Читать книгу Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг (Гузель Шамилевна Яхина) онлайн бесплатно на Bookz (10-ая страница книги)
Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг
Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг
Оценить:

4

Полная версия:

Эйзен. Зулейха открывает глаза. Эшелон на Самарканд. Комплект из 3 книг

Однако спорить не стал…

Избавиться не получилось. Штраух с Никандровым и правда занимались ночами по многу часов, репетируя фирменный ленинский прищур и взмахи рук, но до конца извести из образа карикатурный душок не смогли. Впрочем, это нимало не мешало: как только актёр появлялся на площадке, массовка тотчас вскипала дружным «ур-ра-а!», и ассистентам приходилось долго кричать в мегафоны, успокаивая людей. Из пригорода потянулись ходоки – рассаживались, пыльные, на мостовой у входа в «Европейскую» и терпеливо ждали, надеясь узреть чудо или даже прикоснуться.

Эйзен смеялся счастливо: вот она, сила правды! Ну или правдоподобия. Не зря старина Гёте ставил второе выше первого. Так и подмывало вывезти Никандрова в Москву и заснять на фоне мавзолея, а полученную «хронику» отправить в Институт партии с официальным запросом от Кинокомитета: в каком году это было снято?

Жаль, что на розыгрыши не хватало времени. Его не хватало ни на что, кроме съёмок. Отработав с Никандровым пару общих планов, Эйзенштейн умчался в Москву по неотложности и оставил на хозяйстве Гришу с Тиссэ. Им предстояло снять без шефа несколько сцен, включая основные эпизоды с Лениным.

Тут-то Ильич и пошёл вразнос.

Начальника Эйзенштейна он всегда побаивался, а вот мягкого Александрова не ставил ни в грош. И в первый же день без режиссёра устроил истерику, требуя вызвать на съёмки собственного сына – для «окрыления актёрского нутра» (и конечно, за счёт «Совкино»).

Александров отказал.

– Ой смотри, потеряешь Ленина, Гришка! – пригрозил Никандров. – Уеду в Разлив, ищите меня потом по шалашам!

Александров отказал повторно.

А тот возьми и пропади. Ни в номере, ни в холле «Европейской», ни в ближайших пивных, где Никандров уже успел заделаться завсегдатаем, – нет актёра.

Режиссёрская группа полдня рыщет по Питеру. По котлетным, рюмочным и пельменным – всё обшарили – нет.

У Финского вокзала, оцепленного в преддверии съёмок, ждут полтыщи командированных солдат с матросами и полтыщи зевак. И броневик, с уже выставленным на него светом юпитеров. Одного только Ленина – нет.

Гриша вызвался было действительно поехать на поиски в Разлив, но рассудительный Тиссэ предложил перед этим обратиться в милицию. И оказался прав. Никандрова нашли в одной из кутузок Дворцового округа.

Выяснилось, что вчера ночью в ресторане «Крыша», что на Михайловской площади, он закутил с приезжими. Пил много, ругался грязно, дрался. Когда тащили в отдел, орал: «Кого забираете, гады?! Эх, зачем я вам только в семнадцатом году свободу дал!»

Все детали происшествия были зафиксированы в протоколе, включая разбитые в ресторане зеркала и нанесённые дежурным сотрудникам лёгкие побои. Сам Никандров схлопотал в стычке фонарь под глазом – за ночь синяк расползся на пол-лица.

Начальник отделения наотрез отказался выпускать бузилу-афериста. Уговоры Александрова не помогли, а только привезённая из Смольного бумага, где официально – чёрным по белому и с синей печатью – было подтверждено, что Никандров никакой не жулик, а исполнитель роли вождя в центральной фильме предстоящего юбилея.

Притихшего буяна увезли из отделения милиции в горкомовском «Руссо-Балте» прямиком на съёмки. По дороге Александров тщательно мазал гримом и припудривал синяк на помятом актёрском лице, но зря – у Финского вокзала тот внезапно разрыдался, смыв слезами все усилия Гриши.

– Не хочу больше Ленина играть, – скулил, уткнувшись в плечо своего освободителя и пачкая пудрой также и Гришин пиджак. – Хочу играть царя. Или хотя бы Керенского…

Отпоили минералкой, наговорили комплиментов и снова запудрили.

