Искупление Санди

– Я знал, что ты их увидишь, – говорит уверенно и спокойно, – они там и есть.

– Но откуда? – где Санди и где астрономия?

– Понятия не имею, но точно знаю! А у тебя разве не бывает такого, что ты что-то точно знаешь или умеешь, но откуда, непонятно?

– Я знаю воду! – у меня тоже временами проскакивает какое-то тайное знание, но оно всегда связано с водой, – я сразу умела плыть, различать опасных рыб, не боюсь глубины даже в неизвестном месте. А, что знаешь ты? Вот так же, без опыта и навыков, как будто родился с этим?

– Как если бы я уже жил и был в прошлом кем-то другим?

– Да, как будто принёс знание из прошлого, которого не вспомнить?

– Это не так работает. Вспомнить нечего, а вот бывает, что я что-то начинаю делать или говорить, или с чем-то новым сталкиваюсь, и кажется, что оно не новое, что это уже когда-то было. И вот есть начало чего-то, а мне уже известен конец.

– Ну, хоть что-нибудь можешь рассказать? – не унимаюсь. Меня всецело захватила тема! Оказывается, я такая странненькая не одна, Санди тоже иногда ощущает себя гостем из прошлого.

– Только не смейся и не ругай меня, – предупреждает, – тогда расскажу.

– Обещаю! – усаживаюсь поудобней, чтобы ничего не упустить, ведь сейчас мне откроют великую тайну! Прикусываю подушечку большого пальца в характерном жесте и рисую в воздухе большую букву «Z», а сама уже вся – внимание.

Санди, приподняв голову со сложенных рук, лукаво подмигивает, взглядывает как-то странно с поволокой и удивляет, и не удивляет, в то же время,

– Я знаю, что любят женщины!

Глава 20.

– Кто о чём, а бедной куме одно на уме, – почти нарушаю клятву, но он, кажется, не замечает, уже загорелся,

– Ты не поняла! Я с самого начала, с самого первого раза всё умел! Это заложено в мужских инстинктах, но навык нужен, опыт какой-никакой, хотя бы для уверенности. А у меня всё получилось так, будто я на своём веку перевидал не одну сотню женщин! Я сразу знал всё о поцелуях, наслаждениях в постели и не только в постели!..

– Цену набиваешь? – уточняю, а сама уже с трудом борюсь с любопытством.

– Ничуть! – даже привстаёт на локтях.

– Лежать! – командую, – и демонстрировать не надо! – плавали, знаем.

– И не собирался! – обиженно валится обратно, – просто ты спросила, что умею из прошлой жизни, я ответил, – чувствую, парень сник. Надо как-то поддержать, но не слишком, а то он сейчас, несмотря на рану, кинется показывать мастерство!

– Спасибо за откровенность, братец. Ты, наверное, гордился этим и понтовался перед друзьями, – несмотря на увлекательную тему, никак не могу совладать с зевотой, денёк выдался не из лёгких.

– Если бы! – возмущается, – это я потом привык, а сначала даже испугался!

– Похоже, в прошлой жизни, если она, конечно, существует, ты был профессиональным любовником! – разговор сквозь дрёму поддерживать всё трудней, – этаким "Чёрным ловеласом".

– Почему чёрным? – недоумённо. То, что ловеласом, даже не смутило.

– Ну, это высший ранг, – сама не знаю, – как чёрный пояс, что ли…

– Наверное, им и был! – смеётся, но, вроде бы, как-то невесело, – именно, что был в прошлой жизни… – я не понимаю, о чём он грустит, да и понимать сил не осталось, глаза уже закрылись, голос Санди слышится словно издалека…

Санди

Она уснула. Как вовремя, а ведь я чуть не проговорился. Чуть не сказал, что благодаря её приёму "пяткой в пах", все мои подвиги на любовном фронте остались в прошлой жизни.

Хорошо, что не сказал. Не надо ей этого знать. И ещё много чего не надо.

Например, того, что Неола была беременна и потеряла ребёнка, потому что практически утопилась. Никто сразу не понял, куда она побежала, потому и остановить было некому. Только Антонио сообразил, когда ему сказали, что пошла в сторону утёса.

