Черкес. Книга 4

— Обстоятельства разрушили ваши планы, мой друг, – ого, я уже, оказывается, «друг»! – Я клянусь компенсировать вашу потерю времени. Как только мы вернемся в Турцию, найму вам корабль. Домчит вас быстрее ветра до солнечной Грузии! Главное, не болтайте об оружии, которое мы передали горцам. Не к чему ухудшать наше положение. Надеюсь, вы смолчали на допросе о сем сложном моменте?

Я вяло кивнул.

— Вот и прекрасно! Терпение и еще раз терпение! Все идет по плану! И вы, уверяю вас, в накладе не останетесь!

Надавав мне пустых обещаний, Белл позвал Луку и полез в шлюпку. Его ждал «Аякс» и его страшный капитан. Меня же ждала койка в моей каюте. Ноги сами несли меня к ней. Я не спал, как нормальный человек, несколько дней, а прошлая ночь выдалась и вовсе бессонной. Спать!

… Или капитан-лейтенант Вульф был хроническим неудачником, или, в самом деле, учился на одни «тройки» в Черноморской штурманской школе. По-моему, у него были все шансы потерять одну из двух звездочек на своих эполетах. Это же уму непостижимо! 26 ноября у крымских берегов при свежем юго-западном боковом ветре «Аякс» исчез из вида! Конвойный потерял конвоируемого всего через четыре дня после отплытия!

Капитан Чайлдс не обрадовался. Он перепугался!

— Коста! – мы с ним договорились общаться без формальностей в отсутствии «купца Беля». – Что мне делать? Охрана в панике. Того глядишь пустит в ход свои ружья! Она на каждый маневр реагирует нервически. Но я не могу не лавировать!

— По-моему, дурная затея – метаться вдоль крымских берегов в поисках «Аякса». Проще идти прежним курсом на Севастополь. Если мы развернемся или – того хуже – сманеврируем на юг, боюсь случится непоправимое.

— Полностью с вами согласен! Умоляю! Поговорите с русскими. Пусть они успокоятся.

Дежурная смена матросов с «Аякса» распределялась так: трое во главе с унтер-офицером с красными погонами на плечах – на шканцах, двое – на баке. Я подошел к тем, кто стояли около рулевого. Лица у всех были напряженными, покрасневшими от ледяного ветра. Пальцы крепко сжимали ружейные стволы. Смотрели на меня исподлобья. Так и хотелось им напеть про Don't worry – be happy.

— Братишки! Спокойно! Все под контролем! Шкипер худого не замыслил! Идем прежним курсом на Севастополь!

— Как же нам быть спокойными, господин хороший, коли бриг пропал из виду?

— Бриг пропал – спору нет! Но родные берега – вон они, по правому борту. Сейчас Ялту минуем, и хуторок покажется. Там моя сестра с племяшкой живет.

— Так ты крымский?! – тут же перешел на «ты» унтер. – Нешто грек? Из балаклавских? Что же ты в черкеске бегаешь?

— Отвечаю по порядку. Не крымский, но родня живет. Не балаклавский, но меня вся Балаклава знает. Кум у меня там – штабс-капитан Сальти. А черкеску не зазорно носить. В нее уже половина офицеров Вельяминова нарядилась!

— Уф! Вот как от сердца отхлынула беда! – унтер вытер мокрое от дождя лицо. – Все в порядке, ребята! На базу идем!

Матросы заметно расслабились. «Be happy» не стали, но взгляды явно потеплели.

— Как же мы в порт зайдем, уважаемый? – спросил меня опытный моряк.

— А в чем проблема? Зайдем – и вся недолга!

— Странные вещи говоришь! Как же можно? Корабль под чужим флагом – да на военный рейд!

Правильный вопрос задал унтер-офицер. Могли нас и ядрами встретить с батарей. Мне же де Витт еще говорил: дан приказ топить чужие корабли, пытающиеся проникнуть в порт Севастополя. Прикидывали вместе с Чайлдсом и так, и этак. Ничего не придумали. Шкипер, хоть и англичанин, положился на русский авось.

