Дом, который помнит кровь

Grizvolt

Дом, который помнит кровь

Глава первая. Приказ о добровольном согласии

В день, когда мне приказали добровольно пожертвовать собой, я как раз пыталась добиться от управы компенсации за отопление.

Это оказалось символично.

В Вельдре всё важное делалось добровольно. Добровольно служили князю, добровольно отдавали детей в военные школы, добровольно уступали жильё чиновникам, добровольно соглашались с тем, что прошлой зимой было холодно по причине исключительно природного характера.

И, конечно, добровольно входили в Дом Памяти.

— Вы не понимаете, госпожа Ланская, — повторял чиновник за стеклом. — Возврат части сбора не предусмотрен правилами.

— У меня в спальне промёрзла стена.

— Это не основание.

— Вода в ведре покрылась льдом.

— Ведро не является официальным измерительным прибором.

— Я провела ночь в кухонной печи.

Чиновник поднял на меня глаза.

— В печи?

— Не в огне. Вокруг. Я не настолько отчаялась, чтобы залезать внутрь.

Он записал что-то в регистрационную книгу.

— Ваше заявление принято.

— Вы только что сказали, что оно не предусмотрено правилами.

— Принятое заявление не означает, что оно подлежит рассмотрению.

— А рассмотренное заявление означает, что мне что-нибудь вернут?

— Рассмотренное заявление означает, что оно рассмотрено.

Я смотрела на его спокойное лицо и думала, что в прежней жизни, если бы я не умела входить в чужие воспоминания, то, вероятно, стала бы убийцей чиновников.

К счастью для общества, я умела только вытаскивать из памяти то, что люди предпочитали забыть.

И иногда заставлять их говорить правду.

— Вы понимаете, что это называется издевательством? — спросила я.

— Нет, госпожа Ланская. Издевательство — это если бы мы не приняли заявление.

За моей спиной кто-то тихо хихикнул.

Я обернулась и увидела молодого мужчину в форменной белой мантии. Он стоял у окна, грея руки над маленькой жаровней. На пальцах — перстни, на сапогах — ни одной снежной царапины. Значит, прибыл на санях, а не пешком, как все нормальные люди.

— Что смешного? — спросила я.

— Ничего, — ответил он. — Просто восхищаюсь точностью формулировок.

— Тогда восхищайтесь молча.

— Стараюсь. Получается не всегда.

Чиновник за стеклом поднялся.

В его лице впервые появилось что-то похожее на тревогу.

— Госпожа Ланская, вам следует пройти в приёмную княжеской канцелярии.

— Я ещё не закончила.

— Напротив. Ваше обращение закрыто.

— Я не подписывала отказ.

— Он подписан за вас.

— Кем?

Чиновник не ответил.

Молодой мужчина у окна перестал улыбаться.

В дальнем конце зала открылись высокие двери. Вошли двое стражников в серебряных плащах. Их одежда была слишком дорогой для обычной городской охраны: мех на воротниках, ледяные пряжки, сапоги с защитными рунами.

Один из них держал свёрнутый пергамент.

Я сразу поняла, что дело плохо.

Когда люди приходят с документами, которые несут обеими руками, это никогда не означает ничего приятного.

— Марта Ланская? — спросил стражник.

— Зависит от того, кто спрашивает.

— Княжеская канцелярия.

— Тогда нет.

Стражник не улыбнулся.

— Ваше присутствие требуется во дворце.

— Я занята.

— Вижу.

Он развернул пергамент.

Печать князя блеснула на воске чёрным льдом. Такая печать не просто подтверждала приказ. Она запрещала оспаривать его в течение трёх дней.

Три дня — срок, за который можно было либо смириться, либо умереть, пытаясь доказать, что тебя неправильно поняли.

— На каком основании? — спросила я.

— На основании распоряжения о назначении нового хранителя Дома Памяти.

В зале стало тихо.

Даже чиновник за стеклом перестал делать вид, что занят бумагами.

Я почувствовала, как холод пробрался под ворот платья.

— Вы ошиблись адресом.

— Нет.

— В Вельдре достаточно грамотных людей, которые способны читать чужие воспоминания.

— Достаточно, — сказал стражник. — Но подходите вы.

— Чем именно?

Он развернул вторую страницу.

— Род Ланских имеет право представить кандидата.

— Мой род давно не имеет никаких прав.

— Имеет. Ваш отец подписал соглашение о наследственном служении.

— Мой отец подписывал много чего. Например, завещание, согласно которому я должна была выйти замуж за аптекаря из Нижнего квартала.

