Искупление Санди

Никто не брался за такую работу, опасаясь нападения пиратов, и того, что в случае ограбления или ещё, какой-нибудь оплошности, не удастся выполнить условия сделки, тогда и шхуной не рассчитаться. Но папа рискнул и выиграл.

– Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, девочка моя! – говаривал он. А я и не представляю, что такое "шампанское" и даже не знаю, пил ли он его сам.

Так вот, в честь успешного выполнения сделки, его, как капитана и хозяина шхуны, пригласили в тот богатый дом. А там стол ломился от яств, и в том числе, были раковины. Их маленькими щипчиками раскрывал специальный человек, который называется "официант" и, поливая соком лайма, подавал прямо на створках гостям.

– Я её глотаю, а она пищит, – смеялся папа, прищуривая свои добрые карие глаза, а я, сидя на его коленях, удивлялась,

– Как же ты смог её проглотить, коли она живая? А вдруг она и по сию пору в тебе живёт? – опасливо прикладывала ладошки к его животу под тельняшкой, пытаясь почувствовать, как устрица бьётся в надежде вырваться на свободу. А ещё прижималась ухом, надеясь всерьёз расслышать её писк.

– Ну и фантазёр же ты, Арно! – смеялась Молли.

Боже, как же давно это было! Нет ни отца, ни няньки, и я уже прекрасно знаю, что ни устрицы, ни рыбы, ни другие морские гады не пищат. Но как бы мне хотелось вернуть назад то время, хотя бы на несколько минут. Когда маленькая девочка Индри, росшая в любви и заботе, окружённая хоть и редкой, но настоящей отцовской лаской и вниманием, снова сидит на коленях доброго папы, казавшегося тогда самым большим и самым красивым мужчиной в мире, и наивно верит его весёлым байкам…

А я приноровилась здесь готовить устриц и других моллюсков по-своему. Просто кладу раковины на горячие угли, и тогда живности, скрывающейся в них, ничего не остаётся, как выползти наружу. И здесь, охваченные ещё большим жаром, они запекаются, покрываясь хрустящей корочкой, и становятся деликатесом моего изобретения. В таком виде я тоже сдабриваю их соком цитруса, представляя себя дамой из богатого дома. Такой богатой, что могу позволить роскошь: кормить ими даже свою собаку. Молли тоже нравятся моллюски, но сок цитруса она не одобряет…

Набрав целую котомку рыбы, возвращаюсь к пещере, раковины запасливо сложив поодаль от кромки воды и укрыв большими листьями от солнечных лучей, планирую сохранить на завтра, погрузив в воду. Правда, для этого мне надо раскопать ямку поглубже, но пока они могут полежать и так, не сбегут.

Мы возвращаемся, Молли то и дело забегает вперёд и молча, но невероятно красноречиво вопрошает,

– Мы опять станем кормить того бездельника, что развалился близ нашего дома? Может, всё-таки избавимся от него? Теперь, когда он не умер, пускай сам ищет себе пропитание и строит дом. А то, ишь, как хорошо устроился на всём готовом!

– Но он же ещё очень слаб, дорогая, – оправдываюсь, – не будь такой жадиной и злюкой, тебе совсем не идёт! – она смешно морщит морду, трясёт головой и фыркает, будто бы ей в нос попала цветочная пыльца, но я-то уверена, шакалица смеётся…

…Братец, кажется, заснул. Ну и пускай спит, это ему полезно. А вот угли моего бережно хранимого костра почти потухли. Я никогда себе не позволяю такой безалаберности. Обычно несколько раз за день и даже ночью поднимаюсь ото сна и раздуваю их, подкармливая огонь заранее приготовленными подсушенными ветками. Небольшой запас спичек только на самый крайний случай. Особенно в сезон муссонных дождей этих случаев наступает несколько. Хотя в такие времена я храню угли в специальной чаше гигантского кокосового ореха, но из-за высокой влажности и ветреной погоды, они умудряются то и дело затухать.

