться.

Этот страх плющит его ночами, обостряя истерики до невыносимости. И однажды утром он берёт телефонную трубку, чтобы измученным голосом попросить: «Будьте любезны, порекомендуйте меня вашему психиатру…»


Киносеансы часто предварялись хроникой: в столицах – посвежее, в провинции – какой имелась. Где-то показы «Потёмкина» открывались кадрами Гражданской, где-то – Большого Голода, что умножало и без того мощный эффект картины. А где-то – хроникой мятежа в Кронштадте.

И это казалось вполне правильным: сначала вспомнить о подлом бунте на Балтийском флоте, а после сострадать бунту справедливому, уже на Черноморском, – документальная и художественная ленты словно продолжали и дополняли друг друга. Ни крутивший ручку аппарата механик, ни зрители в зале и не догадывались, что хроника эта – постановка.

Записали её по приказу Троцкого, в большой спешке и большом секрете, на следующий же день после подавления восстания. Единственная правда в ленте – кронштадтский лёд в круглых дырах от снарядов, тот самый, на котором шли бои. Всё остальное – ложь.

Не было в Кронштадте ни заговора, ни белогвардейцев, ни французской разведки. А были матросы, оголодавшие к двадцать первому году и сходящие с ума от писем родни из деревни, где голод уже убивал. Это были те самые матросы, что в октябре семнадцатого штурмовали Зимний и Адмиралтейство. Арестовывали Временное правительство. Сбрасывали в Доковый овраг убитых ими же флотских офицеров, от лейтенантов до адмирала. Воевали в Гражданскую – безжалостно, как никто другой. Краса, гордость и совесть Революции. Её руки и карающие штыки. Спустя три года после её свершения они открыто восстали, назвав «дорогой к невиданному рабству» будущее с Лениным и Троцким.

Началось на линкорах «Севастополь» и «Петропавловск», охватило весь Кронштадт: город-крепость выдвинул требования (свобод и свобод!) и перешёл на оборонное положение. Тринадцать тысяч отчаянных матросов – против государства.

Государство было непреклонно: никаких переговоров, только безоговорочная капитуляция. И вскоре перешло к штурму. Первый раз матросы отбились, второй – не смогли. Их штурмовала армия. В них стреляли полторы сотни артиллерийских орудий и полтыщи пулемётов – по одному стволу на каждые двадцать бунтарей. Их бомбили двадцать пять аэропланов. Хотели применить «удушливые газы и ядовитые снаряды», но не успели. На одиннадцатый день боя восставшие линкоры пали, а город-крепость был взят. Очередная русская революция не состоялась.

Часть матросов бежала по льду в Финляндию, где осторожные финны заключили их в лагеря. Часть осталась в Кронштадте; кого-то расстреляли в первые же дни, кого-то тоже отправили в лагеря, но с порядками построже, чем у финнов.

Никто не узнает, сколько погибло в те дни – матросов и мирных кронштадтцев, что, на несчастье своё, оказались в центре исторического вихря. Сколько матерей, отцов и детей устилало улицы города. Сколько полегло от пуль при обстрелах, а сколько – от штыков в ближнем бою. Сколько лежало, вмерзая в балтический лёд, а по весне ушло на дно Финского залива. И скольких там поели рыбы.

Сразу же после инцидента сварганили «кинохронику», прикрывая случившийся позор выдумкой о наймитском заговоре. Листовки повстанцев и издававшиеся ими газеты конфисковали. Прессе предписали молчать.

И чем дальше, тем глуше будет это молчание. Истреплются и придут в негодность ленты с псевдохроникой, а новые копии делать не станут. В энциклопедиях событие будут упоминать, но кратко, почти вскользь и называя исключительно мятежом.

Всеволод Вишневский напишет пьесу «Мы из Кронштадта», где расскажет о героях-моряках в Гражданскую. Пьесу экранизируют, покажут на всех киноэкранах страны и наградят Сталинской премией. Это окончательно заместит смутную народную память о каких-то волнениях в Кронштадте на героический миф о городе – оплоте Революции.

Картину посмотрит Эйзенштейн и от души похвалит – не за что иное, как за продолжение эпического стиля, начатого в «Потёмкине». Назовёт себя и своего большого друга Вишневского представителями двух братских флотов. Но за собой оставит всё же роль старшего, в длинной и тяжеловесной метафоре поясняя, как их, Эйзенштейна и Вишневского, руками «потёмкинское Чёрное море… жало руку младшему Балтийскому морю Гражданской войны».