— Разве не вышли?

— Аптекарь сбежал с моей двоюродной сестрой.

— Значит, соглашение не исполнено.

— Благодарю за юридическую оценку.

Стражник скользнул глазами по тексту.

— Вы назначены хранителем Дома Памяти сроком на сорок ночей.

У меня пересохло во рту.

Дом Памяти стоял в северной части дворца, за тремя рядами стен. Его построили из костей первых князей и чёрного камня, который добывали только в замёрзших шахтах за Полярным хребтом.

Туда входили добровольно.

От туда не возвращались.

Иногда спустя годы из Дома присылали письмо. Обычно короткое:

Служба продолжается. Состояние удовлетворительное.

Ни подписи, ни даты.

Моя мать получила такое письмо за месяц до смерти.

Она тогда уже не могла говорить. Лежала у окна, укрытая тремя одеялами, и смотрела на снег.

Я прочитала письмо вслух.

Она засмеялась.

Не громко. Так, как смеются люди, которым больно даже дышать.

— Откажусь, — сказала я.

Стражник кивнул, будто ждал именно этого.

— В таком случае ваш брат будет признан соучастником измены.

Слова повисли между нами.

Я посмотрела на пергамент.

— Какой измены?

— Ваш брат подозревается в передаче сведений северным мятежникам.

— Моему брату шестнадцать.

— В шестнадцать лет человек уже может быть казнён.

— Он даже не умеет врать.

— Это не мешает ему предавать.

— Он боится гусей.

— Что?

— Мой брат. Он боится гусей. Однажды залез на крышу сарая, потому что соседская птица посмотрела на него слишком выразительно. И вы хотите убедить меня, что он передаёт военные сведения мятежникам?

Стражник не ответил.

Второй, до этого молчавший, сказал:

— Вопрос не в том, способен ли он на измену. Вопрос в том, кому выгодно, чтобы он оказался виноват.

Я перевела взгляд на него.

На его лице не было маски, но выражение оставалось закрытым.

— А вам кто выгоден?

— Я не задаю таких вопросов.

— Удобно.

— Очень.

Молодой мужчина у окна хмыкнул.

Стражник посмотрел на него.

— Господин Ратобор.

— Я здесь ни при чём.

— Вы сопровождаете госпожу Ланскую.

— Я сопровождаю вас, чтобы вы не потеряли её по дороге.

— Я никуда с вами не поеду.

— Тогда мы доставим вас силой, — сказал первый стражник.

Я огляделась.

В зале было около тридцати человек. Все внезапно нашли что-то важное на полу, в рукавах или за собственными спинами.

Никто не вмешается.

Не потому, что они были жестокими. Просто каждый понимал: следующий приказ может прийти уже за ним.

Вот так в Вельдре и работала власть. Не нужно было ставить солдат у каждой двери. Достаточно было однажды показать, что дверь может открыться в любой момент.

Я взяла пергамент.

Воск обжёг пальцы.

Слова на странице начали двигаться.

Не буквально — просто буквы стали глубже, чернила потемнели, а между строк проступили следы настоящего смысла.

Магия памяти отзывалась на ложь.

Я провела пальцами по краю листа и впустила в себя чужое воспоминание.

Секунда.

Кабинет княжеской канцелярии.

Запах хвои и горелого масла.

Тот же пергамент лежит на столе перед сухощавой женщиной с седыми волосами. Рядом — мужчина в синем мундире.

— Она согласится? — спрашивает мужчина.

— Нет, — отвечает женщина.

— Тогда зачем отправлять приказ?

— Потому что отказ нужен нам больше согласия.

Воспоминание оборвалось.

Я резко отдёрнула руку.

— Вы не собирались оставлять в живых моего брата, даже если я приму назначение.

Стражник не шевельнулся.

Молодой мужчина у окна посмотрел на меня внимательнее.

— Не знаю, о чём вы.

— Не врите мне.

— Я не вру.

— Вы думали об этой женщине. Седые волосы, шрам у подбородка.

Он отвёл взгляд.

— Это могла быть половина княжеской канцелярии.

— Вторая половина носит парики.

Стражник протянул руку.

— Вы приняли приказ?

Я сжала пергамент.

Где-то в городе, в каменном доме на окраине, мой брат наверняка сидел у окна и ждал меня. Делал вид, что не боится. Наверняка пытался починить старую печь, хотя она давно развалилась.

И наверняка верил, что я вернусь.

