Мельница ангелов

Там стояла фотография в рамке: на ней Линда Боман была изображена в инвалидном кресле. Позади нее возвышалась высокая женщина в черной столе, положив руку на плечо Боман. От снимка веяло чем-то зловещим – будто за спинкой кресла стоял сам дьявол.

– Это она? – Хогарт указал на фотографию. – Вы поразительно похожи.

– Как это обычно бывает у сестер-близнецов. – На мгновение Боман посерьезнела. – Кстати, вчера вечером в галерее Гримбальди состоялось открытие выставки Мадлен. Ее картины выставляются ежедневно с шести вечера. Если вам интересно, как выглядит искусство на практике и чего ожидать после окончания учебы, сходите туда сегодня вместе с дочерью.

– Галерея Гримбальди? Странное название для выставки живописи.

– Это организатор. Но его помещения слишком тесные – работы Мадлен просто огромны. Поэтому специальная экспозиция проходит в крипте Михаэльскирхе[4].

– Вы тоже будете там сегодня вечером?

– Вряд ли. Моя сестра не очень любит видеть меня на своих выставках. – С улыбкой она отвернулась от Хогарта и обратилась к Татьяне: – Но для вашего портфолио вовсе не обязательно писать такие тяжелые масляные полотна. Если хотите, можете посетить несколько лекций на следующей неделе в качестве вольного слушателя – разумеется, с согласия родителей…

– О, мой отец в разводе, – перебила ее Татьяна.

Боман бросила на Хогарта долгий взгляд, и впервые ему показалось, что она внимательно, с головы до ног, его разглядывает. Пока он гадал, свободна ли преподавательница, замужем или состоит в отношениях, Татьяна уже выдавала самые невероятные подробности о себе и своей семье – сплошь выдуманные.

– С тех пор как моя мать оставила нас и вместе со своей подругой переехала в Амстердам, чтобы там открыть магазин ароматических масел, скульптур и деревянных марионеток, я осталась с отцом… прошло уже шесть лет.

– Татьяна, пожалуйста! – попытался урезонить ее Хогарт.

Она отмахнулась.

– Возможно, от матери мне досталась жажда творчества. Уже в детстве я знала, что хочу добиться в жизни большего, чем, например, работать секретарем в офисе. Вы наверняка можете понять это чувство, когда внутри горит желание делать что-то продуктивное, воплощать идеи, создавать вещи, которых иначе просто не существовало бы.

Боман улыбнулась. Наверняка она не впервые слышала такие восторженные слова от подростка.

– Мой отец механик, он реставрирует ретроавтомобили, – продолжала Татьяна. – В каком-то смысле он тоже творческий человек, но есть разница, если вы понимаете, о чем я.

– Татьяна! – Хогарт схватил ее за руку. – Хватит! – Никогда больше он не возьмет эту девчонку с собой.

– Дайте дочери договорить. – Боман весело посмотрела на Хогарта. – Хорошо, когда молодые люди полны идей и энергии. Большая часть этой эйфории в течение жизни все равно теряется – иногда даже здесь, в академии. Потому что живопись – это тоже ремесло, подобное реставрации ретроавтомобиля: одна треть – вдохновение, две трети – пот. Многие, кто приходит к нам как свободные художники, уходят раньше времени, не выдержав тяжелой работы.

Боман взяла с письменного стола большую фотографию и протянула ее Татьяне:

– Это снимок с прошлогоднего бала академии. В начале осеннего семестра на моем семинаре было двадцать участников. Восемь из них уже сдались.

На фото была запечатлена группа людей самых разных возрастов, каждый либо в костюме, либо в вечернем платье. В центре первого ряда сидела Линда Боман в коктейльном платье на тонких бретелях. Рядом стояла женщина, которую Хогарт знал.

– Это ведь супруга прокурора Хаузера?

Боман удивленно посмотрела на него:

– Вы знаете Фридхельма Хаузера?

– Он… – Хогарт осекся. – Его жена ремонтирует свой автомобиль в моей мастерской.

– Как тесен мир, – усмехнулась Боман. – Ректор Приола наверняка упомянул об этом, ведь он придает этому большое значение: среди студентов есть не только художники по призванию, как я их называю, но и несколько представителей известных семей. Анна Хаузер – как раз одна из них. Она посещает мои курсы уже много-много лет.

Анна Хаузер? Эту женщину действительно так зовут? Теперь он не имел права на ошибку. Главное, чтобы у нее вообще были водительские права.

