Обречённые Души: Преданные

— Уносим, — скомандовал Джон, набивая карманы и свой ранец. — Быстро и тихо.

Они вышли из кабинета так же, как и вошли — спокойно, с каменными лицами. Стража у двери даже не взглянула на них подозрительно. Для них группа людей, выходящая от хозяина, была обычным делом. Никто не заподозрил, что за дверью остался хозяин с дырой в голове.

Спустившись обратно в шумный зал, они проскочили его, не задерживаясь, и вышли на прохладный воздух подземного города. Только тут напряжение начало спадать.

Виталия схватила Грида за рукав и оттащила в сторону, в тень у гигантских корней соседнего гриба. Её дыхание было частым, глаза горели.

— Грид, почему всегда так? — вырвалось у неё, и в голосе впервые зазвучала не гневная, а уставшая, почти отчаянная нота. — Почему я вынуждена с кем-то бороться за тебя? Сначала Маромал, со своей ревностью и звёздами. Теперь эта… эта Адель с её намёками и прикосновениями! Когда же мы просто будем вместе? Без этих «но», без этих стен вокруг, без этих людей, которые считают, что имеют на тебя право?

Грид смотрел на неё, и в его глазах мелькало смятение. Он видел логику в бою, в алхимии, в стратегии. Но эта логика отказывала, когда дело касалось таких бурных, нерациональных чувств.

— Я… я не знаю, Вита, — честно признался он. — Я не просил этой борьбы. Я не замечал половины того, что ты видишь. Маромал… он был другом. Я не видел его зависти, пока не стало слишком поздно. А Адель… она просто хороший управляющий. Эффективный.

— «Эффективный»? — Виталия фыркнула, и в её глазах блеснули слёзы гнева и обиды. — Она смотрит на тебя так, будто ты её собственность! Она встаёт между нами при каждом удобном случае! Ты действительно не видишь этого?

Грид вздохнул. Он видел. Теперь видел. После сцены в туннеле и сегодняшних колкостей картина сложилась.

— Вижу, — тихо сказал он. — Но я не знаю, что с этим делать. Моё сердце… оно не выбирало. Оно просто всегда было твоим. С тех пор, как мы сбежали из дворца. С тех пор, как я потерял тебя. Оно ждало. Семь лет оно ждало только тебя. Оно не спрашивало моего разрешения. Оно не анализировало, кто рядом, кто полезен, кто нет. Оно просто… болит без тебя. И сейчас, когда ты здесь, оно бьётся так, что, кажется, грудная клетка не выдержит. А всё остальное… Маромал, Адель, эта война, этот эльф… это просто шум. Фон. Ты — единственный реальный звук в этой какофонии.

Он говорил не как алхимик, а как тот самый пятнадцатилетний мальчишка, влюблённый до беспамятства. Его слова были неуклюжими, лишёнными пафоса, но в них была оголённая, болезненная правда.

Виталия замерла. Слёзы, готовые вырваться, остановились. Она смотрела в его глаза и видела не учёного, не лидера повстанцев, а своего Грида. Того, который боялся, но всё равно шёл за ней, который потерял её и не смог с этим смириться.

Она шагнула вперёд, схватила его за острые отвороты камзола и притянула к себе. Их губы встретились в поцелуе, который был не нежным, а жадным, отчаянным, полным семи лет разлуки, боли, страха и ярости. Это был поцелуй утопающих, нашедших друг друга в бушующем море. В нём было обещание — что какие бы стены, люди или войны ни вставали между ними, они будут их ломать, потому что альтернативы нет. Её диадема упёрлась ему в лоб, его руки обвили её талию, вцепившись в кожу, будто боясь, что её снова унесут.

Когда они наконец разомкнули губы, дыхание у них было прерывистым. Виталия прижалась лбом к его груди.

—тТогда скажи ей, — прошептала она. — Скажи ей раз и навсегда.