А тут немыслимое расточительство! И это при полном штиле и безветрии! Из-за хлопот вокруг Санди я совсем позабыла о своём самом главном деле! Бросаю котомку с рыбой в сторону и, упав на колени, ворошу костёр прямо голыми руками, ведь он практически остыл. Молли, как немой укор, усаживается рядом и когда вскидываю на неё глаза, читаю,

– А я тебе говорила! Предупреждала: давай выбросим морю обратно этот подарок! Лучше бы гигантского осьминога подарило или выкинуло тунца на берег, а по кой чёрт нам этот геморрой, я в душе не понимаю!

– Да я и сама не знаю, Молли! – вскидываюсь, – но вот сердцем чувствую, по-другому бы не смогла! – собака лишь тяжело вздыхает и, уложив свою разумную морду на передние лапы, жалостливо глядит, как я мучаюсь над потухшими углями.

Глава 17.

Вконец измаявшись, но так и не раздув ни единой искры, отправляюсь в свой тайник в пещерке. Не то чтобы мне было от кого прятать спички, но там на случай шторма или непогоды самое сухое место.

Вынимаю банку, в которой так и храню коробок, и несу его к костру. Складываю шалашиком сухие палочки, внутрь высохшую траву, сверху веточки потолще, сгребаю кругом барьер из угольков и чиркаю спичкой. Эх, черкаш с одной стороны истёрся, но пока ещё вторая не тронута. Прикрыв ладонью маленький огонёк, а права на ошибку, то есть чтобы он потух, у меня нет, очень бережно подношу её к шалашику и подсовываю вовнутрь. Костёр занимается.

– Уфф! – только сейчас выдыхаю, облегчённо вытирая, выступивший от напряжения пот со лба. Даже не заметила, что затаила дыхание, пока несла спичку.

– Ты так расстраиваешься из-за пустяка, Индри, как будто в этом вся жизнь, – слышу насмешку.

А я была уверена, что братец спит, но видно ему и вправду полегчало. И мне становится обидно, что я тут трясусь с ним, как со списанной торбой, а в благодарность он же ещё и насмехается. Но в этом весь Санди: самоуверенный, нагловатый мачо. Он никуда не испарился из этого человека по волшебству, а лишь ненадолго заткнулся и умолк, когда дела казались совсем плохи.

Ну что ж, мой дорогой родственничек, холодная льдинка Индри тогда тоже вернётся,

– А я смотрю, кто-то помирать отдумал? – подпираю картинно щёку кулаком, – не иначе, "полегчало нашей бабке? Стала реже дышать!" – эта присказка всем известна в посёлке и принадлежит знахарю Мигуэлю. Он всегда её употребляет, когда видит, что больному лучше, а тот продолжает мнить себя немощным, или, когда и вовсе симулирует.

– Я не подумал про костёр, прости! – тут же оправдывается, уткнувшись носом в траву, потом вновь приподнимает голову, – не знал, что это важно, – надо же быть таким беззаботным!

– Говоришь не важно? – интересуюсь вкрадчиво, – а ты попробуй высечь огонь из камня или может, трут от солнышка поджечь! Сумеешь? – он собирается с ответом, но вдруг начинает хохотать. Тут же охает, когда смех сотрясает мышцы спины, опускает голову вниз, стонет, потом опять приподнимает и опять еле сдерживаясь, улыбается. В общем одновременно все эмоции: смех сквозь слёзы.

– Я спросила, что-то смешное? Глупость сморозила? – уже злюсь всерьёз. А у Санди аж слезинки собрались в уголках глаз,

– Индри, сестрица, тебе бы надо умыться, а то напоминаешь трубочиста! – взглядываю на свои руки, перепачканные сажей от костра, который я так сильно пыталась спасти, а потом позабыла о том, что копалась в углях.