– У академии хорошая репутация, – попытался он польстить Боман.

– Да что вы! – Она пренебрежительно махнула рукой. – Дело скорее в том, что живопись – это просто увлекательное и притягательное ремесло, независимо от происхождения.

– Как вы пришли к живописи? – прервала ее Татьяна.

– Не хочу вас утомлять, дитя мое, достаточно сказать, что я испытывала такой же порыв, как и вы, но никогда не стремилась к карьере или созданию работ для других, а просто хотела выразить себя. Моя мотивация отличалась от вашей: для меня был важен не сам творческий процесс, а освобождение. Разницу трудно объяснить. В любом случае я изучала искусство, писала диссертацию о Дали, работала ассистентом в академии и к тридцати годам выплеснула из себя все идеи и впечатления, чтобы – как я всегда говорю – стать полноценным человеком. Со временем стремление к живописи угасло, и я все больше и больше посвящала себя студентам.

– Вы почувствовали, что выгорели? – спросила Татьяна.

– Выгорела? – Боман задумалась. – Нет, это не совсем то слово. Скорее, внутри у меня стало пусто. Но пусто – в смысле завершенности. Знаете выражение: рисовать, чтобы жить? К тридцати годам все мои проекты были завершены.

Я исчерпала все темы, которые занимали меня всю жизнь. Как точно сказал Арнольд Шёнберг, искусство рождается не из умения, а из необходимости. А у меня больше не было необходимости рисовать. Осталась лишь возможность передавать накопленный опыт студентам – в лекциях, семинарах, курсах и практических занятиях.

Хогарт по нерешительному взгляду Татьяны понял, что она не знает, стоит ли задать вопрос или нет, но Боман избавила ее от сомнений:

– Спрашивайте.

– Я не уверена… но мне кажется, вы чувствуете легкую горечь из-за того, что утратили эту внутреннюю необходимость рисовать.

Боман рассмеялась, и в ее смехе Хогарт услышал, что в этой женщине нет ни капли горечи, несмотря на то что ей предстояло провести остаток жизни в инвалидном кресле.

– Горечь – неподходящее слово, – ответила Боман. – Но вы уловили тонкий нюанс, который мало кто замечает во мне. Даже если на первый взгляд это не так очевидно, я человек, который с трудом доверяет другим. Я не люблю идти на компромиссы и привыкла все подвергать сомнению – что тоже создает немало сложностей.

– Но если что-то не подходит, от этого нужно избавляться, – согласилась Татьяна.

– Разумеется. Многие мои коллеги – одинокие, замкнутые художники – таскают с собой все свои воспоминания и переживания и в конце концов уносят их в могилу. В этом смысле я – скорее исключение для академии.

Татьяна улыбнулась:

– Думаю, мы бы с вами поладили.

Боман подмигнула ей:

– Наверняка.

Хогарт был впечатлен не только потому, что познакомился с такой уверенной в себе женщиной, которая могла открыто и непринужденно говорить о себе с незнакомцами, но и потому, что заметил в Татьяне совершенно новую сторону. Сейчас, когда он смотрел на нее, она была больше чем просто басистка с пирсингом, которая играла в панк-группе, тренировалась с боксерской грушей и ездила на мопеде. Внезапно она показалась ему по-настоящему взрослой.

На мгновение воцарилась гробовая тишина. Линда Боман взглянула на настенные часы. Ее время почти истекло. Она вопросительно посмотрела на обоих, но больше обсуждать было нечего. Наконец Боман направилась к двери, словно провожая гостей, но стук снаружи остановил ее.

В кабинет вошел молодой человек.

– Почта, – коротко пробормотал он и положил преподавательнице на колени стопку писем и брошюр.

Сверху лежала сложенная утренняя газета. Фотография главного врача Абеля Островского и заголовок о жестоком убийстве напомнили Хогарту, зачем они вообще здесь. Появление парня пришлось как нельзя кстати.

Хогарт указал на газету:

– Ужасная история.

Боман вопросительно посмотрела на него, затем развернула газету и прочитала заголовок.

– Якобы Островский был одним из лучших нейрохирургов, – добавил Хогарт, но на ее лице не отразилось ни малейшей реакции.

– Мир стал жестоким, – сказала Линда Боман, – но, будь он прост и ясен, искусства бы не существовало. – Она снова сложила газету и пожала им руки. – До свидания.

Когда они шли по коридору к выходу, Хогарт косо посмотрел на племянницу.