Грид кивнул. Он нашёл Адель стоящей чуть поодаль от группы, уставившейся на пляшущие огни в окнах соседнего здания. Её спина была прямая, но в её позе читалось напряжение.

— Адель, — позвал он тихо. — Пойдём.

Она обернулась, и в её зелёных глазах мелькнула надежда, быстро погашенная холодной маской. Они отошли за огромный корень, в полную тишину.

— Адель, — начал Грид, глядя прямо на неё. — Ты — лучший управляющий, которого я мог себе представить. Ты — блестящий стратег и бесстрашный воин в этой броне. Ты была со мной с самого начала, когда мы открывали первую лавку. Ты — друг. И я ценю это больше, чем ты можешь знать.

Адель слушала, не двигаясь, но её губы слегка дрогнули.

— Но, — продолжил Грид, и его голос стал твёрже, — моё сердце не принадлежит мне. Оно не было моим с того дня, как я встретил Виталию. Оно ушло с ней в ту темницу семь лет назад и вернулось только сейчас. Оно никогда не было моим, чтобы им распоряжаться. Оно всегда было её.

На глазах Адель, всегда таких холодных и насмешливых, выступили слёзы. Она не плакала, они просто навернулись и повисли на ресницах, не скатываясь.

— Почему? — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Почему именно она? Я была здесь! Все эти годы! Я строила всё это с тобой! Я… я…

Она не могла договорить. В её голосе звучала не просто обида, а рана, глубокая и кровоточащая.

— Почему нельзя было полюбить меня?

Грид смотрел на неё с бесконечной грустью. Он не мог дать ответа, которого она ждала.

— Любовь — не алхимия, Адель. Её нельзя вывести формулой. Её нельзя заслужить трудом или временем. Она просто есть. Или её нет. Моя — есть. Она — Виталия. Другого ответа у меня нет.

Он повернулся и пошёл обратно к группе, оставив её одну в тени корня. Адель не двинулась с места. Она стояла, смотря в каменный пол пустыми, полными невыразимой грусти глазами. Слёзы наконец скатились по её золотистым щекам, оставляя блестящие дорожки. Всё, во что она верила, ради чего работала, на что надеялась, — рассыпалось в прах. Она осталась у разбитого корыта: прекрасным инструментом, который оказался не нужен своему мастеру, потому что тот нашёл свою утерянную мелодию.

Грид вернулся к остальным. Джон смотрел на него с пониманием, Дарлион — с одобрением. Виталия встретила его взгляд, и в её глазах читалась благодарность и тихая, усталая радость. Они собрали мешки с деньгами и двинулись прочь от гриба-борделя, от тела Бенжемина Ор’нимна, от разбитого сердца Адель. Впереди был лабиринт тёмного города, путь к Стоунстейту и война. Но теперь, по крайней мере, один призрак между ними был изгнан.

Глава 16: Ночь в городе искушений

Покинув Кармнил через другую сеть туннелей, они через сутки вышли на новую открытую местность. Этот город, называвшийся Ундерспайр, был иным. Небо здесь казалось ниже, а земля усыпана светящимися жилами минералов, которые создавали иллюзию звёздного неба. Архитектура была более строгой, меньше растительности, больше камня и металла. В воздухе витала смесь запахов раскалённого железа, озона и выхлопов от странных механизмов на паровых котлах — эльфы здесь явно промышляли ремёслами и торговлей. Толпа была пестрее: помимо тёмных эльфов и людей-торговцев, мелькали крепкие, приземистые гномы с закопчёнными лицами и загадочные существа в капюшонах.

Усталость давила на всех. Несколько дней в напряжении, подземных переходах и психологическом прессинге сделали своё дело. Нужен был привал, горячая еда и крыша над головой.

На окраине одной из площадей, возле гигантской, тихо шипящей паровой кузницы, Дарлион собрал совещание.