Я не могла обещать ему это.

Но могла сделать так, чтобы у него появился ещё один день.

— Я принимаю назначение, — сказала я.

Печать на пергаменте раскололась.

В этот момент мне показалось, что где-то далеко, в северной части дворца, проснулся огромный зверь.

И впервые за много лет Дом Памяти произнёс моё имя.

Не вслух.

Внутри моей головы.

Глава вторая. Княжеский дворец и прочие формы наказания

Княжеский дворец оказался именно таким, каким я его представляла: большим, холодным и построенным людьми, которые никогда не мыли полы самостоятельно.

Лестницы уходили вверх на пять этажей. На стенах висели портреты князей. Каждый смотрел на посетителей с выражением человека, которому только что доложили о твоём существовании и это его разочаровало.

Между портретами стояли чаши с голубым огнём. Они не давали тепла, зато красиво подчёркивали, насколько мы все замёрзли.

— Здесь всегда так холодно? — спросила я.

Кай Ратобор шёл рядом, не отставая ни на шаг.

При дневном свете он выглядел старше, чем в управе. Лет тридцать, может, чуть больше. Высокий, с широкими плечами, тёмными волосами и лицом, которое природа явно создавала с особенным старанием, а потом испортила тонким шрамом от виска до скулы.

Шрам не уродовал его.

К сожалению.

— Это дворец, — ответил он. — Здесь холодно только тем, кто не может себе позволить согревающие руны.

— А остальные?

— Остальные делают вид, что им холодно не бывает.

— Вы давно здесь служите?

— Достаточно.

— Это не ответ.

— Это всё что я могу ответить.

— Вы всегда так отвечаете на вопросы?

— Только когда меня спрашивают.

Я остановилась посреди лестницы.

— Кто вы?

— Кай Ратобор.

— Я уже знаю ваше имя.

— Тогда вы получили больше информации, чем большинство людей при первой встрече.

— Вы телохранитель?

— Иногда.

— Иногда?

— Когда есть кого защищать.

— А сейчас?

Кай посмотрел на двух стражников впереди.

— Сейчас я слежу, чтобы вы не сбежали.

— Значит, телохранитель.

— Для вас — конвоир.

— Это должно было прозвучать утешительно?

— Я не старался.

— Заметно.

Кай улыбнулся.

У него была нехорошая улыбка. Не потому, что делала его добрее, а потому, что сразу становилось ясно: этот человек привык получать желаемое и не считал нужным извиняться за последствия.

Я отвернулась.

Магия памяти снова неприятно кольнула в висках.

Кай заметил.

— Вы видите мои воспоминания?

— Иногда.

— Сейчас?

— Нет.

— Жаль.

— Почему?

— Хотел бы посмотреть, какое впечатление произвожу.

— Вы не настолько интересны.

— Врёте.

Он говорил легко, почти лениво. Но взгляд у него оставался внимательным. Кай замечал всё: как я сжимаю пальцы, когда нервничаю, как задерживаю дыхание рядом с охраной, куда ставлю ногу на скользком камне.

Он был опасен не из-за меча.

Опасными бывают люди, которые умеют ждать.

Нас привели в малую залу совета. Здесь было теплее. Наверное, потому что под полом горел настоящий огонь, а не декоративная магия для бедных.

У окна стояла женщина, которую я видела в чужом воспоминании.

Седые волосы были собраны в гладкий узел. Шрам у подбородка действительно оказался на месте.

На ней было простое серое платье без украшений, но каждый в зале при её появлении замолчал.

— Марта Ланская, — сказала она.

— Госпожа канцлер.

— Вы меня знаете?

— Вы достаточно известны, чтобы вас знали все, кто не живёт в подвале.

— Это не всегда преимущество.

— Ваша должность — доказательство обратного.

Её губы дрогнули, но улыбкой это не стало.

— Я Эльвира Вейр, первый канцлер князя. Вы уже приняли назначение?

— Под угрозой казни брата.

— Ваш брат находится под следствием.

— Обычно люди называют это угрозой казни, когда речь идёт о казни.

— Вы всегда столь прямолинейны?

— Только когда меня пытаются отправить в место, из которого никто не возвращается.

Канцлер указала на кресло.

Я не села.

— Садитесь.

— Я предпочитаю стоять.

— Это не переговоры.

— Тогда тем более.

В углу комнаты Кай тихо кашлянул, скрывая смех.

Канцлер бросила на него взгляд.

— Ратобор.

— Я ничего не сказал.

— Именно это меня и беспокоит.