Прыскаю в ответ. Представляю до чего ж я сейчас неотразима. Хорошо, что есть запас воды. Сначала оттираю руки песком, потом листьями, и только тогда омываю водой, а потом умываюсь. Зеркала нет, так что спрашиваю Санди,

– Ну, что? Всё чисто? – а он вроде как, даже любуется,

– А, ты – красотка, сестричка! – наверное, краснею. Потому что не знаю, приятно мне или неловко, а вдруг, это всего лишь шутка? Алессандро – он такой… шутник.

– Это насмешка? – уточняю на всякий случай, убирая спички, пока не потерялись в песке.

– Это факт! – он по-прежнему лежит на животе, но устроился на сложенных полочкой руках, и может из такого положения созерцать окружающий мир. Вот и созерцает. И его искренняя улыбка подтверждает сказанное. Мне не верится, но уши услышали, мозг принял, а сердце заколотилось от радости. Только бы не разулыбаться, не засмеяться в ответ!

Ну я и дура! Конечно, красавица, когда кругом море, а мы на необитаемом острове. Больно и горестно, оттого, что только таким способом я получаю комплимент от мужчины. Скоро он меня этак вообще будет считать идеальной. На безрыбье и рак – рыба!

– Как твоя рана? – перевожу разговор. Не нужны мне его льстивые признания. Я же прекрасно знаю, что Санди – бабник, каких мало, а может, он вообще, один такой в своём роде: самый ярый и неугомонный, ему бросить пару ласковых слов любой дурнушке, что кошку погладить.

– Если не шевелиться, то почти не болит, и такое чувство, что её стягивает. Это нормально?

– Я посмотрю попозже, – обещаю, – ты придвинешься к костру и будет видно. А сейчас, пока солнце не утонуло в море, мне надо ещё успеть сохранить раковины! – кричу уже на ходу, и убегаю на пляж. Могла бы, конечно, немного подзадержаться, но надо унять дурное сердце. Пусть оно успокоится и отрезвеет, никакая я не красавица, и Санди в меня не влюблён…

Когда возвращаюсь на берег, кусты, граничащие с пляжем, уже отбрасывают длинные тёмные тени. Ещё немного, и всё окутает сумрак. Ничего не успеваю. Странное, забытое ощущение. Дни на острове всегда шли размеренно, приучая к созерцательности и покою. Много ли надо одной не очень спросливой девушке, ну и ещё собаке, разумеется. Но ведь жила же Молли без меня и не умирала, значит, и не помрёт, если что, добудет себе пропитание.

А теперь верчусь ужом на сковородке, а возмутитель моего спокойствия красиво возлежит на ароматных, свежесорванных травах возле костра и в ус не дует.

Я злюсь на себя и негодую на Санди, но понимаю, что по-другому невозможно.

В поисках решения, как сохранить мои деликатесы до завтра, натыкаюсь на неглубокую заводь. Если её перегородить запрудой, то раковины спокойно пролежат в морской воде несколько дней, лишь бы эту кладовую не накрыло шальной волной, иначе моей конструкции придёт конец, и поминай как звали ужин устрицами при свечах. Жаль нет у меня чана с крышкой, как у ныряльщиков в посёлке.

Но иной идеи не приходит, и я усиленно натаскиваю палок и веток из кустов, устраивая запруду, а потом раскапываю поглубже эту самую лужицу и перетаскиваю в неё моё добро. Наказав морским гадам, сидеть смирно, убегаю к своему жилищу уже почти в темноте.

Смешней всего, что моя практичная и лишённая каких бы то ни было иллюзий в отношении мужиков, подруга, на этот раз не побежала меня сопровождать. Ну как же? Кто же останется охранять улов от коварного проглота и неблагодарного бездельника, что разлёгся сейчас возле костра?

Молли в этот час обычно уже отужинав, устраивается на ночлег, а нынче всё не по расписанию. И, кто виноват? Так и вижу её молчаливое праведное негодование…

Глава 18.