— Разделимся. Быстрее будет. Грид, Виталия — ищите таверну, где можно разместить всех нас. Просторную и по возможности… незаметную. Кливион — со мной. Найдем менял, обменяем это эльфийское золото на имперские талеры или хотя бы на серебро. Курс будет грабительским, будем торговаться. Адель… — он посмотрел на лесного лода, стоявшего в стороне с пустым, отсутствующим взглядом. — Займись припасами. Осмотри аптеки, купи бинты, антисептик, что-нибудь от усталости. Встречаемся здесь через три часа.

Адель молча кивнула, не глядя ни на кого, и растворилась в толпе. Её движения были механическими. Грид почувствовал укол вины, но Виталия взяла его за руку, и они двинулись в другую сторону.

Поиски таверны оказались сложнее, чем ожидалось. Первые две, на которые они наткнулись, были либо переполнены шумными гномами-шахтёрами, либо явно служили притоном для сомнительных личностей, чьи взгляды слишком заинтересованно скользили по диадеме Виталии. В третьем месте, «Ржавом Сталактите», хозяин — угрюмый тёмный эльф с шрамом через оба глаза — сначала отказал, но увидев золотую монету, которую Грид положил на стойку, почесал заостренное ухо.

— Есть подвал. Старая кладовая. Сухо, есть солома. Места на двадцать. Но никакого шума. И платите вперед.

Это было лучшее, что они могли найти. Грид заплатил за две ночи. Пока они осматривали подвал — просторный, пахнущий пылью и старостью, но с крепкой дверью, — Виталия тихо сказала:

— Она не вернётся.

— Кто? Адель? Она выполнит задание, — неуверенно ответил Грид.

— Не о задании я. Она не вернётся к нам. К тебе. Она ушла ранить свою боль где-нибудь в темноте.

Грид ничего не ответил. Он боялся, что Вита права.

Тем временем Дарлион и Джон вели свою войну — экономическую. Первый меняла, к которому они подошли (эльф с лицом бухгалтера и лупой в глазу), предложил обменять их золото по курсу один к полутора в пользу эльфийских монет.

— Вы с ума сошли? — фыркнул Джон. — Эльфийское золото чище! Курс должен быть один к одному, если не лучше!

— Риск, — бесстрастно ответил меняла. — Имперские патрули могут конфисковать «вражескую валюту». Мои издержки. Полтора к одному.

Дарлион, использовав всю свою дипломатическую выдержку, вступил в долгий, изматывающий торг. Они обошли пять контор. Везде — грабёж. Только в шестой, у старого, полуслепого гнома, который ворчал, что «эти длинноухие всегда норовят обжулить», удалось выбить приемлемый курс — один к одному с небольшой потерей на «услуги». Они вышли с тяжёлым мешком имперских талеров, но потратили почти все три часа.

Когда все собрались у «Ржавого Сталактита», Адель среди них не было. Прошёл ещё час. Сумерки подземного «дня» сменились ночью, освещаемой лишь тусклыми светильниками.

— Где эта стерва? — проворчал один из моряков Джона, но тут же получил предупреждающий взгляд капитана.

Грид беспокойно смотрел на улицу. Его рациональный ум прокручивал варианты: могла попасть в стычку, быть ограбленной, арестованной стражей… или просто сбежать. Последнее казалось самым вероятным и самым болезненным.

— Искать, — отрезал Дарлион. — Парами. Осторожно. Джон, со своими людьми обойди рынки и аптеки. Мы с Гридом и Виталией — остальные районы. Каждые полчаса — отчёт здесь.

Поиски были тщетны. Никто не видел золотистокожую девушку-полуэльфа. Упоминания о ней вызывали у торговцев лишь равнодушные пожимания плеч. Город поглотил её.

Отчаявшись, они уже возвращались к таверне, когда Грид заметил знакомый силуэт, выходящий из переулка. Это был один из тех мускулистых, красноглазых тёмных эльфов, что иногда попадались среди городской стражи. На его лице была блаженная, самодовольная ухмылка. И на его плече краснел свежий царапинный след, будто от острых ногтей.