Она вернулась ко мне.

— Дом Памяти не является тюрьмой.

— Тогда почему прежние хранители не возвращались?

— Их служба требовала полного посвящения.

— Как удобно.

— Вы полагаете, что государство должно позволять каждому работнику бросать должность, когда ему становится тяжело?

— Я полагаю, что работнику стоит сообщать условия до того, как он подпишет договор.

— Вы получили условия.

— Внизу было написано «сорок ночей». Ниже не уточнялось: «сорок ночей без права выйти, увидеть семью, сохранить разум и умереть естественным образом».

— Вы драматизируете.

— Я ещё даже не начала.

На этот раз Кай действительно рассмеялся.

Звук оказался низким и коротким. Он сразу смолк, когда канцлер повернула голову.

— Вам весело, господин Ратобор?

— Нет, госпожа канцлер.

— Вы выглядите весёлым.

— Это врождённое. Я ничего не могу с этим сделать.

— Вы сопровождаете госпожу Ланскую в Дом.

Я резко повернулась к нему.

— Он?

— Он.

— Почему?

— Потому что он уже знаком с Домом.

Я посмотрела на Кая.

— В качестве кого?

— Знакомого.

— Вы знакомы с Домом?

— Мы встречались.

— И выжили?

— Пока.

— Все здесь отвечают так, будто у них за каждую нормальную фразу берут налог.

— В княжестве есть налог на правду, — сказал Кай. — Его собирают заранее.

Канцлер положила передо мной тонкую папку.

— Здесь условия службы.

— Я уже подписала приказ.

— Это приложение.

— Конечно.

Я открыла папку.

Внутри лежали листы с мелким текстом. Слишком мелким даже для человека, который не собирался его читать. Я провела пальцами по странице, и память бумаги раскрылась.

Сотни подписей.

Некоторые были сделаны кровью.

Некоторые — золой.

На последнем листе я увидела имя предыдущей хранительницы.

Лида Ланская.

Моя мать.

Подпись была сделана за сорок лет до моего рождения.

Я подняла глаза.

— Это подделка.

Канцлер не моргнула.

— Почему вы так решили?

— Моей матери было двадцать три года. Она ещё не умела писать официальным почерком.

— Она научилась.

— Она умерла, когда мне было двадцать.

— Соболезную.

— Не стоит. Вы слишком плохо это делаете.

Канцлер впервые показала эмоцию.

Небольшую, но настоящую.

— Ваша мать служила Дому.

— Нет.

— Сорок ночей.

— Нет.

— Она вернулась.

Я почувствовала, как воздух стал плотнее.

— Что?

Канцлер перелистнула бумаги.

— После завершения службы ваша мать покинула дворец. Она вышла замуж, родила дочь, затем сына. Её дальнейшая жизнь не представляет государственного интереса.

— Вы хотите сказать, что она была хранительницей и просто вернулась домой?

— Именно.

— Тогда почему никто не знает об этом?

— Потому что она подписала соглашение о неразглашении.

Я взяла лист.

Слова расплылись.

Мать никогда не говорила о дворце. Даже когда болела. Даже когда я спрашивала, почему у неё на спине шрам в форме короны.

Она говорила, что упала с лестницы.

Моя мать была плохой лгуньёй.

Или очень хорошей.

— Что произошло после её службы? — спросила я.

— Она отказалась от дальнейшего сотрудничества.

— И вы оставили её в покое?

— В основном.

Я медленно подняла голову.

— В основном?

— Иногда Дом посылал за ней.

— Зачем?

Канцлер молчала.

В памяти бумаги зашевелилась последняя строка.

Я увидела её не глазами, а той частью разума, которая всегда сожалела о своей способности.

Носительница родовой линии сохранила ключ. Ребёнок женского пола унаследовал доступ. Сына использовать как рычаг при необходимости.

Мой желудок сжался.

— Вы выбрали моего брата не потому, что он виновен...

— Я ничего не выбирала.

— Вы нашли его и предлог для этих "переговоров".

— И ничего не искала.

В комнате стало очень тихо.

Я закрыла папку.

— Если я пройду сорок ночей, его отпустят?

— Если расследование не подтвердит его вину.

— А если подтвердит?

— Тогда закон потребует суда.

— И приговора.

— Возможно.

— Какой у вас удобный язык. Всё страшное вы прячете в словах вроде «возможно» и «процедура».

Канцлер устало посмотрела на меня.

— Вы полагаете, что я наслаждаюсь этим?