Персона

Колумбом

замурованным

гляжу я

в океан.

Веду

морями новыми

непонятый

экран.

Дзига Вертов. 1923

В июне двадцать седьмого года город Ленинград принадлежал Эйзенштейну.

Его режиссёрский стул стоял на Триумфальной арке, аккурат перед «Колесницей Славы». Шесть бронзовых божественных коней нетерпеливо били копытами – за спиной Эйзена. Мускулистая Ника вздымала одной рукой штандарт победы, второй – лавровый венок – над головой Эйзена.

Сам он, в хрустящем кожаном пальто (а-ля Мейер) и клетчатом кепи (а-ля Тиссэ), вот уже две недели жил на этой крыше. Нужды спускаться на землю не было – все команды отдавались в мощный, почти метровый мегафон. Снизу режиссёр был еле виден, и умножаемый рупором голос его летел по-над Дворцовой площадью подобно Гласу Небес.

Сноп телефонных проводов тянулся из-под колёс квадриги вниз и разбегался окрест – в места, куда не долетали мегафонные команды: в Зимний, на Дворцовую набережную, через коммутатор напрямую в Смольный. У телефона несли караул связисты, сменяясь не то дважды, не то трижды в день (Эйзен не знал точно – лиц не запоминал).

Круглые сутки дежурили и сигнальщики – эти рассредоточились на других крышах, пониже, обложившись связками флажков и сиренами-ревунами, что свезли из портов Большого, Морского, Рыбного и Торгового. Специально для съёмок придумали команды-отмашки и многократно повторяли приказы за Эйзеном – уже не речью, а взмахами рук, чтобы тот не сорвал голос. Начало и конец засъёмки возвещал сиренный рёв.

У Мойки и Зимней канавки, на Миллионной и Большой Морской ожидали приказов «с неба» обычные смертные: статисты (пять тысяч голов) и зеваки (этих насчитали в десять раз больше). Блюли порядок милиция и воинские части.

Газетчики – а была тут вся советская пресса, от «Известий» до «Безбожника», от «Сибирских огней» до «Кыргыз Туусу» – кто растворился в толпе, а кто взлетел на крыши Эрмитажа и притаился в ногах у каменных болванов.

Под сводами арки Генштаба прятался гигантский клубок из проводов, щитков и рубильников – электроподстанция номер один. Сюда стекалась энергия из ближайших городских округов – жители уже который день сидели без света – и далее растекалась по Дворцовой, чтобы в назначенный миг вспыхнуть сотнями прожекторов (у ленинградского «Совкино» юпитеров не хватило – собрали с Московской, Одесской и Киевской студий). Съёмочную площадку (или правильнее было бы сказать площадь?) размером в пятьдесят тысяч квадратных метров озаряли невиданные доселе восемнадцать тысяч ампер. Эйзен любил называть другую цифру – пять миллионов свечей; означала она то же самое, но звучала куда внушительнее.

Снимали штурм Зимнего – ключевое событие Революции. В тех же декорациях, где оно и случилось, на Дворцовой площади. Но вовсе не так, как оно произошло.

Кому интересно, что на самом деле толпа не штурмовала дворец через главные ворота? Кому интересно, что дворец к тому времени вот уже три года как превращён был в госпиталь и заполнен ранеными, а монаршья семья скромно перебралась за город, предоставив свой дом под нужды фронта? Что давно уже не было на парадных воротах императорских орлов? Что солдаты, обнаружив царские погреба с вином, тотчас же начали употреблять это вино по назначению, и весьма энергически, и длился разгул не одну неделю?

Никому это не интересно.

Нет – прозе! Да – поэзии! Пусть будет людское море – вихрь и ураган, что обрушится на оплот царизма и разнесёт его вдребезги. Пусть будут матросы и красноармейцы – с лицами прекрасными и светлыми, как у эпических героев, – и несть им числа. Пусть будет на воротах имперская корона, попранная во время штурма бедняцким ботинком. И пусть солдаты не пьют из бутылок, а бьют их – беспощадно, словно бьют самодержавие.

– Приготовиться, начинаем съёмку, – возвещает небесный глас. – Убитые, не забывайте падать.

(Последнюю фразу Эйзен придумал для газетчиков. Были ещё две в запасе, но менее удачные, и потому решил повторять эту – несколько раз, на всех дублях.)