Что-то ёкнуло в груди Грида. Он молча кивнул Виталии и Дарлиону и, не объясняя, двинулся за эльфом. Тот привёл его к одному из жилых грибов, поменьше того, что принадлежал Ор’нимну, но всё ещё внушительному. Из-под резной двери в его основании лился тёплый, розоватый свет и доносились знакомые звуки — музыка, смех, приглушённые стоны.

Грид вошёл внутрь. Картина была той же, что и в Кармниле, только в меньшем масштабе и с более… специализированной клиентурой. Здесь было меньше показной роскоши и больше откровенной, грубой чувственности. И в центре одного из залов, на низком диване, обвитом лианами, он увидел её.

Адель. Она была почти не одета. Её золотистая кожа, обычно скрытая под одеждой или бронёй, сияла в полумраке. В одной руке она держала бокал с тёмной, густой жидкостью, из которого отхлебнула, закинув голову. Две другие руки — принадлежавшие двум лысым, мускулистым тёмным эльфам с алыми, как у демонов, глазами — скользили по её телу с профессиональным, но не лишённым удовольствия усердием. Один из них что-то шептал ей на ухо, и она смеялась — хриплым, разбитым, не своим смехом. Её глаза, обычно такие зелёные и острые, были мутными, потухшими. Она не просто пила. Она пыталась утопить в алкоголе и чужих прикосновениях всю свою боль, унижение и пустоту.

Грид застыл на пороге. Виталия, последовавшая за ним, увидела эту сцену и не сдержала короткого, резкого смеха — не злорадного, а полного горького понимания и презрения к такому способу бегства. Джон, появившийся сзади, свистнул, и одна из его бровей поползла вверх, а в глазах мелькнуло невольное восхищение открывшимся видом — Адель, лишённая брони и надменности, была чертовски привлекательна. Дарлион, бросив один взгляд, тяжело вздохнул, махнул рукой, развернулся и ушёл прочь, не желая видеть дальше.

Но Грид не видел ни привлекательности, ни повода для смеха. Он видел только глубоко несчастного человека, своего друга, который разбивался о камни собственного сердца. Он видел в ней себя семилетней давности — того, кто бежал от ужаса и потери, пытаясь заглушить боль чем угодно, лишь бы не чувствовать. Только он бежал в море, а она — в объятия порока. Разница была лишь в направлении, но глубина падения была одинаковой.

Он шагнул вперёд, расталкивая полупьяную публику. Подошёл к дивану. Эльфы насторожились, их красные глаза сузились.

— Пошла вон, краткоухий. Занято, — прошипел один.

Грид не ответил.Он посмотрел прямо на Адель.

— Адель. Мы идём.

Она медленно перевела на него мутный взгляд.Узнавание заняло несколько секунд.

— Мааастер Грииид… — она протянула слово, и в её голосе была ирония, смешанная со слезами. — Пришёл… забрать свой инвентарь? Он в порядке… — она жестом обвела своё тело, и эльфы засмеялись.

— Вставай, — сказал Грид тихо, но так, что его голос прозвучал чётко даже сквозь гул зала. — Сейчас же.

— А если не хочу? — она выпятила нижнюю губу в капризной, детской гримасе, которая выглядела жутко на её взрослом лице. — Здесь тепло… весело… Они не считают меня просто «инструментом»…

Грид больше не стал ждать.Он резко наклонился, схватил её за запястье и рывком поднял на ноги. Бокал упал и разбился. Эльфы вскочили, готовые вступиться, но Грид одним движением свободной руки достал из-за пояса небольшую склянку с маслянистой жидкостью и пригрозил ею.

— Порошок мгновенного оцепенения. Хотите провести остаток ночи, глядя в потолок?

Эльфы,знакомые с алхимией, отступили, бормоча проклятия.