Не найдя её на суше, парень принялся нырять и, в конце концов судьба над ним сжалилась: выловил свою золотую рыбку. Только она теперь не та жизнерадостная хохотушка, да и от людей стала прятаться, как я.

А матери будто бы наплевать, словно Неола не её дочь. Освободившись от лишнего груза, она ударилась в разгул, только знать Индри об этом тоже ни к чему.

И то, что в дом её отца уже приведён здоровый красномордый жеребец Чарли, который старше меня всего лет на семь. Что из супружеской спальни то и дело раздаются страстные женские вопли, и откровенно ритмично стучит об пол кровать, а потом этот самый Чарли по-хозяйски выходит на кухню, почёсывая голое волосатое пузо, чтобы чего-нибудь сожрать или, как он выражается: "закинуть в топку".

Этот мерзкий тип, не стесняясь, делится со мной впечатлениями,

– Твоя мать – неуёмная, ненасытная кобылица, – весело подмигивает.

– Мне это не интересно, – пытаюсь уйти к себе. Тошно такое слышать о родной матери, вроде как он её в грязи валяет, но и не возразишь, когда она сама не особо скрытничает.

– Я тебя понимаю, парень, – сочувствует и покровительственно похлопывает по плечу, – когда в штанах стручок засох, какой уж интерес, – и в голосе смех и превосходство.

А мама и вправду ничего не стесняется,

– Эх, сынок, разве о таком я мечтала? Ты из завидного жениха превратился в унылого затворника. Кому теперь нужен, даже ни одна старуха не позарится!

Короче, смысла в жизни не вижу, оказывается мужчина только и ценен потенцией да богатством, а у меня ни того, ни другого нет…

***

Приняв для себя решение, напоследок я навестил Мигуэля. Хотел отблагодарить старого козла за то, что ославил меня на весь свет. Даже планировал прибить, а потом передумал.

Застал его за переливанием какой-то бурды, он был так озабочен делом, что не обратил внимания на мой настрой,

– Пришёл за новым средством для своего поникшего шалуна? – усмехнулся, а мне захотелось макнуть его башкой в варево, которым он занимался. Но сдержался и ответил,

– Да! – а ещё добавил, – припаси побольше, – он и припас: выдал бутыль литра на три с какой-то мутью,

– Вот, свежачок! Дорогая штука, и в год не рассчитаешься за эту баклажку, но точно, расцветёт твой увядший цветок новым цветом!

– А, как принимать? – уточняю, а у самого уже руки чешутся.

– О-о! – грозит пальцем Мигуэль, – строго по одной чайной ложке на рассвете! И когда увидишь дно этого сосуда, всё в тебе воспрянет!

– Можно понюхать? – беру зелье и открываю пробку, делаю вдох и тут же кривлюсь, хотя пахнет просто скисшим сеном, – похоже, настой-то тухлый! – знахарь, ничего не подозревая, тянет носом,

– Да не может быть!

– А, давай проверим! – не теряя времени, хватаю его за шею сзади одной рукой, а второй вталкиваю в глотку горлышко бутылки и так и держу, пока всё варево, все три литра не вливаются в Мигуэля. Он брыкается, старается выдрать бутыль из себя, но я сильнее, а в гневе, тем более. И отпускаю его только тогда, когда она пустеет, – ну что, видишь дно сосуда? И как там у тебя дела в штанах? Расцвёл цветок? Смотри, как бы не заколосился! – я его больше не держу. Эскулапа накрывает мощная рвотная судорога, а мне на это любоваться никакого желания, ухожу, бросая напоследок, – желаю побед на любовном фронте, рассчитаешься за свои помои с собой сам!..

И это тоже моей сводной сестрице знать незачем. Хорошо, что заснула. И хорошо, что сводная.