– Тебе ничего лучше, чем автомеханик, не пришло в голову?

– Реставратор ретроавтомобилей, – поправила она его. – Почему ты возмущаешься? Мы ведь кое-что выяснили!

– Только не говори, что тебя действительно интересует эта ерунда с картинами.

– Не прикидывайся! – Татьяна нахмурила брови. – На мой взгляд, то, что она делает, – это круто. Не какой-нибудь барочный хлам, а настоящая, интеллектуальная живопись.

– Круто? А ты когда-нибудь была на вернисаже?

– Нет.

– Там ходят настоящие фрики, – сказал Хогарт. – Пустые разговоры за бутербродами с икрой и коктейлями, фотосессии для прессы, интервью для новостей культуры, поцелуи в щеку.

– А других предрассудков у тебя нет? – Татьяна бросила ему недвусмысленный взгляд. – Нам ведь только что объяснили, что живопись столько же про искусство, сколько про ремесло. К тому же Боман сказала, что выставка ее сестры проходит в крипте Михаэльскирхе. Мы как-то раз были там с классом. Туда точно не забредет ни один светский репортер. Ты возьмешь меня с собой сегодня вечером?

Хогарт резко остановился.

– Кто сказал, что я туда пойду?

– Я же тебя знаю, Хог! С твоей явной неприязнью ты просто хочешь избавиться от меня, чтобы пойти один.

– Ты, маленькая… – Хогарт замолчал, увидев идущего им навстречу Приолу.

– Ну и как? Вы довольны?! – крикнул ректор издалека.

– Профессор Боман – замечательная женщина, – быстро сказал Хогарт, прежде чем Татьяна успела начать свой рассказ о его бывшей жене и магазине марионеток в Амстердаме. В этот момент он понял, что его чувства к Линде Боман более чем неоднозначны. С одной стороны, его не покидало ощущение, что она что-то скрывает, с другой – он без колебаний доверил бы этой женщине свою племянницу для получения профессионального образования, даже если речь шла бы всего лишь о небогатом ремесле художника.

– Она много рассказала о себе, – добавила Татьяна с ноткой гордости в голосе, словно стремилась повторить карьеру профессора Боман.

– В самом деле? – удивленно посмотрел на нее Приола. – После того, что случилось с ее родителями, она редко говорит о себе.

Внезапно Хогарта осенило.

– Ее отец, случайно, не Эрнест Боман, тот самый издатель?

– Да, владелец издательства «Боман». Юридические книги и профессиональные журналы. Вы его знали?

– Только по прессе, – попытался вспомнить Хогарт. – Он умер примерно два с половиной года назад…

– Верно, в новогоднюю ночь, – вздохнул Приола. – Он был влиятельным человеком и всегда поддерживал академию.

– Сестра Линды Боман тоже преподает в академии? – спросил Хогарт.

– Нет. – Приола мягко улыбнулся. Его голос стал тише, и слова больше не отдавались эхом по коридору. – Мадлен совсем из другого теста. Она художница… – Он пожал плечами. – Неуспешная художница, если хотите знать мое мнение. Для преподавания она слишком своенравна и живет уединенно в своем мире. Надеюсь, у вас все получится, юная леди, потому что мне было бы приятно приветствовать вас здесь осенью. – Приола улыбнулся Татьяне.

– Я постараюсь, – ответила та.

После того как Татьяна надела шлем и, показав двумя пальцами знак победы, выехала с парковки, Хогарт остался один у своей машины.

Он проводил племянницу взглядом – она обогнула на мопеде фонтан и так резко газанула, что гравий разлетелся во все стороны. Потом наконец исчезла из вида.

В тот же момент зазвонил телефон Хогарта. Это была Габи, его контактное лицо в «Телекоме».

Глава 6

Хогарт прогуливался по кафетерию Больницы императрицы Елизаветы, где раньше Абель Островский возглавлял отделение неврологии и Институт физической медицины. Было уже четыре часа дня, и его желудок урчанием напомнил о себе. Он купил сэндвич с ветчиной и банку пепси и огляделся.

По информации Габи, в ночь убийства Островский сделал всего два звонка: в 17:30 со стационарного телефона семье Зайдль и пять минут спустя со своего мобильного – на автоответчик Курта.

К этому времени Хогарт уже успел позвонить семье Зайдль, поговорил с матерью и выяснил, что ее сын Эдуард работает архивариусом в Больнице императрицы Елизаветы. Эдди, как она его называла, как раз был на дежурстве, и после разговора Хогарт немедленно выехал.