Адель попыталась вырваться, но её движения были медленными, неуклюжими от выпитого.

— Отстань! Оставь меня! Ты уже всё сделал! Чего ты ещё хочешь?!

— Я хочу, чтобы мой друг не сгнил заживо в этой яме, — сквозь зубы процедил Грид и, перекинув её руку себе на шею, почти понёс её к выходу. Она была тяжелее, чем казалось, вся её мускулатура обвисла в расслаблении опьянения.

Путь до таверны стал для Грида испытанием. Адель то висела на нём безвольно, то начинала буянить, выкрикивая обрывки обид:

— «Просто друг»! «Просто секретарь»! А я… а я думала… все эти годы…

— Молчи, — коротко командовал Грид, едва удерживая её.

— Она лучше? Да? Принцесса! С диадемой! А я что? Я — гибрид! Урод! Ни эльф, ни человек! И никто меня никогда…

— Заткнись, Адель.

— Полюби меня! — вдруг закричала она прямо ему в лицо, и в её крике была вся боль мира. — Хоть немного! Хоть как друга, но по-настоящему!

Грид остановился, переводя дыхание. Он посмотрел в её полные слёз, ничего не видящие глаза.

— Я и люблю тебя как друга. По-настоящему. Поэтому и тащу тебя отсюда. Потому что друзья не дают друг другу пропадать. А большего я дать не могу. Никогда не смогу. Прости.

Она замолчала, словно эти последние слова достигли цели. Её тело обмякло, и она разревелась — тихо, безнадёжно, уткнувшись лицом в его плечо. Он продолжил путь, неся её и её сломанное сердце через безразличные улицы Ундерспайра.

В подвале «Ржавого Сталактита» он уложил её на груду соломы в дальнем углу. Виталия молча принесла воды и влажную тряпку. Их взгляды встретились над спящей, всхлипывающей Аделью. В глазах Виталии не было уже ни злорадства, лишь усталое понимание. Она кивнула Гриду, давая понять, что всё в порядке, и отошла.

Грид сел на ящик рядом, глядя, как сон наконец побеждает алкоголь и горе в его секретарше. Он чувствовал себя ужасно. Он причинил боль человеку, который был ему предан. Но он знал, что любая ложь, любая полуправда сейчас были бы в тысячу раз жестокее. Оставалось только ждать, сможет ли она собрать осколки себя заново, и каким человеком выйдет из этого испытания.

В подвале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием спящих и далёким гулом подземного города, который жил своей жизнью, не ведая о маленьких драмах в своих стенах.

Понял, исправляю. Внесём изменения в описание, сохранив суть.

Глава 17: Наследники паука

Город Ихт раскинулся на берегу сурового Эмейского моря в глубокой, защищенной скалами бухте. Он не прятался в пещерах. Его высокие, стрельчатые башни из тёмного камня и причудливого дерева вздымались к серому, вечно затянутому тучами небу. Воздух был насыщен запахами солёных брызг, рыбы, смолы и дальних странствий. Ихт был крупнейшим портом Элфтенхолда, местом, где сталкивались миры: изящные, быстроходные эльфийские клиперы с чёрными парусами стояли на якоре рядом с тяжёлыми, неуклюжими торговыми коггами людей и бородатыми драккарами с севера. Здесь тёмные эльфы торговали своими диковинными товарами — светящимися кристаллами, грибным шёлком, редкими ядами и знаниями древних свитков — в обмен на золото, сталь, зерно и новости с континента.

В центре города, в престижном квартале, где улочки были мощены гладким базальтом, а фасады домов украшали сложные резные орнаменты, стоял Жилой Гриб. Он был выращен искусственно, символ статуса и богатства, а не природное образование. Его ножка, облицованная тёмным мрамором, уходила в землю, а огромная, куполообразная шляпка была покрыта пластинами полированного черного хитина, отливающего металлическим блеском. Это был не бордель, а частная резиденция — дом одного из отпрысков могущественного клана Ор’нимн.

