Обречённые Души: Преданные

Этот зуд бесполезности, смешанный с невысказанной обидой и ревностью, стал невыносимым. Она не могла сидеть сложа руки. Её природа, отточенная годами службы и выживания, требовала действия. Если она не могла быть нужной Гриду как женщина, она должна была стать незаменимой как солдат. Как инструмент восстания.

Её мысли обратились к трущобам, к ядру повстанцев. К Дарлиону и его людям. Там кипела реальная работа: тренировки, ремонт оружия, планирование. Там её навыки — сила, выучка, умение носить броню и убивать — были бы кстати. Да, там были моряки Кливиона, грубые и недоверчивые, но они признавали силу. И Дарлион, старый солдат, должен был оценить её потенциал.

Она надела простую, тёмную одежду, скрывающую её золотистую кожу, и отправилась в трущобы. Лабиринт гниющих переулков у старой стены она знала хорошо — здесь проходили многие её тайные маршруты. Штаб повстанцев располагался в подвале полуразрушенной кожевенной мастерской. Воздух здесь по-прежнему вонял дубильными веществами, смешанными теперь с запахом пота, масла для оружия и напряжённой тишины.

В главном зале, освещённом чадящими факелами, шли тренировки. Бывшие гвардейцы Дарлиона отрабатывали приёмы с мечами и щитами с моряками Джона, которые, в свою очередь, показывали им основы абордажного боя — тесаком, крюком, голыми руками. Шум стоял приглушённый, деловой.

Адель заметил часовой — молодой парень с обритой головой и быстрыми глазами. Он кивнул ей, узнав, и пропустил внутрь. Дарлион сидел за грубым столом, составленным из ящиков, изучая карту города. Рядом с ним стоял боцман с «Мести», здоровенный детина со шрамом через всё лицо.

— Капитан Дарлион, — чётко произнесла Адель, подходя.

Старый управитель поднял на неё взгляд. Его глаза, похожие на трещины в граните, ничего не выражали.

— Адель. Что привело?

— Я хочу быть полезной. Мои навыки. Броня, оружие, скрытность. Я могу тренировать людей, могу участвовать в операциях. Дайте задание.

Дарлион откинулся на спинку своего табурета, сложив руки на груди. Боцман оценивающе оглядел её с ног до головы.

— Твои навыки известны, — сказал Дарлион. Его голос был ровным, лишённым как одобрения, так и осуждения. — Но сейчас у нас нет задач, требующих… твоего специфического подхода. Тренировки ведут ветераны гвардии. У них своя методика, и люди к ней привыкли. Диверсии и разведку мы пока не проводим — ждем возвращения Кливиона и корабля. Рисковать людьми без крайней нужды я не намерен.

— Я могу быть разведчиком, — настаивала Адель. — Я знаю город не хуже вас. Могу следить за гарнизоном, за перемещениями…

— У нас уже есть пара невидимок для этого, — перебил её боцман, хриплым басом. Его взгляд был не враждебным, а просто констатирующим факт. — Мальчишка-иллюзионист из академии, что сбежал сюда, и одна старуха, которая торгует рыбой у самых ворот казармы. Они незаметны. А ты… — он жестом обвёл её фигуру, — …слишком заметна. Даже без этой золотой кожи.

Адель почувствовала, как её щёки загораются от гнева и унижения. Её главный козырь — её неординарная внешность и сила — здесь обернулись против неё.

— Я могу носить маскировку! Я…

— Адель, — голос Дарлиона прозвучал твёрже. — Твоё место — с Гридом. Ты его правая рука. Его безопасность, его лаборатория — это твой пост. Мы здесь занимаемся грубой силой и подготовкой. У каждого своя роль. Не лезь не в своё дело.

Это было сказано без злобы, но с той непререкаемой солдатской прямотой, против которой не попрёшь. Она была отстранена. Её предложение помощи, её попытка вновь стать нужной — были вежливо, но твёрдо отклонены. Они справлялись без неё. Отлично справлялись.

Она стояла, сжав кулаки, глядя на этих людей, погружённых в своё важное, реальное дело. Она была для них призраком из другого мира — мира алхимии, денег и тайн её хозяина. Чужаком.

— Как скажете, — выдавила она сквозь зубы, развернулась и вышла, чувствуя на себе спины десятков глаз, в которых читалось не презрение, а… безразличие.