Иначе, я – извращенец. Потому что меня к ней влечёт отнюдь не родственное чувство. Будь моя воля, захватил бы её сейчас сонную в плен и не выпустил, пока всю не распробовал. Нет, совсем не так, как тогда в доме. Не насильно, она сама бы отдалась, сама расплавилась мягким воском в моих руках, под моими губами, сама бы молила о продолжении. И раненая спина меня бы не остановила, и то, что немощен, благодаря ей, тоже. Вот как хочу Индри! Я знаю много секретов, как порадовать женщину и без того самого. Тем более, если она…

Глава 21.

Почему я тогда напал на неё по-хамски? Сам не знаю… Вернее, очень даже знаю! Теперь уж прятаться от правды, смысла нет…

Все девчата и молодухи в посёлке радовались любому моему вниманию. Я это внимание чую за версту, и не скрыть его никакими причинами и аргументами. Даже в поселковой школе, когда наша классная дама сестра Матильда оставляла меня после уроков убирать класс, подходила ли моя очередь или без очереди, я понимал зачем.

Эта чопорная тётка никуда не удалялась на время уборки. Напротив, под видом проверки тетрадей или ещё чего-нибудь, она голодными глазами следила, как я сдвигал парты, переворачивал стулья, как закрывал окна и тянулся тряпкой до самого верха школьной доски, чтобы стереть мел.

Мне было четырнадцать или пятнадцать, и я уже тогда знал, не питая ни малейших иллюзий, чего им всем надо, от несмелых тринадцатилетних девчонок до пятидесятилетних, а то и старше, опытных матрон. Они и не скрывали.

И только холодная цапля Индри глядела на меня прозрачными оценивающими глазами, что бы ни делал. Оттого и прозвал её цаплей, услышав это обидное прозвище от матери.

А в то утро, изрядно приняв на грудь, потому что надоели мне все эти дуры, все эти утра, похожие одно на другое, и надо было смыть осадок ночи, проведённой, как и множество предыдущих, в чужой постели, с очередным телом, голодным и ненасытным, я, вернувшись домой и, придя на кухню, увидел её ножку.

Может, она её выставила не специально, но мне тогда подумалось, что нарочно, чтобы ткнуть носом, вот мол,

– Смотри, придурок, но не касайся! Не про тебя эта красота! Довольствуйся коротконогими похотливыми резвыми сучками, которые сами горазды залезть тебе в штаны! Но меня тебе не видать, как своих ушей! – и я сорвался.

Ну, думаю, сейчас покажу этой недотроге небо в алмазах, сама будет вымаливать,

– Не останавливайся, Санди! Продолжай! – и получил!

Получил от той самой, единственной, не которая меня хотела, а которую хотел я…

Жизнь пошла наперекосяк, оказалось, что иных смыслов в ней не было. Я уже очень давно проживал ночи в чужих постелях, а дни в своей, чтобы отдохнув, снова отправляться в чужие. Так бы и состарился. Сначала бы женился на чьей-нибудь богатенькой дочурке, мамуля бы подыскала партию, как Неоле, даже не сомневаюсь. А мне было бы всё равно, они одинаковые, но только женой ограничиваться я не собирался, ишь чего захотели! Жизнь коротка, а я у себя один любимый, так чего отказываться от удовольствий? Однако, высокомерная цапля Индри повернула мою судьбу в противоположную сторону.

Сначала злился на неё, ненавидел, за то, что лишила самого ценного, злорадствовал, когда мать выставила сестрицу из дома.

А потом она пропала, и все подумали, что Индри утонула, а я растерялся. Поверить не мог, она – пловчиха от бога, что угодно, но только не утонула. Сбежала, попала в руки к злодеям, но жива.

Даже когда нашлась её одежда на берегу, задавался вопросом: если сознательно пошла на это, зачем раздеваться? Утопиться можно и в одежде, даже гораздо легче…

Но дни шли, вестей не было, тело не отыскали, и я затосковал. Оказалось, что сводная была мне важна, и дорога сильнее, чем я думал. Только ничего не вернёшь, а винить себя в чём-то – не в моих правилах, это удел слабаков. И я забил, загнал под лавку щемящее чувство вины, не позволяя ему высовываться на поверхность души. Тем более, начались свои проблемы.