Внутри, в просторном кабинете на верхнем уровне гриба, за массивным столом из чёрного дерева сидел хозяин. Йор Ор’нимн. На первый взгляд он был вылитой, хоть и расплывшейся копией своего покойного отца в молодости — те же острые черты, кожа цвета потускневшего серебра, длинные уши, украшенные скромными, но дорогими серьгами. Но сходство было обманчивым. Где у Бенжемина читалась грубая, хищная сила паука в центре паутины, у Йора сквозила лишь вялая самоуверенность избалованного наследника. Его черты казались размытыми от недостатка воли и избытка комфорта. Живот, ещё не достигший отцовских размеров, но уже выдающийся, говорил о пристрастии к изысканной кухне и отвращении к любой физической активности. Его ухоженные, пухлые пальцы перебирали не клинки или контракты, а страницы гроссбухов, которые за него вели десятки клерков. Сама мысль о глубоком погружении в дела вызывала у него зевоту.

Он мечтал не о расширении империи, а о том, чтобы она без его усилий приносила ещё больше золота. Его амбиции сводились к покупке более роскошной яхты, коллекционированию редких вин и устранению единственного человека, который мог оспорить его право на эту золотую жилу — его сестры, Нерию.

Его размышления прервал бесшумно вошедший слуга — пожилой тёмный эльф с лицом, похожим на высохшую гримасу. На серебряном подносе лежал небольшой свиток, запечатанный чёрным воском с оттиском фамильной печатки Ор’нимн — стилизованным пауком.

Йор, морщась, сломал печать. С первых строчек острый, витиеватый почерк Нерии вывел его из состояния сонного равнодушия.

«Братец.

Прими мои самые лицемерные соболезнования. Наш дорогой отец отправился в Тенистые Сады Гинариума. Не от старости. Кто-то вонзил ему в лоб стальной аргумент в ходе беседы с делегацией тех самых жалких повстанцев Стоунстейта. Видимо, переговоры зашли в тупик.»

В вялой крови Йора что-то ёкнуло — острое, животное предвкушение. Он продолжил читать, его глаза забегали по строчкам.

«Отец мёртв. Это факт. Теперь всё, что он с таким трудом (ха-ха) накопил, должно перейти в надёжные руки. Мои руки, как ты знаешь, для управления делом слишком… заняты. А твои, дорогой Йор, слишком пухлы и ленивы.»

Привычная злоба, старая знакомая, зашевелилась в груди. Но дальше было то, что заставило его выпрямиться в кресле.

«Однако, прежде чем мы начнём наш милый семейный спор, есть нюанс. Кабинет отца после визита этих… краткоухих варваров оказался чист. В прямом смысле. Ни монеты. Они ушли, прихватив всё, что не было приколочено. А что было приколочено — отколотили. Отец, видимо, умер не только от раны, но и от разрыва сердца при виде такой наглости.»

Йор аж подпрыгнул. Не золото отца! Его золото! Оно должно было плавно перетечь в его закрома, оплатить ту самую яхту с парусами из дорогой, дезертстейтской ткани! А какая-то банда оборванцев посмела это украсть?! Гнев, непривычно яростный, разогнал его апатию. Пухлые пальцы сжали пергамент.

«Я выезжаю в Ихт. Прибуду через три дня. Нам нужно обсудить два пункта: первое — как поделить то, что осталось (я предлагаю продать всё с молотка, но ты, наверное, захочешь что-то «сохранить», скучный ты человек). И второе, куда интереснее: что делать с этими воришками. Отец, при всей его… грубости, был нашей семьёй. Его смерть и кража — оскорбление. А оскорбления клану Ор’нимн не прощают. Даже если ты, Йор, предпочтёшь отсидеться в своём уютном грибке.

Жду. Братец.»