Обратный путь в особняк был похож на возвращение в склеп. Мысль о том, чтобы сидеть в своей комнате и ждать, была невыносима. Но где ещё ей быть? Её последняя надежда — Грид. У него наверняка найдётся дело. Какая-нибудь сложная доставка, опасная покупка, требующая её брони и её умений. Что-то, что докажет её ценность не как управляющего, а как воина.

Она направилась в его кабинет. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились не привычные звуки переливания жидкостей или шелеста бумаг, а тихий, сдержанный смех. Смех Виталии. И низкий, тёплый голос Грида, который звучал так, как никогда не звучал, разговаривая с Адель.

Адель замерла у двери, как воришка. Через щель она увидела их. Они стояли у большого окна, залитые последними лучами солнца. Грид обнимал Виталию сзади, его подбородок покоился на её голове, а её руки лежали поверх его на её животе. Они смотрели на закат, и их поза была такой естественной, такой полной безмятежного доверия и близости, что у Адель перехватило дыхание.

Потом Виталия что-то сказала, обернулась к нему. Их взгляды встретились. И в этих взглядах было всё — семь лет разлуки, боль, тоска, и теперь — облегчение, принадлежность, любовь. Грид наклонился, и их губы слились в поцелуе. Не страстном, не жадном, как в саду, а нежном, долгом, полном безмолвных обещаний и тихой радости.

Адель не могла оторвать глаз. Это было красиво. И невыносимо больно.

Поцелуй длился вечность. Потом Грид провёл рукой по щеке Виталии, его пальцы запутались в её коротких волосах. Что-то в его движении, в том, как она прикрыла глаза и прижалась к его ладони, говорило о том, что эта нежность — лишь прелюдия. Что сейчас они могут повернуться и уйти в его покои, закрыть дверь и…

Холодок, пробежавший по спине Адель в комнате с доспехами, вернулся. Но теперь это был не холод обиды, а леденящий холод полного, абсолютного одиночества. Она увидела не просто поцелуй. Она увидела целый мир, дверь в который для неё была наглухо закрыта. Мир, в котором не было места для неё, для её преданности, для её любви.

Она отшатнулась от двери так тихо, как только могла. Её ноги сами понесли её прочь, по длинным, тёмным коридорам. Она не плакала. Слёзы казались слишком мелкой, слишком человеческой реакцией на эту бездну, что разверзлась внутри неё. Она просто шла, и каждый шаг отдавался в её душе глухим эхом: лишняя, лишняя, лишняя.

Она оказалась на том же балконе. Ночь уже полностью вступила в свои права. Город внизу жил своей жизнью, слепой и глухой к её страданию. Внутри особняка царила тишина — та самая, что теперь означала не покой, а её изгнание.

Оставалась одна мысль. Один человек, который, возможно, мог её понять. Не как женщину, не как солдата, а как… такую же потерянную душу. Джон Кливион. Он потерял свой корабль, свой дом, смысл своей жизни. Он горевал так же, как горевала она. Он был чужим среди этих повстанцев, как и она. И он был единственным, кто видел её в тот вечер в эльфийском борделе — видел её сломленной, уязвимой, настоящей. Не секретаршей, не воином в броне, а просто несчастной девушкой.

Он уехал в Междуречье, в самое логово опасности, за призрачным шансом. И теперь ей оставалось только ждать. Ждать его возвращения. Потому что когда он вернётся (если вернётся), с ним вернётся хоть капля понимания. Хоть кто-то, перед кем не нужно будет носить маску холодной эффективности. Кто-то, кто тоже знает, каково это — потерять всё и пытаться найти новую точку опоры в мире, который катится в пропасть.

Адель обхватила себя руками, пытаясь согреться. Ветер с речного канала был холодным. Она смотрела на тёмный горизонт, туда, где лежало Междуречье, и впервые за многие дни её мысли были не о Гриде, не о восстании, а о простой, человеческой надежде. Надежде на то, что она не одна в своей боли. Что где-то там, в темноте, идёт человек, который, возможно, сможет увидеть в ней не инструмент, не проблему, а просто Адель. Такую же сломленную и одинокую, как он сам.

Она простояла так до глубокой ночи, пока звёзды не начали бледнеть на востоке, а город не погрузился в самый глубокий, беспробудный сон. Только тогда она тихо вошла внутрь, в свою комнату-клетку, чтобы ждать. Ждать известий. Ждать корабля. Ждать войны.

И ждать одного-единственного человека, который мог стать её якорем в этом бушующем море отчаяния.