Отчаянно машут сигнальщики, вот-вот взлетят. Электрические солнца загораются по периметру Дворцовой, освещая каждый её булыжник. Прожектора поменьше подсвечивают изнутри окна дворца.

Эйзен подмигивает ангелу на Александровской колонне (тот смотрит не прямо, а из-за плеча, но очень внимательно, возможно даже восхищённо) и командует:

– Мотор!

Под стон сирен пять тысяч статистов бросаются на штурм. (Эйзен запрашивал пятьдесят, но смета в полмиллиона рублей и так была серьёзно превышена, обошлись меньшим количеством.)

Улюлюкают зеваки – этих неизмеримо больше, чем актёров, они и сами рады бы броситься вперёд, но оцепление не позволяет, – их крики сливаются в гул и бодрят почище сиренного воя.

– Долой! – ревут Мойка и Зимняя канавка. – Царя долой! Шпионку его немецкую – долой! Муху гессенскую – долой!

– Даёшь! – ревёт в ответ Нева. – Ленина даёшь! Троцкого даёшь!

Два рёва сшибаются на Дворцовой – и актёрская масса вскипает, как вода в котле. Плещет на узорчатые парадные ворота, распахивает их и затопляет дворец. Зимний взят, в очередной раз на этой неделе.

Ох, не зря Эйзен велел подпустить оцепление поближе. Знал, что зритель на съёмке всегда в помощь: и актёрам, и, главное, самому режиссёру. От многих тысяч глаз, что с восторгом следили за ним из огромного отдаления, по телу разливалась могучая сила – и думалось остро, и придумывалось богато, и не мёрз даже на стылых морских ветрах, что длинно дули по крышам, и хоть почти не ел, но почти не уставал.

Эйзенштейн снимал центральный фильм к предстоящему юбилею революции. На этот раз не Первой и неудачной, а главной и удавшейся – Революции семнадцатого года. Название уже имелось – «Октябрь». Не имелось малости – внятного сценария. Запускались спешно: съёмки едва начались, а осенью ЦК требовал показать картину в прокате, смонтированную и утверждённую цензурой. И кому можно было поручить это дело – государственного масштаба, такой же значимости и такой же срочности, – как не триумфатору «Потёмкина»?

– Приготовиться к новому дублю! – командует Эйзен из поднебесья. – Убитым воскреснуть! Всем на исходную!

Спал ли он в эти дни? Кажется, прикрывал иногда глаза, откинувшись на спинку стула. Каждая доза сна походила скорее на моргание: едва смежишь ресницы – распахивай снова и продолжай съёмку. Работали всегда по ночам, соблюдая историческую правильность хотя бы в этом, и нужды организма приходилось отодвигать на день, а то и манкировать ими. Если тело бастовало, требуя отдыха в разгар смены, Эйзен поднимал телефонную трубку и произносил единственное слово: «Кофе».

Знал, что через считаные секунды из кондитерской Вольфа и Беранже, что на Невском, выскочит официант с подносом в руках и пропуском первой категории на лацкане пиджачка. Ввинтится в толпу с воплем «Кофе для режиссёра!» Просочится сквозь все кордоны и заграждения, преодолеет все двери и ступени, чтобы, запыхавшись, красным от бега, выпорхнуть на крыше рядом с заказчиком и поставить на скользкую жесть драгоценную ношу – кофейник, плотно обёрнутый полотенцем и оттого ещё горячий. Конечно, можно было заказывать напитки из рестораций поближе, но Эйзену нравился именно вольфовский кофе.

Тиссэ оказался меньшим привередой, невзирая на франтоватый вид и благородные манеры, – употреблял кофеин во всех видах, даже бурду из соседней пышечной. И спать на съёмках приспособился гораздо лучше остальных: в любую свободную минуту укладывался поверх найденной где-то старой двери без петель, которую везде таскал с собой. Устраивался прямо на мостовой, на крыше или на мозаичном полу в царских палатах, клал под голову чемоданчик с линзами и падал в сон. Штатив с камерой помещал рядом и обнимал, как женщину. Вокруг ходили люди, едва не задевая спящего ботинками, громко говорили, смеялись – не замечал.

– Навыки беспризорного детства? – подначивал друга Эйзен.

– Военной юности, – всерьёз отвечал тот.

Правый глаз его обрамлял аккуратный синяк – от беспрестанного контакта с окуляром.