Йор швырнул письмо в камин. Оно вспыхнуло ярким синим пламенем — Нерия, как всегда, использовала чернила с фосфором для драматизма. Он забегал по кабинету, его тучное тело неловко раскачивалось.

Смерть отца — прекрасно! Наконец-то избавиться от вечно недовольного старого паука! Мысль о главенстве сладко кружила голову. Он представлял, как выгонит Нерию с её мерзкими привычками… Но мысль об украденном золоте отравляла всю радость. Его золото! И эти… эти люди!

И последнее — Нерия едет сюда. В его дом. Чтобы «обсудить». Он знал её «обсуждения». Она вырвет львиную долю, пока он не опомнится. Она умнее, хитрее и… мерзкая. Сама мысль о её присутствии под одной крышей заставляла его кожу покрываться мурашками от брезгливости.

Он подошёл к огромному окну, выходившему на гавань. Вдали, где серое море сливалось с горизонтом, он мысленно уже видел чёрные паруса её клипера. Три дня. У него было три дня, чтобы придумать, как защитить своё. И, возможно… направить её острое, как бритва, внимание и жажду мести в нужное русло. Пусть она займётся этими повстанцами. Пусть они перегрызут друг другу глотки. А он, Йор, будет наблюдать со стороны и подбирать то, что останется.

На его губах появилась улыбка — хищная, жадная, достойная сына Бенжемина. Игра начиналась.

Мысль о Нерии не давала покоя. Он ненавидел её чистой, незамутнённой родственной ненавистью. Где он видел в отцовском бизнесе обузу, она в юности нашла в нём… вдохновение. Не для управления. Для потребления.

Йор помнил её в шестнадцать. Уже тогда она была невыносима. Нерия превращала порок в искусство, в свою религию. Её коллекция «игрушек для взрослых» была огромной. У неё есть целый зал, заставленный шкафами с классификацией по материалу, размеру и назначению. Её ночные пиршества в Кармниле длились днями, и не все гости выходили оттуда живыми или в здравом уме. Она была демоном в облике хрупкой эльфийки с большими, наивными глазами и дразнящей улыбкой.

И самое отвратительное — она презирала бизнес. Для неё это был лишь фонтан золота для вечного праздника. Мысль о том, что она может потребовать долю и спустить её на оргию или бессмысленную месть, сводила его с ума. Нет, он должен взять всё под контроль. Избавиться от неё. А теперь… появился идеальный инструмент. Эти повстанцы. Пусть станут костью, которую он бросит голодной собаке. Пусть Нерия загорится идеей мести (в смерть отца она не верила, но с радостью использует как предлог). Пусть тратит связи, деньги, свою извращённую энергию на их поимку. А он будет ждать.

Йор позвонил в колокольчик. Вошёл слуга.

— Подготовь покои для леди Нерии. Самые лучшие. И скажи повару… пусть готовит её любимые блюда. Те, что с особыми грибами.

Слуга молча кивнул и удалился.

Йор подошёл к сейфу, встроенному в стену. Открыл его. Среди бумаг лежала шкатулка из чёрного дерева. Внутри — крошечный флакон с прозрачной жидкостью. Яд. Медленный, накапливающийся, вызывающий угасание и безумие. «Слёзы Тёмной Матери». Подарок от одного поклонника Нерии, которого она довела до самоубийства. Йор выкупил его за огромные деньги. На всякий случай.

Он бережно закрыл шкатулку. Пока что это крайний вариант. Сначала — направить её ярость вовне. Если не получится… что ж, у семьи Ор’нимн всегда был выбор.

Он вернулся к окну. Город Ихт жил своей шумной жизнью, не ведая, что в его сердце зреет новая паутина, сплетаемая сыном и дочерью паука. И в центре этой паутины уже трепетало несколько мух — люди из Империи, даже не подозревавшие, что их побег из Кармнила запустил часовой механизм мести и алчности, который вот-вот громко затикает, отсчитывая секунды до новой встречи брата и сестры.