– Индри, ты куда пропала? Мы уж заждались! – вот ещё один критик на мою голову, только вернулась, отдышаться не успела!

– А, я что теперь, «слуга двух господ»? – надо как-то задвигать эти претензии, хорошо хоть собака не выражается, – взял бы да запёк рыбу, я уж молчу, почистил, просто разложил на углях или на листьях над ними, – ясно, конечно, что нереально ему. Давно ли в себя пришёл. Хоть повеселел и дело глаголит, и тому рада.

– Прости, сестрица, скоро начну помогать, дай ещё денёк отлежаться, – жалобно так, а уж глазки состроил. Я даже в темноте вижу, что смеётся. Иначе не играли бы в этих тёмных зрачках бликами всполохи костра так, будто этот огонь – не отражение, а порожден ими.

Стараюсь не смотреть, а то ещё заворожит, заманит своими чарами, как всех девчонок и женщин нашего посёлка, я ведь и так уже колеблюсь. Лучше уж подброшу дровишек в огонь да займусь ужином.

Рыбы у нас сегодня вдоволь на всех. Даже Молли заметно подобрела, расправившись с двумя крупными тушками, которые я подала ей первой, насытилась и ушла спать, не дожидаясь меня.

Инвалиду пришлось блюдо подносить к носу, а вместо «спасибо» получить в ответ,

– Я что, собака, что ли? – нормальная благодарность!

– С чего ты так решил?

– Так я же не могу без рук есть! – как будто я могу!

– Ешь руками, они вроде бы целы, – не понимаю, чем недоволен.

– Как? Я же лежу! – ох, ты, Боже мой,

– Хуже дитя малого! – ворчу, но подсаживаюсь поближе и принимаюсь разбирать горячую рыбину, отделяя от костей, и подкладываю Санди в рот. А он, как голодный птенец, исправно его открывает. Мне смешно от этой ассоциации, уже хочу прыснуть и назвать его кукушонком, но тут он прихватывает губами вместе с рыбой мои пальцы. Так мягко, так нежно и тепло, что замираю от новизны ощущений, и уже ни капли не смеюсь.

Как он это делает? Вроде бы ничего особенного, скорее всего, случайность, а меня обожгло! Нет, не горячо и не больно, а как-то по-иному. Словно от прикосновения его губ пробежала невидимая волна, защекотавшая пальцы, потом ладонь, увившая браслетом запястье, стрельнувшая вверх по руке и попавшая в грудь и живот, разбудившая тревожный радостный трепет, именуемый бабочками, а я бы сказала, мотыльками, потому что мотыльки нежнее, невесомее, светлее…

Мой сводный явно владеет каким-то тайным умением, иначе, откуда вот эта магия? Почему достаточно его заинтересованного взгляда, улыбки, слова, что любая девчонка, которой они адресованы, сразу готова свалиться к его ногам. Неола не в счёт, всё-таки сестра, ей на брата вообще пофиг. Она, словно никогда не замечала его красоты, да и как, замечать-то, если от своего рождения видит каждый божий день. У меня на все эти штучки за много лет тоже устойчивость выработалась, по крайней мере, по любому поводу к его ногам не валюсь, и от всякой ерунды ноги не подкашиваются. Когда братец волок меня в свою опочивальню, вообще, ничего не подкосилось. Наоборот, захотелось его прибить. Но странное дело, зла не держу, болван и есть болван.

А вот это нечаянное касание губами ошеломило. Оно показалось таким интимным, доверчивым, таким трогательным, что я, от нахлынувшей бури чувств, чуть не расплакалась. Что со мной творится? Так захотелось, чтобы это длилось вечно, чтобы мягкие тёплые губы Санди ласкали и согревали мои, вдруг ставшие невероятно чувствительными, пальцы, что… одёрнула руку. Наваждение какое-то!