Глава 24: Подготовка к отплытию

«Замерзшая Креветка» просыпалась от долгой спячки. Сначала это были лишь тихие звуки: скрип открываемых десятилетиями не трогавшихся люков арсенала, глухой стук бочек с порохом, перекатываемых по нижней палубе, лязг ржавых цепей. Потом запахи: едкая вонь старой смазки, смешанная с ароматом свежей смолы, которой Орен заделывал щели, и терпкий дух оружейного масла.

Джон и Орен работали в ритме, отточенном годами совместных плаваний. Никаких лишних слов, только краткие команды и кивки. Они были похожи на двух старых мастеров, восстанавливающих забытый механизм. Джон, в потной рубахе, с обвязанным вокруг головы платком, вытаскивал из глубины трюма тяжёлые, зачехлённые брезентом свёртки — это были гарпуны от старой «Мести», чудом уцелевшие в лаборатории Грида и привезённые с собой. Орен, красный от натуги, с блестящим от пота лысым черепом, ворочал небольшие, но невероятно тяжёлые ядра для карронад, которые когда-то украшал борта «Креветки».

— Помнишь, как мы тащили эти штуки на борт в бухте Трёх Скал? — хрипло выдохнул Орен, ставя ядро на специальную тележку. — Шторм начинался, а мы, как дураки, пытались успеть до его начала.

— Помню, — усмехнулся Джон, оттирая пот со лба. — Ты тогда поклялся, что следующую партию будешь возить на спине у прирученного гипериона.

— И где мой гиперион, Джон? Где?! — Орен фыркнул. — Вместо него — только геморрой и налоги от Картеля.

Они заставили палубу орудиями. Не теми грозными рядами пушек, что были раньше, но всё же: две карронады на носу для «уговора» на близкой дистанции и три старых, но надёжных фальконета на корме. Гарпунные арбалеты, наследство «Мести», были установлены на укреплённых площадках у грот-мачты. «Креветка» сбрасывала с себя ярмарочный наряд и вновь обретала угловатые, хищные очертания военного корабля.

Работа переместилась внутрь, в пыльный оружейный склад. Они разбирали старые ящики, проверяя кремнёвые пистолеты, абордажные сабли, связки гранат с фитилями. Каждый предмет рождал воспоминание.

Джон нашёл старый, с выщербленным лезвием кортик в простых ножнах.

— Это твой? — спросил он, протягивая Орену.

Тот взял клинок, и в его глазах мелькнула тень.

— Нет. Это был Хенрик. Парень с севера. Говорил, что это фамильная реликвия. Погиб в той стычке с «Морским Призраком». Выпал за борт с этим кортиком в руке, а мы так и не нашли его тело. — Он аккуратно положил клинок обратно в ящик. — Оставь. Пусть лежит.

Джон кивнул. Он понимал. На каждом корабле есть такие ящики — маленькие могилы для вещей, чьи хозяева остались в море.

— А помнишь ту девку-боцмана с «Буйной Волны»? — вдруг спросил Орен, пытаясь разрядить атмосферу. — Ту, что могла перепить любого из нас и ещё требовала продолжения?

— Карину? — Джон рассмеялся. — Ещё бы! Она потом тебе в глаз дала, когда ты попытался её поцеловать.

— Не в глаз, а в скулу! — поправил Орен, потирая щёку, будто чувствуя старую боль. — И это было не за попытку поцеловать, а за то, что я назвал её «милашкой». Она терпеть не могла, когда её так называли.

Они смеялись, и на время тяжёлая нота ушла. В этих воспоминаниях был не только юмор, но и горечь по ушедшим временам, по людям, которые остались в прошлом. Но это была хорошая горечь, очищающая, как морской бриз.

Работа закончилась поздно вечером. «Креветка» была готова. Не идеально, не так, как в её лучшие годы, но готова сражаться и плыть. Они сидели на корме, на старых канатных бухтах, пропуская по кругу флягу с выдержанным, крепким ромом Орена. Город Бродвейл вокруг них затихал, лишь редкие огоньки мерцали в окнах да слышался далёкий пьяный смех.

— Завтра на рассвете, — сказал Орен, глядя на тёмную воду. — С приливом уйдём. Пока стража Картеля спит.

— Боюсь, они уже не спят, — мрачно заметил Джон. — Лестер не дурак. Он знает, что ты собираешься.

— Пусть знает. Я выплатил все долги и отступные. Я свободен. А что касается «переоборудования»… — Орен развёл руками, — …скажем, что решил сменить имидж. Мода на плавучие таверны прошла.