— Я полагаю, что вы очень давно научились жить с тем, что делаете.

— И вы считаете, что это делает меня чудовищем?

— Нет. Чудовища обычно честнее.

Кай перестал улыбаться.

Канцлер долго смотрела на меня, затем сказала:

— Вы похожи на мать.

— Мне часто это говорили.

— Она тоже была уверена, что достаточно громко задавать вопросы — и мир начнёт отвечать.

— Он ответил?

— Да.

— И что сказал?

— Что ему всё равно.

За окнами завыл ветер.

Снег ударил в стекло, но не растаял. Каждая снежинка прилипала к окну маленьким белым глазом.

Канцлер встала.

— Вы войдёте в Дом сегодня после заката.

— У меня есть время попрощаться с братом?

— Нет.

— Передать письмо?

— Нет.

— Увидеть комнату, в которой я буду жить?

— Она внутри Дома.

— Тогда хотя бы поесть.

Канцлер посмотрела на меня почти с уважением.

— Это можно устроить.

— И я хочу, чтобы моего брата перевели из камеры в тёплое помещение.

— Он не в камере.

Я замерла.

— Где он?

Канцлер отвернулась к окну.

— В доме Ланских.

— Вы сказали, что он под следствием.

— Следствие началось утром.

— А сейчас?

— Сейчас он числится пропавшим.

Кай выругался.

Тихо, но очень искренне.

Я посмотрела на него.

— Что?

— Ничего.

— Нет, скажите.

— Я пытаюсь понять, как именно вы собираетесь сохранить спокойствие.

— А я пытаюсь понять, почему вы ещё не объяснили, что происходит.

Кай подошёл ближе.

Слишком близко.

От него пахло морозом, кожей и чем-то горьким — то ли табаком, то ли полынью. В его глазах отражался голубой огонь чаши.

— Потому что, госпожа Ланская, если ваш брат пропал до того, как вы вошли в Дом, значит, его уже использовали.

— Для чего?

— Чтобы вы точно не передумали.

— А вы?

— Что я?

— Вас тоже используют?

Кай наклонился так, чтобы слышала только я.

— Меня использовали давно.

От его голоса по коже прошёл холод, совсем не похожий на тот, что проникал из окон.

Я заставила себя не отступить.

— И вы привыкли?

— Нет.

— Тогда почему терпите?

Он посмотрел на мои губы.

Всего на мгновение.

Но я заметила.

И он понял, что заметила.

— Потому что иногда, — сказал Кай, — чтобы выйти из ловушки, нужно сначала позволить ей захлопнуться.

Он отстранился.

У меня осталось неприятное ощущение, будто он успел прикоснуться, хотя между нами не было даже пальца расстояния.

Канцлер открыла дверь.

— Ратобор, проводите госпожу Ланскую к ужину.

— А потом?

— Потом — в Дом.

Я посмотрела на горящие чаши, на окна, на папку с подписью моей матери.

— Хорошо.

— Вы согласны?

— Нет, — ответила я. — Но я и раньше делала то, с чем не была согласна.

Кай открыл передо мной дверь.

— Добро пожаловать в княжескую жизнь.

— Я думала, она будет роскошнее.

— Роскошь здесь есть.

— Где?

Он посмотрел на меня с ленивой насмешкой.

— Обычно её выдают вместе с жалованьем. Но жалованье задерживают уже третий год.

Несмотря на всё произошедшее, я искренне посмеялась.

И это было ошибкой.

Потому что Кай тоже улыбнулся.

А человек, который заставляет тебя смеяться в день, когда исчезает твой брат, опаснее любого врага.

Глава третья. Сорок ночей

Ужин состоял из трёх блюд, двух видов хлеба и одного очень самоуверенного гуся.

Гуся подали на серебряном блюде, окружённого яблоками в медовой глазури. Он выглядел так, словно был лично оскорблён решением кухни и собирался подать жалобу.

— Вы не едите? — спросил Кай.

Мы сидели в маленькой столовой для придворных служащих. Вокруг шумели люди в форме, шёлке и выражениях лица, которые сообщали: они слишком заняты, чтобы замечать окружающих.

— Думаю.

— О чём?

— О том, почему птица смотрит на меня так, будто знает, что я сделала.

— Вероятно, знает.

— Вы умеете успокаивать.

— Я стараюсь.

— Не надо.

Кай налил себе тёмного вина.

Я заметила, что ему не подали ни кубка, ни тарелки. Он забрал их с соседнего стола, не спрашивая разрешения.