И когда Никандров, резко посвежевший после боржома и похвалы, вскочил на броневик – скучавшие на площадке весь день солдаты и матросы грянули такое громогласное «Ур-р-р-р-ра-а-а!», что зеваки за оцеплением подхватили: «Ур-р-р-р-ра-а-а!» А следом и милиция, пешая и конная, что обеспечивала оцепление: «Ур-р-р-р-ра-а-а!» Бросали в воздух шапки, махали ружьями.

Тиссэ едва успевал крутить ручкуDebrie, в азарте забывая даже дышать: сцена получалась превосходно живая – абсолютно правдивая…

Дальнейшие выходки Никандрова были менее оригинальны. Однажды Гриша застал его в холле «Европейской» выступающим с докладом перед норвежской делегацией. Члены её не очень твёрдо были уверены, жив ли ещё предводитель революции; так же не очень твёрдо знали русский и потому внимали рассуждениям с большим пиететом, а после просили автограф. Другой раз Гриша отбил от приставаний актёра горничную, которая не желала крутить шашни с Никандровым, но и не смела сопротивляться вождю.

В день, когда отработали последний ленинский эпизод, Гриша зашёл в ближайшую пышечную и залпом хряпнул стакан какао с молоком. Пообещал себе, что после завершения съёмок выпьет точно такой же – водки. Отдельно – за все никандровские страсти.

Сам актёр остался жить в «Европейской» – его снимал в роли Ленина уже Борис Барнет, в другом юбилейном фильме. А после, по слухам, Никандрова увезли в столицу – играть вождя в постановке Малого театра.


Руки Керенского крупным планом – дать ли узловатыми, как у Микеланджело на сангинах, или гладкими, как у Рафаэля? Первое или второе? Буонарроти или Санти? Изнеженному Кере больше подошли бы рафаэлевские пальцы, но по смыслу кинокартины требовались хищные микеланджеловские. А ведь есть ещё и Дюрер с его костлявыми…

Белую лошадь, что во время июльских волнений упадёт с разведённого моста в Неву, – взять ли живую или мёртвую? Живая будет падать натурально, дёргая ногами, что может вызвать и трагический, и комический эффект. Зато с мёртвой можно сделать бессчётное количество дублей – будет одинаково лететь камнем. Одно или другое? Конвульсии или камень?..

Буржуазную клушу-врагиню – показать ли в широкой шляпе с перьями (как у Мама́ в Одессе) или в котелочке-клош (как у Мама́ в Ленинграде)? Одесса или Питер? Широкие поля или узкие? Или лучше вовсе – вуалетка из рижского детства?.. Невыносимо трудное дело – выбирать!

Сомнения терзали Эйзена, как львы – упавшего гладиатора. Obsession of doubt – одержимость сомнениями – именовал этот свой недуг в откровенных письмах друзьям. Бесконечное колебание мысли, не умеющей остановиться на одном варианте из предложенных памятью и собственной фантазией. Бесконечный бег по кругу, изматывающий хуже лихорадки. Никто не ведал, какой ценой давался ему каждый выбор и каждое, самое пустячное, решение – о найме актёра на секундный эпизод или о детали интерьера на заднем плане.

Недуг проявлялся в творчестве, а в обычной жизни мешал мало. Впрочем, обычной жизни у Эйзена практически не было.

Зато в изобилии были иные недуги, невидимые другим и мучительные для него самого. Кроме сомнений, Эйзена постоянно разрывали тревоги: сойдётся ли отснятый материал в единый фильм? Удастся ли снова собрать на монтажном столе мозаику смыслов – без твёрдого сценария, как это удалось с «Потёмкиным»? Справится ли он и не загубит ли недавний успех провалом? А если загубит – куда податься? Ведь оставаться в профессии после поражения немыслимо. Если загубит – кому уйдут лавры лучшего режиссёра в стране? И к кому уйдёт лучший оператор Тиссэ? И вообще – любит ли его Тис по-настоящему или только делает вид, а в глубине души осуждает? К примеру, за каприз – пить кофе только от «Вольфа и Беранже». И не осуждает ли его официант за доставку заказа на крышу по дюжине раз на дню? И не выглядит ли Эйзен из-за этой прихоти барином в глазах съёмочной группы?

Любая беспокойная мысль вытягивала из подсознания вереницу страхов – и Эйзен перебирал эти чётки, не в силах прерваться. Паясничал, прикрывая тревогу шуточками и розыгрышами, порой вполне хамоватыми. Но из-под маски паяца – он-то знал! – глядели на мир испуганные донельзя глаза ребёнка. Иногда ребёнок не просто боялся, а орал в панике – вернее, это Эйзен орал на площадке: «Гриша, еби твою мать, почему у Керенского губы в помаде, как у педераста? Что за клоун во френче? Стереть идиотский грим!»