Теперь он стоял в кафетерии больницы в поисках мужчины около тридцати лет, с высоким лбом и черными как смоль волосами, который, по словам портье, только что пошел выпить кофе. В обеденном зале сидело множество пациентов с костылями, в инвалидных креслах или со штативами для капельницы. В воздухе пахло кофе и выпечкой, тихая музыка из радиоприемника заглушалась разговорами пациентов и их посетителей. Когда Хогарт заметил в нише мужчину в синей больничной форме и белых кроссовках, который соответствовал описанию Зайдля, он направился к нему. Под больничной курткой на молодом человеке была выцветшая футболка с логотипом группы Slipknot.

– Меня зовут Петер Хогарт. У вас есть минутка? – Не дожидаясь ответа, он сел за стол.

Эдди Зайдль уставился на банку пепси Хогарта.

– Эта штука разъест ваш кишечник, как термиты деревянный столб.

– Моя бывшая девушка вышла замуж за генерального директора Coca-Cola, – пояснил Хогарт.

Эдди на мгновение окинул его недоверчивым взглядом.

– Понятно. Приятного аппетита.

– Я здесь из-за примара Островского.

Эдди приподнял бровь.

– Долго же вы добирались.

Долго? Хогарт покрутил банку в пальцах, стараясь не выдать своего удивления.

– Я позвонил в участок еще утром, как только прочитал в газете об убийстве. – Эдди отодвинул пустую кофейную чашку и подался вперед. – Это правда, что там пишут? Ну, про жуткие порезы и… настоящую бойню?

– Я не могу это комментировать, – ответил Хогарт.

Архивариус, похоже, был совершенно уверен, что Хогарт из криминальной полиции и пришел проверить наводку, поскольку даже не попросил предъявить удостоверение.

Эдди провел пальцами по трехдневной щетине, более густой на подбородке. Он не был похож на человека, который до сих пор живет с матерью. Хотя кто-то ведь гладит ему футболки.

– Мой перерыв закончился, мне нужно вернуться в архив, в подвал. Пойдемте со мной – там я расскажу, чего от меня хотел Островский.

– А нельзя прямо здесь? – настаивал Хогарт. Он вспомнил о пожаре в региональной кассе медицинского страхования, который еще предстояло расследовать для «Медеен энд Ллойд».

– Эй, дружище, полиция там или нет – я не собираюсь получать выговор от главного врача. Перерыв закончился.

– Пять минут, – попросил Хогарт.

– Нет!

Хогарт тяжело вздохнул и обернулся. Его взгляд скользнул через кафетерий в сторону вестибюля больницы – там он заметил стройную фигуру Айхингера в элегантном костюме. Тот огляделся по сторонам и направился к стеклянной перегородке, за которой сидел портье. Момент был самый неподходящий, чтобы попасться следователю на глаза.

Хогарт резко вскочил.

– Ладно, идем!

– Ну вот и отлично. – Эдди медленно поднялся.

Пока Айхингер показывал служебное удостоверение и расспрашивал портье, они прошли у него за спиной к лифтам. Эдди рассказывал, что на прошлой неделе был в отпуске – четыре дня отдыхал с друзьями в кемпинге на музыкальном фестивале. Погода была отличная, группы – просто огонь, только пиво, как всегда, теплое, будто суп. И наверняка в архиве уже скопились горы дел до потолка. Хогарт слушал вполуха, все время поглядывая на Айхингера. Краем глаза он заметил, как портье жестом указал тому в сторону обеденного зала.

Когда Айхингер оторвался от окошка, двери лифта звякнули и раскрылись, и Эдди с Хогартом быстро вошли в кабину. Прежде чем двери закрылись, Хогарт успел бросить взгляд в щель. К счастью, Айхингер ничего не заметил. Хогарт знал: терпением следователь не отличался. Вряд ли он задержится в столовой дольше нескольких минут, прежде чем распорядится вызвать Эдди по внутренней связи к стойке информации.

Пока светящиеся цифры отсчитывали этажи вниз, к третьему подземному уровню, Эдди все еще увлеченно рассказывал о концерте Rammstein. Через несколько секунд двери со звоном открылись на самом нижнем уровне. В кабину хлынул характерный больничный запах – мазей, спирта и дезинфицирующих средств. К нему примешивался запах пластиковых панелей коридора. Эта атмосфера мгновенно напомнила Хогарту о днях, проведенных у постели умирающего отца семь лет назад. С тех пор он ненавидел этот запах – вместе с воспоминаниями он возвращался всякий раз, стоило ему переступить порог больницы.