Умению Тиса спать «по крошке» завидовал Гриша. У этого от бессоницы глаза вот уже который день были красные, а некогда румяные щёки ввалились и облепили скулы. Подбадривал себя не кофеином (никак не мог приучить себя к горькой и обжигающей нёбо жидкости, хотя старался усердно вот уже несколько лет), а мотоциклом. Каждому из железной пятёрки ассистентов – Грише, Штрауху и остальным – выдали по мотоциклу, изумительно тарахтящему при езде и оглушительно ревущему на поворотах, с фарой, как звезда, и пронзительным гудком, – чтобы рассекать пространства Дворцовой по поручениям шефа. Едва кудрявая Гришина голова начинала клониться на грудь, вскакивал на мотоцикл и мчался по съёмочной площадке – проветриться и снова воспрянуть.

Горели на работе все. Верили: невыполнимых задач не бывает. И массовка, и зрители, и даже повар полевой кухни (её пристроили в одном из уголков Дворцовой для кормления съёмочной группы без отрыва от производства) – все знали: фильму – быть.

Журналисты строчили восторженные репортажи со съёмок, некоторые даже в стихах:

По тёмным кварталам бродил я вчераИ видел атаку ночного дворца,И грохот команды, и пули гуденье.Под серой шинелью летели сердца,На площади двигались тени……Их Эйзенштейн вызвал и воскресил:Вставай и снимайся, История![2]

Сомневался в успехе единственный человек – сам Эйзен. Глядел орлом, рявкал генералом, за что немедленно получил прозвище Главковерх, но внутри иногда холодел от подлого «а получится ли?». Прятал эти сомнения как умел. Чем противнее сосало внутри, тем громче кричал («Штурмуем энергичнее, товарищи, а не бежим трусцой по пляжу!»), тем ядрёнее шутил («Осветители, почему в кадре чёрный хер вместо Александрийского столпа?!»), жёстче требовал в трубку – больше электричества, больше статистов! – резче песочил ассистентов и ругался. Бесконечно швырял и швырял на чашу весов новые расходы, новые идеи, новые наброски сценария.

На другой чаше лежало ещё не созданное: фильм-апогей, фильм-вершина – десятилетия советской власти и (что кратно важнее) его, Эйзенштейна, творческого пути. Ему было уже двадцать девять – самая пора переходить из начинающих гениев прямиком в состоявшиеся.


На первую встречу с режиссёром будущий Ульянов-Ленин явился слегка подшофе. Дорога от Новороссийска была длинная, и вызванный молнией в Ленинград начинающий артист уже успел отметить своё назначение на роль, пусть и несколько преждевременно. В том, что оно состоится, механик буксира-толкача Никандров не сомневался.

Он так походил на вождя мирового пролетариата, что пионеры на улицах отдавали ему честь, а старушки крестились вслед. Портовое управление который год мечтало повесить его фотографию на позорную доску за дебоширство, но так и не решилось. Никандров носил бороду, как у Ильича, и (в свободное от работы время) костюм-тройку, как у Ильича. Выписанную из столичного универмага суконную кепку – конечно же, как у Ильича, – носил и на работе тоже.

– Здравствуйте, товар-р-рищи! – произнёс он слегка картаво и вполне вальяжно, ввалившись в холл «Европейской», где обычно проходили летучки съёмочной группы.

Сидевший во главе собрания Эйзен вскинул глаза и вместо приветствия рассмеялся.

– Ещё! – потребовал немедленно.

– Здравствуйте, товар-рищи! – гость не заставил просить дважды.

Для убедительности заложил руку за жилетку и повернулся к режиссёру уже другим боком.

Летучка – без малого двадцать человек, – раскрыв рты, наблюдала за пришествием почившего три года назад вождя. Некоторые встали. Продолжал истуканом таращиться у входа и швейцар, кто только что без единого слова пропустил «воскресшего».

Эйзен подбежал к вождю и, не переставая восторженно смеяться, обхлопал по плечам: живой! настоящий! Стащил с его головы кепку и вместо лысины обнаружил пышные кудри.

– Здравствуйте, товарищи, – на всякий случай повторил вождь, уже не так задорно.

И, извиняясь, пожал плечами: мол, растут, ничего не могу поделать.

– Сбрить немедленно! – скомандовал Эйзен Александрову.

Кандидат был утверждён.

– И научить артиста играть без этого обезьянничанья! – это уже Штрауху. – С сегодняшнего же вечера – уроки мастерства, хоть все ночи напролёт, пока не избавимся от ужимок.

– Здравствуйте, товарищи, – в четвёртый раз произнёс вождь, теперь обиженно.

bannerbanner