Надо мной смеялись, узнав причину отказа от прежней жизни, обидно, больно. Я никогда не был изгоем, что угодно: любовь, зависть, симпатия, злость, вот чувства, которые люди мне дарили. Но, что такое унижение и отторжение, словно прокажённый, не знал.

Я редко ходил в церковь, разве что по праздникам, когда мать особенно настаивала, но тут подумалось: может, там ответы?

Падре Адриан был крайне изумлён моим визитом, да ещё и в будний день, но препятствовать не стал, напротив, на мою просьбу об исповеди, сразу пригласил в кабину.

Не знал, как начать, но преподобный сказал, чтобы с главного.

И я ему поведал о том, как несправедливо мы с матерью обошлись с Индри. Он лишь вздохнул и обещал молиться за её душу. Тут в порыве откровения я решил, что наибольший мой грех – прелюбодеяние, о чём поспешил доложить падре.

Вместо искупления преподобный Адриан повелел перечислить соблазнённых жертв, и я начал…

… Через два часа падре красный, вспотевший, взъерошенный, как курица, которую гоняли собаки, выскочил из кабины со словами,

– Довольно, сын мой! Продолжим завтра, ты и так задал мне работы, целую ночь в молитвах проведу!

– А, поможет? – усомнился я, глядя на священника.

– Им, надеюсь, а ты в чём помощи ищешь? – уточнил он, отирая пот со лба.

– Хочу опять полноценным мужиком стать! – чего же ещё? Адриан закатив глаза, указал на дверь,

– Ты свою норму на три жизни отработал, болван! Всю женскую половину посёлка от семнадцати до сорока спасать надо! Молись и кайся!

От этого стало ещё тошнее, никто меня не понимает, никому я не нужен! А вот Индри бы поняла, да она и не смеялась и тайну мою хранила. Это мама подслушала разговор, а так бы не узнала, и никто бы не узнал.

Что ещё оставалось? Цапли Индри не стало. Оказывается, без холодных оценивающих глаз, таинственной то ли полуулыбки, то ли полунасмешки, жизнь становится серой и унылой. Некому больше доказывать, что я – лучший, да и доказательства кончились. Индри своим ударом, не говоря ни слова, всё сказала, показав мне истинную мою цену. И цена эта: ломаный грош в базарный день!

Бывшие подружки и друзья, кто подколками, кто наигранным сочувствием, обрыдли. Мама оказалась совсем не тем человеком, кого можно уважать. И я подумал: "Почему бы не отправиться вслед за сестрицей?" – имея в виду, утопиться. С этой самой мыслью, что мы обязательно должны встретиться на небесах или морском дне, кинулся в воду.

Потому и решил, когда очнулся, что попал в ад, а Индри – мой личный палач. Пускай сама придумает мне наказание, готов искупить. И вину свою перед ней осознаю с ещё большей остротой. Исповедь не помогла. А теперь здесь у меня появился шанс вымолить прощение, чтобы начать всё сначала.

Вот и начал. Только она – никакой не палач и не злится. Спит рядом, такая соблазнительная, такая близкая, что стоит протянуть руку, и убедишься в реальности происходящего.

Огромная майка – размахайка не преграда и ничего не скрывает. Я слегка поворачиваюсь в сторону Индри, передо мной в свете костра в тёмно-синем мраке ночи спит светлая, чистая нимфа. Её никчёмная одёжка задралась снизу, обнажая гладкие бёдра, и сбилась сбоку, так что маленькая упругая грудь с тёмным ореолом и острым соском абсолютно открыта. Если не коснусь – не выживу!

И я осторожно, словно вор-карманник, протягиваю руку. От этого движения рана на спине даёт себя знать острой пронзающей болью. Но между болью и жизнью, я сознательно выбираю жизнь.

Очень тихо, очень осторожно держу ладонь на весу, не касаясь её кожи. От напряжения рука начинает дрожать, приближаю её миллиметр за миллиметром, так аккуратно, что когда, наконец, опускаю, спящая Индри, уже почувствовав заранее её тепло и привыкнув, не реагирует.