Хогарт последовал за Эдди по коридору к архиву.

– О чем Островский говорил с вами в пятницу вечером?

– Ну, он позвонил мне. Был ужасно взволнован. Я как раз смотрел по телевизору документалку про Rock am Ring[5]. Сначала я даже не понял, кто это, но потом вспомнил. Его тогда называли примаром с золотыми пальцами. Если кто и мог провести сложную операцию – так это он.

– Чего он хотел? – перебил Хогарт.

– Это было какое-то безумие. Ему срочно понадобился доступ к архиву. Он даже хотел встретиться в больнице в тот же вечер, но, к счастью, я уговорил его подождать до утра понедельника. По выходным в архиве все равно никого нет. Он согласился, а потом резко повесил трубку. Я бы и думать об этом разговоре забыл, если бы сегодня не прочитал в газете о жестоком убийстве. И сразу же позвонил в полицию.

– Какими документами интересовался Островский?

– Он искал что-то за 1988 год. – Эдди вставил ключ в замок архива, но замер, когда дверь сама собой распахнулась, прежде чем он успел повернуть ключ второй раз.

– И это все?

– Больше он ничего не сказал.

– Спасибо. – Хогарт уже собирался развернуться, но заметил, как рука Эдди в темноте шарит в пустоте.

– У вас в кабинете уборщица тоже постоянно все переставляет? – донесся из комнаты голос Эдди.

Хогарт заглянул внутрь. Эдди ощупывал стол, пока не нашел настольную лампу и не включил ее. Комната мгновенно осветилась.

– А потолочного светильника нет? – спросил Хогарт.

– Сломался.

В помещении без окон стояли только стул, письменный стол с компьютерным терминалом и несколько шкафов.

В глубине рядком располагались три закрытых двери, которые, вероятно, вели в отдельные архивные комнаты. Во всяком случае, никаких стопок дел до потолка здесь не было.

Хогарт вошел и провел пальцем по столу. На подушечке остался толстый слой пыли.

– У нас хотя бы пыль протирают, – заметил он и вопросительно посмотрел на Эдди. – Где хранятся данные за 1988 год?

Эдди подошел к одной из дверей и уже собирался вставить ключ в замок, как Хогарт положил руку ему на плечо. Он достал из пиджака шариковую ручку и кончиком коснулся замочной скважины. Цилиндр провалился внутрь. В свете лампы на металле были отчетливо видны царапины. Кто-то выломал цилиндровый замок плоскогубцами, открыл дверь, а потом просто вставил его обратно.

Хогарт полез в карман пиджака и достал латексные перчатки, которые использовал утром на вилле Островского. Он открыл дверь и щелкнул выключателем. Несколько люминесцентных ламп замигали и осветили узкий проход, до самого потолка заставленный архивными шкафами. Воздух здесь был тяжелым, затхлым.

– Как можно выяснить, что произошло в 1988 году?

Эдди указал на книгу, висящую на шнуре у стены.

– Прежде всего, есть этот алфавитный указатель пациентов с перекрестными ссылками на номера их поступления… – Его прервал звонок мобильного телефона. – Портье, – простонал он, взглянув на экран. Он уже хотел ответить, но Хогарт покачал головой.

– Еще одну минуту, – попросил Хогарт.

Эдди перевел телефон в беззвучный режим и убрал его в карман брюк.

– В шкафах документы рассортированы внутри каждого отделения в хронологическом порядке по номерам поступления пациентов.

– Звучит сложно.

Эдди усмехнулся:

– Кому вы это рассказываете? Наш бывший заведующий травматологией, старый пропойца доктор Фальтль – врач никудышный, зато педант до мозга костей, – придумал эту систему, по которой мы до сих пор ведем учет. – Эдди широко развел руками. – Представляю вам: метод Фальтля, прямиком из каменного века!

– Разве нет электронного архива?

– Сейчас уже есть. Но данные за 1988 год хранятся вот в этих шкафах.

В латексных перчатках Хогарт снял книгу с крюка. Сначала он пролистал ее с конца к началу, до буквы «О», но не нашел ни одной записи на фамилию Островский. Под буквой «Д» не было ничего на Дорнауэра. Когда он дошел до «Б», из книги выпали несколько отдельных листов. Кто-то вырвал страницы из журнала пациентов.

Хогарт посмотрел на Эдди.