Видимо, получилось слишком резко, так что парень поднял на меня удивлённый взгляд,

– Прикусил? – он даже не понял, не отличил, где я, а где рыба, – извини, сестрёнка, нечаянно, – сестрёнка, вот и отрезвил. Проехали…

– Нет, не прикусил, всё нормально, просто… просто испугалась, что прикусишь, – выкручиваюсь на ходу, – ещё хочешь? – и жду, что скажет, замерла. Я бы скормила ему весь ужин, только бы снова почувствовать нежность его мягких губ.

– Хочу, покорми, пожалуйста, – я счастлива, даже забыла, что сама не ела, – я буду очень осторожен и нежен. Из твоих рук эта рыба – деликатес.

– Льстец, – смеюсь, снова разбираю мякоть от косточек, темно уже, чувствую, что щёки залило румянцем до самых ушей, но хоть не видно. Только блики костра освещают трапезу, мне достаточно, чтобы не промахнуться мимо его рта, – деликатес у нас будет завтра: моллюски.

– Я, вообще-то, гадов не очень уважаю, но вот так, из твоих рук, съел бы что угодно, – потом его осеняет, – Индри, ты сама голодная с утра, давай себя не забывай. Можешь по очереди себе – мне, – хотела было сказать, что не хочу, но перспектива есть вместе, кажется такой заманчивой, когда сначала Санди будет касаться губами моих пальцев, за ним я, а потом наоборот. Чем-то это действо напоминает поцелуй, и даже не из-за того, что голодна, соглашаюсь.

Мы неспешно едим, обмениваемся ничего не значащими репликами и шутками, а я незаметно делаю так, чтобы губы Санди касались меня почаще. Проверяю реакцию своего тела, она не меняется, откликаясь внутренней дрожью на каждое слабое касание. Мне удаётся её скрывать, но сама-то понимаю, что будоражит он меня невероятно. Я, прямо-таки, замираю и не дышу, жду: вот он сейчас приоткроет рот, я поднесу кусочек, и он мягко возьмёт его, поймав кончики моих пальцев горячим ртом, а потом неохотно отпустит, и тогда я сделаю вдох.

Чтобы не выдать заинтересованности, и у парня не возникло подозрений, отвлекаю разговором,

– Санди, расскажи про наш посёлок. Что там нового? Что произошло за последний год? – он призадумывается ненадолго, и, почему-то вздохнув тяжко-тяжко, начинает,

– Неола ушла от жирдяя Джорди, хотела вернуться к нам, но мама сказала, что нечего мужней жене делать в родительском доме, разве что заглянуть в гости на огонёк, а ночевать ни-ни, только в супружеской постели.

– Фу! – как представила голого Джорди, чуть не стошнило, – не надо было замуж за него идти! – я сразу знала, что сестрица не обретёт счастья с безмозглым куском сала, и деньги не помогут, – и куда ж она пошла, бедняжка?

– Сказала: топиться! Индри со свету сжила матушка и меня видно тоже решила! – я уже хочу разреветься, представив, как наша веселушка-хохотушка румяная чернобровая Ола заходит в воду, рыдает или, наоборот, закаменев и сжавшись, молча ступает в глубину и идёт всё дальше и дальше, пока море не забирает её целиком, смыкая тёмные воды над кудрявой головушкой, но Санди успокаивает, – не волнуйся, не успела, Антонио забрал её к себе. Помнишь, того парня-рыбака из бедной семьи?

– Конечно, помню, Ола сразу хотела с ним быть, да Клара не позволила.

– А тут уж никто не спросил. По посёлку слухи поползли, разговоры, но все же знали, что свадьба с Джорди только из-за денег. Так что вскоре, остались разве что, шуточки в адрес кабатчикова сына, что нечем ему видно было удержать резвую молодую кобылку, и стреноженная сбежала, даже богатство не помогло.

– А, что же Джорди?

– На то и кабацкий сын, – посмеивается, – пьёт. А Неола больше к нам ни ногой.