И не прогадал! Наше появление в порту застало всех врасплох. Батареи молчали, как и береговые службы. Никто к нам не приближался, чтобы выяснить, какого лешего мы вперлись в охраняемую гавань. Видимо, на берегу шло согласование между высоким начальством, как реагировать на нарушителя. «Виксен» же болтался на рейде, как приблудный бульдог в галстуке из Юнион Джека.

Не прошло и трех часов, как к нам приблизился весельный баркас. Офицер в сухопутной форме ластового экипажа прокричал нам в рупор вопросы. Мол, какого хрена? Чайлдс ответил: «с такого». Унтер подтвердил, что хрен вышел с позволения морского начальства.

— Ждите! – вот и весь ответ.

Через два часа подошел новый катер. С него закричали:

— Таможенно-карантинная служба! Экипажу спустить трап и построиться у дальнего борта!

Вскоре на палубу поднялась группа солдат во главе с офицером. Лица у всех, как и в одесском карантине, были замотаны тряпками. Но я узнал старшего группы. Это был мой старый знакомый, штабс-капитан Проскурин!

Глава 6 . Сижу за решёткой в темнице сырой.

После визита таможенно-карантинного наряда шхуну гребным баркасом отбуксировали назад, с главного рейда в Карантинную бухту. Она напоминала змею, извивающуюся на плоской, лишенной растительности, каменистой земле, припорошенной снегом. Здания карантинной службы, включавшие пристань и пакгауз, имели неприглядный вид, являя разительный контраст с одесским Карантинным городком. Столь же унылыми выглядели окрестности. Здесь "Лисице" было предназначено простоять все время, пока будет идти следствие. Любое сообщение с берегом, кроме почтового, возбранялось.

Изоляция "Виксена" была вызвана несколькими причинами.

Севастопольский карантин вообще отличали строгие порядки. В городе еще не забыли события 1830-го года, когда из-за искусственно навязанного карантинного оцепления и ограничений вспыхнуло народное восстание. Убийство губернатора, введение в бунтующие слободки войск, следствие и суд, казнь зачинщиков – Севастополь тогда прилично потрясло. Повторения подобного никому не хотелось. Экипажу было приказано оставаться на борту вместе с русской охраной. Через 12 дней на шхуне стали подходить к концу запасы продуктов. Белл, не успев прибыть с «Аяксом», принялся бомбардировать берег паническими и обвинительными письмами на имя Лазарева. Он обвинял флотское начальство в желании заморить британцев голодом. Сетовал на отсутствие консула и английских купцов, через которых можно было бы передать письма на родину, "дабы привлечь внимание европейской общественности к деспотическому произволу".

Когда две недели карантина истекли, стало понято, что Белла, Чайлдса и его команду удерживают в Карантинной бухте не только из-за опасений занести в город заразу. Флотские просто никак не могли решить, что им делать с задержанными. Лазарев со своим штабом сидел в Николаеве и на все запросы портового начальства отвечал: "ждите!". Он списывался с Петербургом, с высокими чинами в Адмиралтействе в надежде получить инструкции. Ему отвечали так же, как адмирал отбрехивался от севастопольцев. Без императора никак невозможно было решить дело. Прыжок "Лисицы" натолкнулся на торжество бюрократического идиотизма николаевской России.

Обо всех этих чернильных баталиях мне поведал Проскурин. Он сопровождал меня на гауптическую вахту, где мне предстояло пребывать все время судебного следствия.

Официально я числился арестованным как турецкий эмиссар, вступивший в предосудительные сношения с кавказскими мятежниками. Именно на этом основании штабс-капитан забрал меня со шхуны в день прибытия "Виксена" в Севастополь. Его специально вызвал в Крым де Витт, узнавший о моем пребывании на "Лисице". На пароходе добраться до Севастополя вышло в три раза быстрее, чем нам под парусами. Я был рад его видеть.