Джон усмехнулся, но в душе у него было неспокойно. Лестер не был тем, кто просто отпускал. Особенно если чувствовал возможность получить что-то. Он смотрел на тёмный силуэт города, на тёмные окна домов, и чувствовал, как по спине бегут мурашки. За ними наблюдают. Всегда.

Позже, устроившись в каюте капитана (которую Орен любезно уступил ему, забрав себе гамак в бывшей кладовой), Джон долго не мог уснуть. Голова гудела от усталости, но мысли не отпускали. Завтра они отправятся. Обратно в Стоунстейт. На войну. Он снова будет капитаном. Но капитаном без своего корабля, на чужом судне, с командой, которую ещё предстоит сколотить из горстки своих моряков и повстанцев Дарлиона. И где-то там, в тени, Лестер строил свои планы с командой детей-ассасинов.

Сон был коротким и тревожным. Джон проснулся задолго до рассвета, когда небо на востоке лишь начало светлеть, окрашиваясь в грязно-серый, предрассветный цвет. Тишина была абсолютной, даже река казалась застывшей.

Он вышел на палубу, чтобы вдохнуть холодный, влажный воздух. Просто постоять. Возможно, в последний раз здесь, в этом болоте, которое когда-то было его домом, а потом — тюрьмой, а теперь — точкой невозврата.

Его взгляд блуждал по спящему городу, цепляясь за тёмные очертания домов на сваях, за чёрные провалы окон. И тогда он увидел. На плоской крыше одного из невысоких каменных зданий, что стояло чуть в стороне от главного русла, прямо напротив «Креветки», стояла фигура.

Силуэт был неподвижен. Высокий, стройный, в длинном плаще или одеянии, сливавшемся с предрассветным мраком. Но на голове чётко вырисовывался капюшон. Белый. Чистый, почти сияющий в этом сером свете. Из-под плаща угадывался длинный, узкий предмет — катана в ножнах. Фигура стояла, повернувшись лицом прямо к кораблю. Прямо к Джону.

Никакого движения. Никакого намёка на угрозу. Просто наблюдение. Холодное, оценивающее, всевидящее.

Джон замер. Кровь стыла в жилах. Он не видел лица. Но знал. Знание это пришло не из разума, а из самой глубины памяти, из тех дней, когда они были почти братьями, соперничающими в скорости и хитрости. Лестер.

Минуты тянулись, словно часы. Они просто смотрели друг на друга через полсотни ярдов мутной речной воды и предрассветную дымку. Джон чувствовал, как его сердце бьётся медленно и гулко, как барабан перед казнью. Он не сделал ни жеста, не попытался скрыться. Бесполезно. Это был взгляд, который видел всё. Взгляд, который говорил: «Я тебя вижу. Я знаю. И мы ещё встретимся».

Потом, как будто удовлетворившись, силуэт дрогнул. Одно плавное, беззвучное движение — и он растворился в темноте крыши, будто его и не было.

Джон продолжал стоять, вцепившись пальцами в холодные поручни. Предрассветный холод вдруг стал пронизывающим. Лестер знал. Он не просто знал, что Джон в городе. Он знал, что он на «Креветке». Он видел подготовку к отплытию. И он просто… наблюдал. Это было страшнее любой атаки. Это был намёк. Намёк на то, что Джон всё ещё находится в его поле зрения. Что его побег семь лет назад и нынешнее возвращение — всё это часть какой-то большей игры, правила которой знал только Лестер.

Первые лучи солнца, слабые и косые, пробились сквозь туман над рекой. Внизу, из трюма, послышались звуки — кашель, зевок, тяжёлые шаги. На палубу, потягиваясь и потирая заспанное лицо, вышел Орен.

— Ну что, капитан? — хрипло спросил он. — Готовы к большому плаванию? Или передумал и решил остаться торговать супом?

Джон обернулся. Он должен был сказать. Должен был предупредить старого друга, что они в опасности, что за ними следят. Но слова застряли в горле. Если он расскажет о Лестере, Орен может передумать. Может отказаться плыть, испугавшись мести Картеля. Или, что хуже, решит пойти на сделку — выдать Джона в обмен на свою безопасность. Нет. Джон не мог рисковать. Корабль был нужнее, чем его душевное спокойствие или даже безопасность Орена. Это был шанс для восстания. Его личная война с Лестером должна была подождать.

— Передумал, — с натянутой улыбкой ответил он. — Но не об остаться. О том, чтобы отплыть прямо сейчас. Пока город спит.

— Вот это другое дело! — Орен похлопал его по плечу, не заметив напряжения в его глазах. — Поднимай якорь, я разбужу ребят! В путь!