А я улетаю или таю, она прохладная и ладная. Гладкая, нежная, мягкая. Ещё бы попробовать на вкус! Особенно сосок, но сейчас хотя бы коснуться пальцем. Эх, жаль, что пальцы не так чувствительны, как губы или язык!

Подползти что ли? И лизнуть. Индри спит крепко, ни о чём не подозревая. Обдумываю недолго, но достаточно и минуты, чтобы это желание стало идеей фикс, которую не выполнить, смерти подобно. Была, не была!

Стараюсь сдвинуться бесшумно, так чтобы моя голова оказалась возле её груди, но подсохшая за день трава подо мной предательски шуршит. Хорошо, что у Индри такой здоровый сон. Раскинулась навзничь, задрав руки за голову, такая манкая, откровенно бесхитростная, такая соблазнительная.

Чувствую себя старой неповоротливой черепахой, потому что моя задача: провернуть манёвр и не сбить панцирь, состоящий из мякоти алоэ и ещё каких-то листьев, накрывающих конструкцию.

И вот, когда я, порядком утомившись и взопрев от непосильной работы и напряжения, наконец-то оказываюсь в нужном положении, а сосок Индри возле моего носа, слышится странный звук. Я замираю, звук затихает, шевельнулся, звук возобновляется и усиливается. Он похож на рычание зверя. Поднимаю глаза и упираюсь в красные, почти огненные, с отражающимися всполохами костра, зрачки Молли.

Глава 22.

Шакалиха, напоминающая сейчас, из-за играющих теней, здоровенного монстра из страшных рассказов, коими мальчишки пугают друг друга, оказавшись ночью вдалеке от дома, демонстрирует мне свои солидные заострённые клыки, а её злобный взгляд недвусмысленно говорит,

– Только попробуй, ублюдок! Отгрызу всё, что ещё осталось! И не погляжу, что девчонка так над тобой трясётся!

Трезвею вмиг. Нет бы дураку насладиться малым, коснувшись соблазнительной горошины пальцами, уже подарок, а теперь под надзором монстра, блюдущего чистоту нравов на этом острове, вынужден, сцепив зубы от боли, которая сейчас почему-то ощущается намного острее, сдавать назад.

Когда ложусь в первоначальное положение, злая собака, тыкаясь сырым носом Индри в шею и лицо, настойчиво будит хозяйку. Прикидываюсь спящим, а моя нимфа, сонная и тёплая, треплет псину по загривку, да ещё и оправдывается,

– Прости, подруга! Сама не знаю, как так вышло, – поднимается, одёргивает задравшуюся майку и, подкинув веток в костёр, идёт досыпать в пещеру…

Индри

Никак не удаётся вспомнить, что снилось. Ревнивица Молли разбудила на самом интересном месте. Привиделось, будто мы с Санди вдвоём у прозрачного ручья под покровом леса занимаемся…

Пригрезится же такое! А теперь не могу заснуть!

И ещё, вот в чём странность, будто я – не я! И мир совсем иной, а Санди… даже подумать страшно, кем я его увидела!.. Ну и сон! А всё потому, что мы затеяли перед этим странную беседу о прошлых жизнях. Да так всерьёз, словно и правда, верим в них.

Надо заснуть, Молли ещё прижимается своим жарким боком. Душно. Внезапно хочется, чтобы сон оказался явью, воли хочется, чистого холодного ручья, умыться в нём, смыть пот и загар, и всё то, что было в этой жизни, и всё, что есть. Ничего не жаль, только Санди… что, если не приснилось? Вдруг это не сон?!

***

Утро начинается с глумливого выступления попугая! Я почти сразу нарекла его Трепачом, а он проникся и стал откликаться. И ему, кажется, понравилось имя.

– Эй, Трепачелло, давай на полтона ниже, – ворчу, – я сегодня не выспалась!

Вдруг слышу смех, и окончательно просыпаюсь, Алессандро – не сон, он здесь со мной, и уже проснулся,

– Привет, сестричка! Что-то ты сегодня не с той ноги! – радостный такой, а я чувствую себя разбитой и уставшей, будто и не ложилась. И, вообще, не представляю, как теперь вести себя с ним.