Положенные две недели карантина отсидел в лазарете, пугая штаб-лекарей своим черкесским видом. Отоспался. Отъелся казенных харчей. Описывал вместе с Проскуриным свою кавказскую "Одиссею" и, по его совету, оформлял все записками в виде описания отдельных районов Черкесии как будущих театров военных действий.

— Мы, военные, такое любим, ты уж мне поверь! Вот, ты черноморцам подарил картинку мыса Адлер. Честь тебе и хвала! Зачтется в будущем, когда награды начнут раздавать. Так что не ленись – шпарь дальше. Дороги, сколько народу в аулах, как к ним подступиться…

Я и «шпарил». Извели на пару тонну бумаги, бочонок чернил и две бочки вина. В общем, весело время провели. Теперь мне предстояло испытать на собственной шкуре гостеприимство военно-морской пенитенциарной системы.

— Знал бы ты, брат, каких трудов мне стоило запихнуть тебя на гауптвахту к морякам! – делился со мной Николай Ефстафьевич. – Сам знаешь, каковы эти флотские! Упрутся, как баран в ворота – с места не сдвинешь. Не положено, не положено... Не моряк... Можно подумать, я тебя не в тюрьму устраивал, а в отель "Ришелье". Одно помогло: числишься ты нынче за судом, составленным из капитанов. Ему судьбу "Виксена" решать.

— И к чему дело идет?

— Флотские, понятно дело, трубят на всех углах, что шхуна – их законный приз. Теперь нужно лишь найти юридические основания, чтобы конфискации придать приличный вид. В Европе про это дело уже вовсю шумят.

— А что Британия? Войной еще не грозит?

—Ждем свежих газет. Пока все тихо. Но ясно, что они это так не оставят.

— А со мной что будет?

— Твоя роль еще не определена. То ли ты переводчиком на суде будешь. То ли обвиняемым. То ли и тем, и другим. В любом случае, на гауптвахте будешь не сидельцем, а постояльцем. Хотя, если хочешь, могу попросить, чтобы тебя в общую камеру к офицерам-дебоширам пристроили, – хохотнул Проскурин.

— Ну тебя, с твоими шуточками!

— Нет, а что? Чем не идея? В цепях уже посидел. Считай, опытный арестант-каторжанин! Станешь в камере бубновым тузом!

— Тьфу на тебя!

— Ладно, ладно... Извини! Никто тебя обижать не будет! Но в город тебе ходу нет. Кто знает, сколько тут шастает английских шпионов? Спалишься запросто. Я тебе еще куртку моряцкую притащу, нормальные портки и сапоги. Хватит народ пугать своим видом! Видел я, как персонал лазарета на твой кинжал пялился!

— А что такого? Не им же одним людей резать?!

Мы дружно засмеялись. Настроение было отличным. Не знаю, как Проскурин, а я просто кайфовал от возможности пройтись по городу с его прямыми улицами и специфической публикой. Как-никак крепость и военно-морская база. Мундиров, киверов и треуголок хватало. Как и баб из слободок, спешивших куда-то по своим делам. Как же я соскучился по своим – по Марии, Янису, Умуту, моим грекам. Весточка уже отправлена. После Рождества жду их в гости!

Специально в "маляве" упирал на то, что только после Рождества. Зная соплеменников, был убеждён, что табором примчались бы именно на великий праздник, чтобы не оставить единоверца в такой день одного. Но я совсем не хотел, чтобы они пожертвовали таким событием. Все-таки для греков Рождество – значимый праздник. Забавно, что в СССР моя семья справляла его, как и все православные 7 января. Переехав в Грецию, я уже отмечал его 25 декабря. И уже привык к интенсивности празднования. Религиозная составляющая для греков, безусловно, основная. Но кто ж может им запретить при этом веселиться без удержу! Недаром период с 26 декабря по 6 января в Греции называют Додекамероном! Двенадцать дней гульбищ, вкусной еды!