– В общем, отцовский дом тебе полностью достался? – на слове отцовский, сжимается сердце, и в горле встаёт комок, но понимая, что без папы он мне чужой, отпускает. И возникает резонный вопрос, – так какого чёрта тебя понесло сюда? Ты завидный жених с хорошим приданым, чего, дома-то не сиделось? – я, конечно, довольна, что он сейчас здесь, но не за мной же приплыл? Себе-то врать смысла никакого.

– Там мать хозяйка, и если честно, я думаю, одиночество её ненадолго, найдёт себе новую партию. Это она завидная невеста с большим хорошим домом, – Санди не осуждает Клару, и нет сожаления в его голосе, что покинул родные места. Что ж такого приключилось? Не похоже, что всё было гладко в его жизни в последний год. И меня осеняет,

– Слушай, братец, а не сбежал ли ты от мести какого-нибудь очень рогатого муженька? Или за тобой гналось целое стадо оленей, чтобы забодать?

– Нет! – пресекает резко, – всё, я наелся! – и укладывается головой на сложенные руки, демонстративно отвернувшись, – чувствую, чем-то обидела. Ну и пускай обижается, раз правды не говорит…

Глава 19.

Доев остатки рыбы и запив водой из кокосовой чаши, мою руки из другой и уже собираюсь ко сну. Но вспоминаю, что мне ещё, кое-кому обиженному надо лечить спину,

– Санди, можно рану проверю? – спрашиваю, как будто это надо мне.

– Можно, – ворчит, – я тоже пить хочу!

– А, чего молчим? – подаю ему, – только это не рыба, лакать будешь?

– Не смешно! – фыркает, и чуть приподнявшись, пытается напиться.

– Давай уж напою, горюшко, – ворчу ласково, да и как же не ласково, когда сил нет, как приятно заботиться о нём – неумёхе. Он приподнимается немного, а я одной рукой придерживаю половинку кокоса, нагибая по мере убывания воды, а другой его голову.

Потом снимаю с его спины иссохший лист алоэ. Даже удивительно, с утра был жирным и сочным, а теперь превратился в тоненькую, увядшую тряпочку, держащуюся на одних прожилках, и местами даже присох к ране. Она выглядит неплохо, насколько возможно разглядеть в неверных отблесках костра. Края спокойны, кожа вокруг выровнялась и не пышет жаром, даже слегка стянулась,

– Отличный результат, братец, думаю, завтра будет ещё лучше, а сейчас я приложу свежий листок, – так же обрабатываю его, как и предыдущий, и покрываю сырой мякотью уже смелее прямо края разверзшегося зева. Санди терпит, лишь немного кряхтит, стараясь не стонать, и сжимает кулаки. Опять всё ему разбередила. И сама перепачкалась. Снова надо руки мыть, сок алоэ безумно горек и ужасно липкий.

Обмыв ладони, иду жалеть. Лежит ничком и дышит тяжело, представляю, как у него снова всё разболелось, да ещё и сок в рану попал. Чтобы утешить, мягко и медленно провожу кончиками пальцев вдоль позвоночника до поясницы, – потерпи, уже закончила, сейчас боль утихнет, – и убираю руку, вдруг неприятно ему, или от любого касания больней становится. А он просит,

– Оставь так, пока держишь, совсем не болит.

– Врёшь ты всё, хитрец, – смеюсь, но возвращаюсь и нежно поглаживаю плечи и спину, аккуратно обходя рану.

– Не вру, ты меня лечишь собой, Индри! – искренне, с какой-то даже хрипотцой в голосе, как будто голос от волнения немного надтреснулся. И я ему верю. Мне и самой волнительно касаться его бархатистой кожи. Она нежная, тёплая, мягкая, жаждет моей ласки, а я жажду ею поделиться именно с Санди.

В моей жизни не было ни одного мужчины, кроме отца. Но ведь это совсем не то. Зная, что, прямо скажем, не удалась внешностью, я никогда не позволяла себе даже подумать всерьёз, что со мной произойдёт что-то подобное. Особенно, на необитаемом острове.