– Это был не я! – поспешно сказал тот.

– Знаю. Я ищу дела пациентов в инвалидных колясках или случаи с травмами спинного мозга.

– Тогда нам нужно отделение травматологии. – Эдди пошел вперед по туннелю и остановился у одного из шкафов. – Но без номера поступления придется просматривать все подряд.

Пока Хогарт выдвигал ящики, телефон Эдди завибрировал.

– Мы уже почти закончили, – успокоил его Хогарт, когда тот хотел ответить на звонок.

Открыв ящики следующего шкафа, Хогарт нашел то, что искал. Отсек с номерами от 314 020/88 до 314 085/88 полностью отсутствовал.

– Есть копии?

Эдди заглянул внутрь.

– Черт… не может быть. Тут больше шестидесяти записей пропало! – Он провел рукой по волосам.

– Можно выяснить, чего именно не хватает?

– Как? Дела исчезли и, думаю, соответствующая страница с именами пациентов тоже.

В коридоре раздался жужжащий звук лифта – кто-то вызвал его наверх.

– Что произошло в 1988 году? – настойчиво спросил Хогарт.

– У вас есть вопросы полегче? Мне тогда было четырнадцать.

Хогарт закрыл все ящики, снял перчатки и сунул их в карман пиджака. Судя по звуку, лифт снова поехал вниз.

– Сейчас к вам спустится мой коллега. Ничего не трогайте и скажите ему, что здесь был взлом. Он вызовет криминалистов и займется остальным.

– А почему вы сами ему этого не скажете?

– Мне нужно идти. – Хогарт покинул туннель и быстрым шагом прошел через кабинет архивариуса.

Выйдя в коридор, он услышал звонок лифта. Прежде чем двери открылись, он юркнул через противопожарную дверь на лестничную клетку.

Глава 7

Солнце опустилось за Штефансдом[6], погрузив центр Вены в густой фиолетовый сумрак. Длинные тени легли на площадь, которая постепенно пустела. Прохожие спешили в разные стороны. На востоке сгущались грозовые тучи; горизонт уже превратился в темную стену, и через час наверняка разразится сочная летняя гроза – с раскатами грома и ливнем.

Хогарт сидел в своей машине, припаркованной в узком переулке у Штефансплац. Отсюда он видел собор, пешеходную зону и Шток-им-Айзен-плац. Он проходил мимо этого места десятки раз, но никогда не обращал внимания на старый, утыканный гвоздями ствол дерева. Но с тех пор, как он побывал в академии, картина Мадлен Боман не выходила у него из головы: густая, тяжелая масляная фактура словно навсегда отпечаталась в его памяти.

Впрочем, он оказался здесь по другой причине – точнее, по двум. Прежде всего, ему удалось разгадать значение цифр 05. Это оказалось не так уж сложно, если знать одну деталь об Абеле Островском: он был не просто членом Австрийско-Израильского общества, как предполагал брат Хогарта, а его секретарем. А значит, занимал ту же должность, что и венский городской советник Хайнц Ниттель в 1970-х годах. И между ними было еще одно сходство: 1 мая 1981 года Ниттель был застрелен террористами группы Абу Нидаля у своего дома в районе Хитцинг в тот момент, когда собирался сесть в машину. Рядом с телом Ниттеля убийцы написали его же кровью цифры 05 прямо на мостовой. Но и это было еще не все!

История этого шифра 05 восходит к 1944 году. Тогда австрийские католики, социалисты и коммунисты решили объединиться для сопротивления нацизму и создали группу 05. При этом ноль читался как буква «О», а пятерка обозначала пятую букву латинского алфавита – «Е». Таким образом, 05 означало ОЕ, то есть Австрию. В последние дни Второй мировой войны этот символ часто наносили на фасад Штефансдома, а после войны в память о тех событиях высекли в каменной кладке – где его можно увидеть до сих пор.

Вот, пожалуй, и все, что касается истории. Но как этот шифр связан с убийствами двух секретарей еврейской общины? Хогарт не имел ни малейшего представления, существует ли группа 05 до сих пор. А если да – было ли это предупреждением от нее или, наоборот, для нее? В случае с убийством Ниттеля все выглядело иначе – там связь с политикой была очевидна. Но в деле Островского Хогарт не верил в политический мотив. Слишком уж отчетливо следы вели в медицинскую сферу: Островский спрятал от убийцы видеозапись пациента, а в больнице были похищены документы за 1988 год – по всей видимости, именно те данные, которые его интересовали.