Чтобы хоть как-то соответствовать традициям, упросил Проскурина принести мне полено от здорового и крепкого оливкового дерева. Думал, удивится, начнет расспрашивать, на что оно мне. Уже готовился разъяснить, что так греки так оберегают дом от злых духов, незваных гостей. Полено горит все двенадцать дней! Проверено! Но Проскурин, все-таки, долгое время крутился среди греков. Уже знал многие обычаи. Не удивился, но репу почесал.

— Где ж я тебе его достану? – махнул рукой. – Достану как-нибудь! Не лишать же тебя совсем такого праздника?!

И – достал! Я со смехом подумал, что вполне возможно Проскурин наведался в гости к де Витту. Там и нанёс урон Гефсиманскому саду гения русской разведки!

Я закинул полено в вычищенную, я бы даже сказал, вылизанную, печку. Присел возле.

"Мои сейчас все на службе в Балаклаве! – представил всех, стоящих в ряд. – А Умут, либо ждет у входа, либо, наверное, в доме у Егора. Слюну роняет у накрытого стола. Закончится служба, вернутся... И начнется двенадцатидневный марафон!"

Я смотрел на огонь. И совсем не жалел о том, что сейчас не праздную с родными. Сознание того, что у них все в порядке было мне важнее и грело куда больше!

— Твои явились табором! – сообщил мне моряк-охранник поздним утром.

Я расхохотался от того, что и он определил толпу греков на цыганский манер.

—-Бузят уже?

— А то! – моряк усмехнулся. – Требовали, чтобы всех пропустили!

— И?

— Двоих только. Остальные там подождут. Пойдешь что ли навстречу?

Пришла задорная мысль.

— Нет. Разыграть их хочу!

Охранник попался с чувством юмора. Согласился подыграть еще и за обещанный магарыч.

Когда Егор и Ваня – не сомневался, что будут именно они – подошли к камере, я уже сидел на полу "закованный"! Изображал мученика! Чуть не раскололся, когда увидел у Вани в руках здоровое полено. Держал его, как ребёнка. Или как драгоценную бутыль какой-нибудь из своих водок. Завидев меня, оба вскрикнули сначала. Потом разделились. Егор бросился выговаривать матросу на русском за издевательства надо мной. Ваня на греческом по матери поносил власти, и одновременно, справлялся о моём состоянии.

Матрос, вошедший в роль, внимания на наскоки Егора не обращал.

— Наше дело маленькое! Как приказали, так и держим!

Тут и Ваня переключился на него.

"Этак он его сейчас поленом огреет!" – подумал я, освобождаясь от цепей.

Встал, подошел к ним.

— С Рождеством, греки! – гаркнул весело.

Греки недолго приходили в себя. Быстро раскусили розыгрыш. Бросились с радостными возгласами обниматься.

— Смотри-ка, не забыли! – указал я на полено.

— Конечно! – Ваня протянул мне его.

— Спасибо, конечно! – я указал им на печку.

Увидев, что я блюду традиции, кум не удержался:

— Нет такой тюрьмы, которая помешает нам, грекам, справить Рождество! – благо произнёс эту чуток напыщенную фразу на греческом.

Полено положили рядом с печкой. Двинулись к выходу.

— Я так понимаю, что и стол уже накрыт? – поинтересовался.

— Думаю, как раз успеют к нашему приходу, – подтвердил Сальти. – Стола нет, не обессудь. Но что-нибудь придумают!

Шли коридорами. Заметил, что местные с некоторым недовольством смотрят на Ваню и Егора.

— Чего это они? – спросил шепотом.

— По форме узнали, – отвечал Егор. – Нас же местные не очень любят.

— Почему?

—-Мы участвовали в подавлении чумного бунта.

— Чумного?!

— Ну, так говорят, – к разговору присоединился Ваня. – На самом-то деле бунт был бабий.

— ?!

— Начался из-за женщин. Их довели своими приставаниями штаб-лекари. Кому понравится, когда твоих жён или дочерей лапают да насилуют?!

— Как такое возможно?!

— Оказывается, возможно, – Ваня пожал плечами.