Вскоре «Замерзшая Креветка», теперь уже без улыбающейся креветки на флаге (его сменил простой тёмный стяг), тихо, на вёслах, отчалила от причала. Её корпус медленно развернулся, подхваченный течением. Джон стоял на корме, не сводя глаз с того здания, с той крыши. Она была пуста. Но ощущение взгляда, тяжёлого и неумолимого, не покидало его. Оно плыло вместе с ними, как тень.

Орен, стоя у штурвала, кричал что-то весёлое, полное энтузиазма по поводу «последнего большого приключения». Джон кивал, делая вид, что слушает. Но в его ушах стояла тишина того предрассветного наблюдения. И в этой тишине звучало невысказанное обещание: «Это не конец, Джон. Это только начало. И когда-нибудь, где-нибудь, наши пути снова пересекутся. И тогда мы посмотрим, кто стал сильнее — беглец, ищущий свободы, или паук, сплетающий свою паутину».

«Креветка» вышла на середину реки и, подняв паруса, медленно поплыла на север, к устью Чёрного Змея, а оттуда — в открытое море и к берегам Стоунстейта. Они везли с собой не только пушки и припасы. Они везли тяжёлый, невидимый груз — знание того, что в Бродвейле, в сердце Междуречья, их уже не считают пропавшими или забытыми. Их запомнили. И, возможно, уже начали рассчитывать траекторию их движения для того, чтобы однажды снова сойтись на узкой тропе, где места для двоих не будет.

Глава 25: Инвентаризация вечности и ход тёмной ладьи

Особняк Картеля Междуречья не стоял на сваях над грязными водами, как дома Бродвейла. Он был вбит в самый древний, каменный хребет города, сросся с ним, подобно паразитическому грибу невероятной сложности и красоты. Со стороны это был мрачный, неприступный бастион. Изнутри — лабиринт, где аскетизм тренировочных залов соседствовал с немыслимой роскошью личных покоев, а библиотеки, полные трактатов о ядах и человеческой психологии, — с голубятнями для невидимых глазу почтовых сов.

Лестер шёл по главной галерее, его белый капюшон был единственным ярким пятном в этом царстве теней и тёмного дерева. Его шаги, бесшумные для любого уха, кроме натренированного, отдавались в его собственном сознании чёткими, отмеренными ударами метронома. Смуглый подбородок, обнажённый капюшоном, был собран в твёрдую, непроницаемую маску. Он не просто шёл — он нарезал пространство, как хирург, зная каждый шов в теле своего владения.

Зал Совета был круглым, как амфитеатр, и пустым, как склеп. Воздух здесь не двигался, отфильтрованный сложной системой вентиляции, пахнущий ладаном и старым пергаментом. Посредине на простом, но безупречно выточенном из чёрного эбенового дерева стуле сидел Лиам. Его поза была медитативной, пальцы сложены в замок на коленях. Чёрно-белое одеяние не образовывало ни единой лишней складки. Длинный, тонкий меч за его спиной казался естественным продолжением позвоночника, ещё одной костью.

Вокруг него, как гиперактивная, неугомонная тень, кружила Сабрин. Её движения были хаотичными лишь на первый взгляд — каждый кульбит, каждый бросок воображаемого кинжала заканчивался точкой, идеально выверенной для смертельного удара. Она была воплощённым беспокойством, сконцентрированной и направленной в игровую форму энергией. Она ворчала что-то себе под нос, подражая то голосу Астрид, то басу Лестера, то цокала языком, представляя звук отравленной иглы, вонзающейся в шею.

Они заметили Лестера одновременно, но реакция была разной. Лиам просто открыл глаза. Его взгляд, холодный и ясный, как горное озеро, встретился с тенью под белым капюшоном. Он медленно, с невозмутимым достоинством, поднялся. Сабрин же замерла на полпути между сальто и приземлением, буквально зависнув на одной руке, а потом плавно, как кошка, встала в полный рост, её игривость в миг испарилась, сменившись внимательностью дикой лисы.

Из самого тёмного угла зала, где, казалось, сама тьма сгущалась до физической плотности, вышел Нейт. Он не появился — он проступил, как проявление. Его лицо, как всегда, было скрыто за маской из тёмной ткани с прорезями для глаз, но даже сквозь неё чувствовалось его флегматичное, почти сонное наблюдение. На поясе у него висела необычная духовная трубка, больше похожая на произведение искусства, чем на оружие.