Я здесь перестала мечтать на сон грядущий, что когда-нибудь у меня появится кто-то. Грёзы – не то, они сознательный уход от реальности, как и любовные романы. Зачитанный до дыр трактат, не пригодился ни разу ни для кого. Я уж не говорю, что для этого завидного красавчика, от которого исходит такая аура мужской энергии, что даже простое целомудренное поглаживание раненой спины, вызывает в теле странные чувственные волны, будит моих спящих до сихпор, мотыльков.

Санди, окончательно расслабившись, прямо подставляется под руку, ему уже почти не больно, но видимо, приятно.

А костру тоже необходимо моё внимание, дрова совсем прогорели, и надо подкинуть пламени новой пищи, как же некстати, но огонь важнее всего,

– Всё, больной, хорошего помаленьку, пора, – с трудом отрываюсь от своего занятия, мне оно тоже пришлось по душе…

– Индри, может быть, не пойдёшь сегодня в пещеру? – спрашивает, пока я подкладываю в огонь сухих веток, – здесь столько травы, как на двуспальное ложе. Почему бы тебе не остаться со мной?

– Ещё чего? – хитрый лис. Понимаю, конечно, что ничего он мне не сделает в таком состоянии, да я, если что, и Молли кликну.

Но, если честно, с удовольствием бы осталась. Интересно, как это – спать вместе? Я не о ночи любви. Просто хочется понять, почувствовать рядом мужчину, как он дышит во сне, возможно, прижимается случайно, и от касания становится тепло и спокойно, кладёт руку на меня или обнимает. Наверное, это чертовски приятно!

Но, всё-таки, должен этот неуёмный ловелас понимать, что его уловки видны насквозь.

– Не уходи. Побудь хотя бы немного, можешь даже со мной не разговаривать, просто полежи рядом, – ну и, как тут откажешь? Тем более, самой не уйти. Закончив с костром, соглашаюсь,

– Полежу совсем недолго и пойду к себе, а то Молли обидится, – укладываюсь на спину, хоть и около, но даже не касаясь Санди.

– Что ты видишь? – спрашивает.

– Звёзды. Они здесь совсем близко и повсюду рассыпаны бриллиантами по чёрному бархату, собирай, не хочу.

– Расскажи мне про них. Пожалуйста! – «можешь не разговаривать», называется! Да я сама с удовольствием! Целый год моим слушателем была только Молли! Причём, именно слушателем, а не собеседником, хотя у неё точно есть талант передавать мысли без слов.

– Никогда не интересовалась небом, а ведь папа не раз говорил, что ориентируясь только по звёздным небесным картам, можно проложить маршрут судну и не бояться, что собьёшься с курса. И сейчас прямо над нами, созвездия, которых я не знаю, но если долго вглядываться и верить, что огоньки не случайно разбросаны, то можно увидеть фигуры людей и животных.

– Расскажи про людей. Кого ты видишь над собой?

– Мне кажется, – присматриваюсь к бриллиантовым россыпям, стараясь мысленно провести линии между ближайшими светящимися точками, – девушку. Стройную девушку… да, да! У неё длинные волосы, длинные ноги, а руки она простирает вперёд.

– А, что впереди? – спрашивает братец. И я переключаюсь на следующую группу звёзд. Внимательно всматриваюсь, сама себе не веря, потому что,

– Там мужчина, или парень, но точно, не женщина! Слишком широкие плечи и узкий таз, да и ростом выше девушки.

– Что он делает?

– Он стремится навстречу. Лицо повёрнуто к ней, ноги будто бы бегут, а руки распахнуты для объятий! – удивительно, почему раньше я никогда не замечала этой картины, и сколько ни силюсь теперь перестать её видеть, придумать новые линии между огоньками, связать ими другие силуэты и образы, не получается. Оправдываюсь, – когда сможешь лежать на спине, как я, сам всё это разглядишь, не вру.