— Ну и начальство местное... – Сальти сдержался от мата. – Постарались! Тут же, когда карантин ввели, они все поставки дров и продуктов на себя оформили и продавали только через свои компании. Везли всякую дрянь. Зарабатывали огромные деньги. И это же длилось не год и не два. С начала войны с турками. И чтобы эта схема жила долго, лекари любую болезнь объявляли чумой! И каждую смерть записывали на чуму! Людей изолировали. И они умирали уже не от болезней, а от того, как их там содержали. В больницах – ни одеял, ни продуктов, ни лекарств! Пожаловаться? Ни-ни! Нравы тут, в Севастополе – суровые. Офицеры могут запросто мастеровому по зубам съездить! Было дело в 30-м году. Контр-адмирал Пантаниони ударил уважаемого кораблестроителя. Так потом прятался! Его чуть не прикончили! И матросов истязают так... Не приведи Господи! За малейшую провинность раздевают догола, к пушке привязывают и секут линьками до потери сознания. Через пару часов моряк может умереть!

"А я еще Спенсеру указывал на английские методы! А тут в своем Отечестве такое же паскудство! Я уже не говорю про начальство и поставки! Это в России и сейчас цветёт пышным цветом! И даже похлеще! Поневоле посмотришь на Китай и задумаешься. Вон они на центральной площади проворовавшихся чинуш казнят! И, вроде, передёргивает от сознания, что это происходит в XXI веке. А, с другой стороны, насмотришься на россиян, нет-нет, да и согласишься про себя, что и у них не мешало бы Лобное место кровью окропить. Чтоб неповадно было!"

—- Так никакой чумы в городе не было? – спросил, отвлекшись от размышлений.

—- Нет, конечно! – хмыкнул Сальти. – Просто зарабатывали на этом. Карантинные чиновники и врачи. Потому что получали суточные.

— И какие?

— Инспектор карантина и полицмейстер, например, по десять рублей!

Я присвистнул!

— Да, да... Представляешь сколько в месяц? А в год?

— Гигантские деньги! – я вздохнул. – Поэтому в их интересах было карантин сохранять.

— Ну, конечно! А когда еще женщин начали насиловать! Тут уж... – Егор махнул рукой.

— Понятно! Чем закончилось? Ну, понятно, что подавили. Я имею в виду...

— Половину Севастополя выслали в Архангельск! – тут уже вздохнул Ваня. – В сентябре это было. А многих босиком погнали! Только ты не подумай! Мы, балаклавцы, только в оцеплении стояли. В подавлении не участвовали!

— И все равно...

— Да! – Егор горестно покачал головой. – И все равно. Но местных тоже можно понять. И нас. Мы люди служивые!

— Как приказали, так и держим, – вспомнил я слова подыгравшего мне матроса. – И каждому же не будешь доказывать, что вы только в оцеплении были.

— Вот, вот! – подтвердили Егор и Ваня хором.

— Ладно! – рубанул Сальти. – Хватит о грустном. Праздник же! Посмотри!

Мы как раз вышли во внутренний дворик гауптвахты. У забора томилось все семейство. Раздался дружный радостный вопль. Я не выдержал. Побежал.

—- Об одном тебя прошу, Мария! – кричал на ходу. – Только не плачь!

Но сестра уже плакала. Услышав мои слова, рассмеялась. И все равно продолжала плакать.

Несколько минут ушло на то, чтобы всех расцеловать. Мы не обращали внимания на кованые прутья забора, разделившие нас. Не обращали внимания на то, что бьёмся в них головами. Целовались и целовались, беспрерывно разговаривая хором.

— Сестра!

— Брат мой!

— Как же ты похорошела! Племяш!

— Дядя! – Янис отвечал на греческом.

— Умут! Ты еще жив? Греки тебя не сожрали? – со смехом спросил зятя на турецком.

— Шурин, дорогой! И жив, и счастлив, как никогда! – Умут ответил на греческом.

— Вах! – я удивился.

— Он выполнил наше условие! – смеялся Сальти. – Так сейчас шпарит, что не отличишь от настоящего грека.

— А еще я выполнил твою просьбу!

Под общий смех Умут продемонстрировал свои сапоги. Классического черного цвета.

— Дайте уже нам обнять его! – расталкивали всех Эльбида и Варвара. – Родной наш!

— Полено передали? – строго спросила Эльбида.

— А как же!

— А ты чего стоишь? – набросилась Варвара на Ваню.

— А что? – Ваня не понимал причину наезда.

— Наливай уже! Отметить надо!

— Люди! Вы это слышали! – возопил в небеса Ваня. – В первый раз за сто лет совместной жизни она предложила мне налить!

Все расхохотались.

— Какие сто лет, паразит?!

— А! – отмахнулся Ваня. – С тобой год за три надо считать!

— Домой вернемся, я тебе устрою!

Опять хохот.

Ваня разлил. Здесь же на перевернутых корзинах, покрытых салфетками, уже разложили еду.

— Можно я скажу? – попросил я Ваню и Егора.

— Конечно!

— Сегодня великий праздник! Для всех нас. Двойной. И Рождество, и встреча с семьёй. Не обращайте внимания на место. Не тревожьтесь за меня. Вы сейчас вряд ли сыщете в мире человека более счастливого, чем я. Никакие трудности не имеют значения, если семья рядом с тобой. Когда все живы, здоровы и вместе. Я всех вас очень люблю! Выпьем за это!

С восторгом выпили. Ваня тут же бросился опять наполнять стаканы. Варвара не противилась.

— За Косту! – провозгласил Ваня. – За человека, собравшего эту семью. Я сейчас тоже не говорю про это место. Он создал нашу нынешнюю семью. Мы теперь не можем представить жизни друг без друга!

Выпили.

— Наливай! – теперь приказал Сальти, видимо еще опасаясь гнева Варвары, если бы предложение исходило от Вани.

Только после тоста Егора за процветание нашей семьи сделали паузу. Я бросился с расспросами.

— Рассказывайте, рассказывайте! Как вы? Что творится? Сестра?

— Все хорошо, брат!

—- Нашёл кого спросить? – усмехнулся Ваня. – Она же из скромности слова не скажет.

— Все так хорошо?

— Хорошо?! – улыбался Сальти. – Да она теперь знаменитость у нас. Весь Крым побывал в её таверне!

Мария покраснела.

— Не слушай их, Коста. Какой весь Крым? Что ты несешь, кум?

— Весь не весь, – вступила Эльбида, – но много. И весь скоро будет! Она же так готовит!

— Сама Голицына к ней как-то наведалась! – докладывал Ваня. – Я, говорит, наслышана. Все хвалят. Приготовьте и мне что-нибудь. Хочу попробовать.

— И? Что приготовила, Мария?

— Баранину потушила.

— Что сказала Голицына?

— Сказала, что еда для неё немного непривычная, тяжелая...

— Э! – не выдержала Эльбида. – Сказала, что такой вкусной баранины прежде не ела. Потом Мария сделала ей еще козлятину. В общем, раз в неделю, что-то обязательно готовит и со слугой отсылает княжне.

— Трактир переполнен с утра до вечера! – с гордостью сообщил Умут.

— Значит, все получилось?

— На все воля Аллаха и Бога! – дипломатично ответил Умут. – Но пока всё хорошо.

— А твои дела?

Тут волна скромности накатила на зятя. За него отвечала Мария.

— По голове себя бьёт! – прыснула.

—- Почему?

—- Жалеет, что первую партию апельсинов небольшую привёз.

— Испугался? – спросил Умута.

— Каюсь! – склонил голову зять.

— То есть пошло дело?

— За три дня все распродал! – Умут прокашлялся. – Скоро поеду еще раз. Договорюсь с братьями, чтобы как минимум по два корабля загружали и присылали.

— Правильно! А точно наши не обижают? – смеясь, произнёс шёпотом.

— Я тебе так скажу, – Ваня выпятил грудь, – как сегодня Варвара в первый раз предложила мне налить, так и Умут – первый турок, которого полюбили все греки Балаклавы! Да и не турок он уже вовсе! Наш человек!