И, словно завершая симметрию, вслед за Лестером, отбрасывая на каменный пол длинную, зловещую тень от канделябра, вошла Астрид. Она была одета в великолепное платье из чёрного бархата, расшитого узорами, напоминавшими стекающую кровь. Её волосы, уложенные в две элегантных косы, казались высеченными из угля. Но выражение её прекрасного, холодного лица было хуже гнева. Оно источало ледяное, всесокрушающее недовольство.

— Надеюсь, это что-то очень важное, Лестер, — её голос порезал тишину, как скальпель шёлк. — Из-за твоего внезапного зова мне пришлось покинуть Имперский экономический саммит. Я была в трёх шагах от того, чтобы убедить министра финансов в необходимости… упрощения таможенных процедур для наших судов с «лекарственными травами». Теперь этот старый скряга снова будет торговаться из-за каждого процента.

Лестер проигнорировал её ворчание, как игнорируют шум ветра за толстой стеной. Он прошёл к голове стола, но не сел. Его фигура, задрапированная в белое, доминировала в зале.

— Я собрал вас здесь не просто так, — его бас, низкий и вибрирующий, заполнил пространство, вытеснив все другие звуки. — Первый из трёх артефактов Лоуренса всплыл на поверхность.

Воздух в зале изменился. Даже Астрид перестала мысленно подсчитывать упущенную прибыль. Сабрин замерла, широко раскрыв глаза. Лиам лишь слегка наклонил голову, слушая. Нейт из своей тени не дрогнул, но атмосфера вокруг него стала ещё плотнее.

— Так чего мы медлим? — выпалила Сабрин, не в силах сдержать дрожь азарта. Её пальцы непроизвольно потянулись к скрытым ножнам на бёдрах.

— Дело в том, где, а точнее — у кого, он всплыл, — продолжил Лестер, и в его голосе прозвучала первая, едва уловимая нота чего-то, что могло быть раздражением. — В Стоунстейте. У повстанцев. Они не знают, что тёмный кинжал из бледной кости, который носит на поясе их драгоценная принцесса, и является одним из артефактов Лоуренса.

Лиам наконец заговорил, его голос был тихим и бесцветным:

— Это играет нам на руку. Неосведомлённые хранители — идеальная мишень.

— Вроде бы, — согласился Лестер, и его сжатый кулак в белой перчатке лёг на спинку чёрного кресла с тихим скрипом. — Но среди них есть тот, кто знает, что такое артефакты Лоуренса. Старый знакомый. Джон Кливион.

Имя повисло в воздухе тяжёлым, знакомым грузом. Астрид презрительно скривила губы. Сабрин нахмурилась, пытаясь вспомнить. Лиам лишь поднял бровь. Нейт молчал.

— Конечно, скорее всего, он и не догадается, что кинжал — это тот самый артефакт, — продолжил Лестер, и теперь в его голосе зазвучала холодная сталь. — Но он знает, что мы ищем эти артефакты. Знает цену, которую мы готовы заплатить. Знает, какой хаос за ними тянется. Он — переменная. Непредсказуемая. Ещё недавно он ошивался здесь, в Бродвейле, но уплыл на «Замерзшей Креветке». С Ореном.

— Сентиментальный дурак, — процедила Астрид. — Цепляется за обломки прошлого. Это делает его слабым.

— Или опасным, — парировал Лестер. — Слабость, помноженная на отчаяние, порождает непредсказуемость. А он теперь ещё и мстит. Ор'нимнам. За свой корабль. Его действия могут привлечь внимание к Стоунстейту раньше, чем мы того хотим. Могут спугнуть нашу добычу или, что хуже, уничтожить её в ходе какой-нибудь его авантюры.

Он выпрямился, его белый силуэт стал похож на лезвие, вонзённое в пол зала.

— Каковы наши действия? — спросил Лиам, возвращая обсуждение в практическое русло.

Лестер медленно обвёл взглядом каждого.

— Астрид. — Его взгляд остановился на экономке. — Твоя задача — устроить Кливиона. Слишком много он знает. Слишком много помнит. Используй его сентиментальность. Его связь с Ореном. Его новую привязанность к этим… повстанцам. Он должен исчезнуть. Тихо. Окончательно. И сделай это изящно. Пусть это выглядит как трагический несчастный случай в бурных водах или стычка с теми же эльфами. Картель не должен фигурировать даже как тень.

Астрид кивнула, её глаза уже просчитывали варианты: подкуп, шантаж, яд в бочке с пресной водой, «несчастный случай» с гарпуном во время охоты на гипериона.