– Я ещё не встала, а ты уже знаешь, с какой ноги?

– Ох, ворчунья! – отчего он такой весёлый? Болтун выискался! Что Санди там вытворял в моём сне? А, может, он у нас общий на двоих, вот разбойник и веселится?

Надо вставать, в горле пересохло, а все чаши опустели. И очень хочется искупаться не в вязком морском рассоле, а в пресной, прохладной водичке. Нырнуть туда, где она не успела прогреться, и остудить в покалывающем острыми иголочками холоде, пылающее от ночного видения, тело.

Но мне ведь было волшебно! Странно, буйная фантазия ночью так разыгралась, что унять не могу и уже понимаю: память не отпустит, пока не попробовать наяву.

Поднимаюсь, не подавая вида, снова подкармливаю огонь. Энергичная Молли радуется, что пойдём на озеро. Устоявшийся за год распорядок, хорошо ей знаком. Беру пару плошек под воду,

– Я с вами! – Санди пытается подняться.

– А сможешь? – понимаю, ему тоже хочется освежиться со сна, – но мне уже не так комфортно с ним, как было вчера, ищу повод оставить, – как там твоя рана? Дай-ка, посмотрю, – он послушно опускается, а я аккуратно отгибаю листья.

– Ну, если осторожно, то можно, – повода нет, – но заплывы не устраивай, просто ополоснись. Заживает хорошо и в самом деле.

– Да я и чувствую себя прекрасно!

Раз уж, братец, хотя теперь называть его так, вообще, глупо, идёт с нами, то можно набрать ещё воды.

Как только достигаем озера, с разбегу кидаюсь в воду. Мне совершенно необходимо поставить голову на место, а вода, как всегда для этого – лучшее средство.

Нырнув поглубже, где ничто не мешает думать, не отвлекает, среди уютной тёмной толщи воды, прихожу к выводу, что все подозрения – есть домыслы, навеянные сном, а Санди – это Санди, красивый бабник – баламут, волею судьбы, оказавшийся со мной на одном необитаемом острове. И вести себя с ним надо, как ни в чём не бывало.

Вот вынырнуть сейчас и сразу стать прежней сестрицей Индри, простой и прямодушной, и такой же спокойной, как ещё вчера…

Поднимаюсь на поверхность бесшумно, я это умею, без единого всплеска, там, где никто не ожидает. Оглядываюсь и вижу в ореоле солнечных лучей красивого молодого мужчину, стоящего по пояс в воде. Он уже успел омыться, поэтому солнечные лучи, преломляясь в капельках воды на его коже, делают человеческое тело почти сказочным, почти неземным, и даже рана, которая сейчас едва видна, из-за яркого света, красоты не портит.

Он оборачивается, видимо, ощутив мой взгляд, и расплывается в ошеломительно-прекрасной улыбке, такой до сумасшествия искренней и радостной, что невозможно не ответить. Санди божественен, жаль, что я ошиблась, и это всё-таки сон, какие заползают в тяжёлую голову во время особенно знойных и душных ночей.

Плыву к нему, мне не надо бить руками по воде, усиленно грести, создавая брызги. Если захочу, то могу лишь, отталкиваясь ногами, двигаться быстро и красиво, пускай братец полюбуется. Иных талантов, как и красоты, бог не дал.

– Ты – моя рыба! – восклицает он, лишь останавливаюсь рядом. И мы оба смеёмся, потому что так величает всех, к кому благоволит, соседка – тётка Мира, выражая восторг по любому поводу.

Между нами не более шага, вода скрывает всё, что ниже пояса, а сверху моя грудь надёжно спрятана под мокрыми прядями длинных волос.

Санди не спешит, а я не знаю, что делать. Его слегка затуманенный взгляд ласкает меня всю: сверху и до кромки воды так отчётливо, что кажется, чувствую тёплое касание. Мне до невозможности неловко и так же невыносимо томительно. Я разглядываю его, наверное, не менее красноречиво, потому что дыхание Санди становится всё более частым, поверхностным, сбивчиво рваным. И, когда мы оба доходим до нужной точки кипения, он первым делает шаг…

Г