Ещё недуг – страсть к работе, а скорее наркотическая зависимость от неё. Ещё – беспримерная слабость воли в отсутствие чужого внимания. Ещё – постоянное подражание великим. Ещё – истерики по ночам, а порой и на съёмках…

В психиатрической клинике закончил жизнь дядя по материнской линии, Николай. Его фотографий не было в рижской квартире, и даже само имя дядино упомнали шёпотом. Рорик дважды спрашивал у Мама́, в чём именно выражалось безумие её брата, и оба раза получал в ответ глухое молчание.

Оттого боялся в себе – всего. Боялся, что истерики со временем перерастут в истерию и заставят валяться по земле, хохоча и брызжа пеной. Что безволие достигнет предела и превратит в живую мумию, не способную даже встать с кровати. Что тревоги обернутся неврастенией, а страхи – dementia praecox, о которой читал в медицинском журнале во время недавней поездки в Берлин. Пожалуй, это был самый страшный из страхов – потерять разум.

Феерия с «Потёмкиным» вызвала столь же яркий карнавал эмоций внутри: фобии и истерики расцвели пышнее, перемежая приступы безудержного счастья и воодушевления. Несомненно, то была плата за успех, и иногда он сомневался, что готов платить по предъявленному счёту. В самые тёмные минуты в своих поступках, желаниях и более всего в фильмах отчётливо видел признаки безумия. Поражался и ужасался палитре собственных диагнозов.

Наслаждение, с которым он командовал толпами статистов, приказывая им то умереть, то воскреснуть, – что это, если не мания величия? Избиение невинных на лестнице в Одессе – что это, если не садизм, чистый и явственный? Жадная потребность питаться восхищением других – что это, если не истерия?

Однако затмение быстро заканчивалось, а вместе с ним таяли и подозрения. Остатки их забивал в самый дальний угол памяти – до следующего раза. Долго собирался к психиатру, чтобы обсудить, и даже сходил пару раз к знаменитому марксизатору фрейдизма Залкинду, но остался разочарован результатом. В телефонной книжке на первый форзац выписал номера трёх светил: психолога, аналитика и гипнотизёра – на крайний случай.

Глубоко погружённый в темы психиатрии, он походя ставил диагнозы конкурентам по цеху: в работах Роома разглядел наслаждение отвратительным, в трудах Кулешова – фетишизм. На этом фоне собственные неврозы казались более продуктивными для профессии режиссёра. Это утешало, но не успокаивало.

Он искал – способ, или рецепт, или хитрость, любой мало-мальский костыль, чтобы самому справиться с недугами. Завёл интимный дневник и отмечал в нём градусы душевных состояний. Писал только по-немецки, не устояв перед соблазном анализировать себя на языке Фрейда.

Немецкий был гармоничен и строг, словно механический балет, и так же завораживал. Глаголы распадались на части и сливались в зависимости от места в предложении. Времена сочетались друг с другом, образуя логические пары и не допуская ложных комбинаций. Слова имели свои места и блюли порядок – следовали в речи одно за другим, одно за другим, одно за другим… Каждое слово – самый точный и тонкий оттенок смысла из возможных: понятия делились на части, как фигуры в калейдоскопе, а части, в свою очередь, на более мелкие и мельчайшие – и каждая, крупная и маленькая, фигура этой прекрасной геометрии имела своё наименование.

Этот язык был предназначен для анализа, философского или душевного. На его многосложную и жёсткую грамматику Эйзен натягивал свои мятущиеся чувства, фиксируя их самыми точными словами из возможных, – и чувства застывали, распятые. На сердце легчало. Кажется, душевный костыль был найден.

Эйзен полюбил сидеть за столом и писать. Это было как раз в перерыве между авралом «Потёмкина» и авралом «Октября», когда душа жаждала очередного рабочего запоя, а съёмок не было. И он ушёл в запойное письмо. От анализа своей души перешёл к анализу своих фильмов и начал регулярно снабжать прессу статьями о собственном творчестве, потом о кинематографе в целом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Во всём и всегда должен быть порядок (нем.).

2

Стихотворение поэта Геннадия Фиша о съёмках фильма «Октябрь». Цит. по: Кушниров М. Эйзенштейн. М.: Молодая гвардия. 2016. С. 204.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner