Космоветеринар Генри и дело запрещённой игуаны

Я фыркнул.

– Привязка – это ещё не брак.

– В вашем случае, к сожалению, почти. Оно привязано к вам. Это значит, что изменило базовый уровень доверия: теперь его эмоциональная реакция наиболее точна именно по отношению к вам и вашим контактам.

– То есть вы хотите сказать, что где бы я ни появился, вокруг меня теперь маркер правды, который светится, если кто-то врёт?

– Примерно так.

– Очаровательно, – сказал я. – Я всегда мечтал об этом, особенно при выборе будущей невесты. Можно я с ним буду ходить на свидания?

Лукс не смеялся, но сделал вид, что оценил:

– Мы забрали вас не только из-за животного.

– Ну, конечно. Я ещё и обаятельный.

– Вы… удобный, – поправил он. – У вас нет серьёзных связей, кроме пары долгов, нет политического веса, нет семейного клана за спиной, готового устроить скандал.

– Спасибо. Вы так много сделали для моей самооценки.

– И, – продолжил он, игнорируя, – у вас репутация: вы – ветеринар, который не задаёт лишних вопросов, если ему платят вовремя. Родители, высокие ожидания, разрыв с семьёй, мелкие контрабандные перевозки по просьбе знакомых – всё это рисует очень удобный профиль.

– Профиль чего?

– Курьера.

Я усмехнулся.

– Я подозревал, что моя жизнь выродилась во что-то подобное, но приятно услышать это официально.

– Нам нужен человек, через которого можно пропустить часть биологического потока, не привлекая лишнего внимания, – Лукс говорил всё так же спокойно. – Декларации, сертификаты, проверки – всё это красиво на бумаге. Но реальность такая: нужны люди вроде вас. Те, кто привык жить на стыке закона и практики.

– Это вы, кажется, объясняли сейчас, почему не наняли выпускника академии в белом халате.

– Выпускники академий слишком уверены в собственной неприкасаемости. Они ломаются, когда что-то идёт не по их иллюзорным правилам. Вы – нет.

– Я просто устал.

– Это тоже форма устойчивости.

Мы замолчали. Я пытался решить, что больше всего бесит сейчас: то, что меня использовали, то, что меня похитили, или то, что они, черт бы их побрал, правы насчёт профиля. Я действительно был идеальной серой мышью для чужих схем.

Корабль слегка вибрировал, уходя дальше от Фаргола. Окна были закрыты, видимая реальность отсутствовала. Только мы, стулья, ящер и ощущение, что сверху, куда-то выше нас, кто-то двигает фигуры по доске.

– Итак, – сказал я, когда тишина стала слишком густой. – Ваш план, если его перевести на человеческий язык: вы берёте меня, берёте животное, используете связку «ветеринар + биосыворотка», чтобы проверять кого-то на правдивость, а потом…

– А потом, возможно, мы вас отпустим, – сказал Лукс. – Если вы будете полезны и живы.

– Мне нравится это «возможно». Такое честное.

– Это лучше, чем «точно нет», согласитесь.

Я посмотрел на игуану. Та, будто почувствовав, подняла голову и снова сменила цвет свечения, теперь на странный золотистый. Как будто говорила: «Смотри, как интересно, во что ты вляпался». Теперь я мысленно называл это животное не ящером, а игуаной.

– Скажи честно, – обратился я к нему. – Кто из нас двоих здесь более глупый?

Игуана моргнула медленно, словно решая, и вспыхнула лёгким оттенком сочувствия.

– Даже животные понимают, – сказал я тихо. – Прекрасно.

Лукс перевёл взгляд с меня на люм-игуану.

– Она действительно реагирует на вас, – задумчиво произнёс он. – Это… даже лучше, чем я рассчитывал.

– Рад за ваш отдел, где бы он ни значился в отчётах.

– Это не отдел, – сказал Лукс. – Это консорциум.

Слово повисло в воздухе, как запах дорогого яда. Я слышал о таком только в даркнете. Консорциум «Чёрная Комета» – структура, которая официально не существовала, но фактически держала за горло половину приграничных секторов. Не только преступный синдикат. Что-то среднее между банком, мафией и теневым парламентом. У них были свои корабли, свои люди в госструктурах, свои правила.

Теперь стало ясно, почему охрана на космодроме предпочла сделать вид, что меня официально перевели и не связываться.

– Прекрасно, – сказал я. – Меня украла мифология.

– Не украла, – поправил Лукс. – Просто пригласила на работу. Пока что – без права отказа.

Я усмехнулся.

– А можно было просто прислать предложение.

– С вашим именем нам бы всё равно пришлось вас забирать лично, – спокойно ответил он. – Вдруг вы бы попытались спрятаться в каком-нибудь укромном ангаре с котятами.

Я хотел сказать, что котята – единственное безопасное окружение во вселенной, но промолчал. В этой игре любые признания могли стать оружием против меня.

Корабль пошёл на снижение. Это чувствуется, даже если не смотришь в иллюминаторы: тяжесть в желудке, лёгкое смещение баланса. Значит, где бы ни находилась база «Чёрной Кометы», мы туда приближались.

Я вздохнул.

– Ладно, Лукс. Раз уж вы так любите честность, давайте честно. Вы уверены, что забрали правильного человека? Я ветеринар. У меня диплом, сертификаты, куча долгов и очень ограниченный интерес к политическим играм. Всё, что я умею, – спасать животных и время от времени закрывать глаза на пару лишних лап, хвостов или ушей в моем багаже.

– Именно, Генри, – мягко сказал он. – Никто не подозревает ветеринара. Все подозревают политиков, военных, дипломатов, офицеров. Ветеринар – это тот, к кому приходят ночами, плача над умирающим питомцем. Человек, который видит больше, чем должен, но никому об этом не рассказывает. Это… ценное качество.

– Это называется профессиональная этика.

– Это называется умение держать рот на замке. У нас это ценится.

Он наклонился вперёд.

– К тому же, кто-то уже выбрал вас.

Я понял, кого он имеет в виду ещё до того, как он перевёл взгляд на игуану.

– Прекратите романтизировать привязку, – сказал я. – Это временно. Она могла привязаться к любому, кто держал её достаточно долго.

– Но привязалась к вам, – мягко заметил Лукс. – А это уже статистически любопытно.

– Статистика – плохой друг, когда тебе грозит контрабандная статья.

– У вас не будет контрабандной статьи, если вы будете с нами, – сказал он. – У вас будет работа.

– На кого? На миф?

– На тех, кто между мифами и законами делает реальные дела.

Корабль дрогнул, началась посадка. Фиксаторы на моих запястьях щёлкнули, освобождая руки. Лукс поднялся первым.

– Пойдёмте, Генри. Вас ждет знакомство с работодателями.

– А у меня есть выбор?

– Всегда, – сказал он. – Просто иногда один из вариантов – гораздо хуже.

Я сжал плечи, ощущая, как мир снова чуть сдвигается. Ещё утром я лечил вздутого кролика и спорил с идиотом в дорогом костюме. Теперь выходил из корабля на базу полумифической мафии, будучи временным опекуном ходячей сыворотки правды.

Если бы не моё полное имя, я бы решил, что это не про меня. Но, видимо, Вселенная решила: человек, которого зовут Генриэтто-Леонардиус Маркус Эльвертон фон Тиррелиан-Четвёртый, по определению не имеет права на скучную жизнь.

ГЛАВА 4, где Генри становится детективом против своей воли, узнаёт, что люди исчезают не только по собственному желанию, и впервые понимает: всё здесь не просто так

Станция, на которую меня привезли, выглядела как место, где мечты умирают тихо, без свидетелей и без шанса на апелляцию. Узкие коридоры, стены цвета «пыль забвения», свет под потолком – ровный, без теней, без надежды. В таких местах оттенки человечности стираются до функциональности. Люди не живут здесь; они выполняют задачи.

Меня провели на уровень ниже – туда, где воздух становился чуть холоднее, а голоса – тише. Игуана, сидевшая в переноске, не светилась. Это было хуже всего. До этого она выражала эмоции, а теперь будто выключила весь спектр чувств, как человек, понявший, что оказался в плохом месте, и лучше притвориться мебелью.

Мы вошли в помещение, напоминающее офис для допросов, только более стильное и с куда более дорогими креслами. За столом сидела женщина. Глаза спокойные, как лёд. Улыбка отсутствовала по умолчанию.

– Садитесь, Генри, – сказала она.

Если Лукс был мягкой стеной, то она – лезвие, заточенное до остроты скальпеля. Строгая осанка, ровная линия плеч, взгляд, который мог выравнивать бетон.

– А вы кто? – спросил я, усаживаясь. – Ваш стиль управления напоминает школьную директрису, которая точно знает, кто разбил окно, но хочет, чтобы виновный сам признался ради воспитательного эффекта.

– Называйте меня Аральда, – ответила она. – Формальностей не нужно. Ваша ситуация уже достаточно неприятна.

Я открыл рот, чтобы ответить. И в этот момент раздался звонок. Очень громкий. Очень жизнерадостный. Очень не в тему.

На экране высветилось: «Мама» и всего один смайл – клавиши пианино, что, учитывая контекст, звучало как угроза. Я рефлекторно нажал «сбросить».

Телефон тут же перезвонил. Аральда приподняла бровь.

– Хотите ответить? – спросила она холодно.

– Нет, – прошипел я.

Третий звонок. И надпись: «ЛЕ-О-НАР-ДИК! ВОЗЬМИ ТРУБКУ. Я чувствую, что ты с женщиной».

Я закрыл глаза. Аральда откинулась в кресле. И впервые за всё время выглядела… заинтригованной.

– Думаю, – сказала она ровно, – вам лучше ответить.

– Это плохая идея.

– Ваши другие идеи за последние 24 часа принесли мало пользы. Давайте попробуем мою.

Я тяжело выдохнул и включил связь.

– Алло, мама.

– ЛЕОНАРДИК. – Голос был таким, что я физически почувствовал, как где-то в галактике напряглись квантовые струны. – Кто эта женщина?

– Какая женщина? – машинально спросил я.

– Я слышала голос! Холодный. Надменный. Без вибрато! Скажи мне прямо сейчас: ты обязан объясниться!

Аральда смотрела на меня как на редкую форму клопа.

– Мама, – медленно сказал я, – это… следователь. По делу.

– Следователь? Женщина?

– Да.

– Леонардик… – тон упал до трагического шёпота, – только не говори мне, что ты решил жениться на следовательнице. Без слуха. И без чувства ритма.

– Мама, я никого не…

– Я НЕ ПОЗВОЛЮ ТЕБЕ РАСТРАТИТЬ СВОЮ ГЕНЕТИКУ НА ЖЕНЩИНУ, КОТОРАЯ НЕ ЗНАЕТ, НА КАКОЙ ДОЛЕ ДЫШАТ В АДАЖИО!

Аральда тихо кашлянула. Клянусь, это был почти смех.

– Мама, – устало сказал я, – пожалуйста, перестань подбирать мне будущую невесту, пока меня официально допрашивают.

– ДОПРАШИВАЮТ?

– Да.

– Эта… женщина допрашивает МОЕГО СЫНА?

– Да.

– Какая наглость. Она хотя бы извинилась?

– Нет, – вмешалась Аральда неожиданно спокойно, – я не считаю необходимым извиняться за выполнение своей работы. Но если это поможет – ваш сын пока не приговаривается ни к свадьбе, ни к казни.

Пауза. Потом – вздох, полный трагизма и осуждения.

– У неё красивый голос, – признала мама. – Но я всё равно найду тебе сопрано получше.

И вызов оборвался. Я медленно положил устройство на стол, потому что просто бросить трубку значило бы, что мама победила. Аральда смотрела на меня с новым выражением: смесью профессионального интереса и искреннего сочувствия.

– Мне даже жаль, что это не вошло в материалы дела, – сказала она. – Это многое объясняет.

– Спасибо, – сказал я. – Обычно люди после такого звонка либо молчат, либо плачут.

– Уверена, – ответила она. – Но продолжим.

– Прекрасно. Моя жизнь наконец вышла на стабильный уровень кошмара.

Аральда чуть склонила голову – не то задумчиво, не то, как хищник, который выбирает точку укуса.

– Сегодня утром на Фарголе пропал человек. Грузчик. Работал на биолиниях. Его знают по кличке «Рыжий».

Вот оно. Внутри всё сжалось – будто кто-то ткнул тонким хирургическим инструментом в нерв, который я пытался игнорировать.

– Рыжий, то есть Жакс? – уточнил я. – Да, он должен был мне… кое-что передать. Скорее всего, он просто решил сменить планету, прежде чем его найдут налоговые службы или бывшие пассии.

– Нет, – спокойно сказала Аральда. – Его след оборвался. Не просто исчез. Он был стёрт. Цифровые следы, доступы, биометрия, маршруты. Ничего. Так не пропадают люди случайно.

Я молчал. Потому что, если бы говорил, выглядел бы как идиот. А это последнее оружие, которое у меня осталось: выглядеть глупым ровно тогда, когда это выгодно.

Она продолжила:

– За три дня до исчезновения он начал проводить через космопорт грузы без регистраций. Несколько объектов неизвестного биостатуса прошли через те же каналы, что и это животное.

Я посмотрел на игуану. Та моргнул. Цвета всё ещё не было. Она знал. Или чувствовала.

– И вы решили, что я причастен? – спросил я.

– Официально – вы фигурант. Неофициально – вы наша единственная нить.

– Прекрасно, – сказал я, откинувшись в кресле. – Ветеринар, контрабандист поневоле, теперь ещё и детектив. Осталось добавить «спаситель галактики», и мои родители, наконец, будут хоть чем-то довольны.

Аральда смотрела на меня так, будто выбирала, сколько именно правды стоит мне сказать:

– Мы не просто так вас взяли. Это не совпадение. Жакс упоминал вас. И не один раз.

– Что он говорил?

– «Генри меня не сдаст».

Я замолчал. Потому что впервые за последние часы почувствовал удар под рёбра – не физический, а тот самый, что оставляет на душе синяк.

– И? – спросил я медленно.

– Он также говорил: «Если меня убьют, Генри догадается, где искать».

– Великолепно, – пробормотал я. – Он переоценивал меня. Я едва справляюсь с бумажной работой и взрывающимися кроликами.

– Он считал вас умным, – сказала Аральда.

– Он ошибался.

– Нет. Он считал вас осторожным. Это другое. Осторожные люди выживают дольше.

Она встала и подошла к стеклянной стене, которая, вероятно, была не просто стеклом, а датчиками, камерами и прочими бесполезными игрушками, которые создают иллюзию цивилизации.

– Мы хотим, чтобы вы нашли следы того, над чем работал Жакс. Вы единственный, кто может войти в его среду, не вызывая подозрений. Вы ветеринар и человек, которому доверяют странные клиенты с ещё более странными питомцами.

– Замечательно, – сказал я. – То есть я – наживка.

Она повернулась.

– Не наживка. Инструмент.

– Вы умеете утешать.

– Я умею работать.

Я встал.

– И что конкретно я должен делать?

– Вернуться на Фаргол. Официально – вы освобождены. Неофициально – мы вас сопровождаем. Вы будете вести себя как обычно. Принимать зверей, работать, общаться со своими… клиентами. И следить за тем, кто начнёт искать животное, которое вы перевозили.

Я посмотрел на переноску. Игуана наконец выдала слабое сияние – жёлто-осторожное. Она тоже знал: это не просто задание. Это ловушка. Только вот вопрос – для кого?

– А если я откажусь? – спросил я ровно.

Аральда не моргнула.

– Тогда вас оформят как человека, перевозившего особо запрещённый биообъект. Вас лишат лицензии. Свободы. Репутации. И, возможно, жизни.

– Это угроза?

– Это – реальность.

Я выдохнул и кивнул.

– Хорошо. Я сыграю в вашу игру. Но предупреждаю: детектив из меня такой же, как из моего имени – здравый смысл.

Она слегка улыбнулась впервые.

– Всё начинается с первого шага, Генриэтто-Леонардиус Маркус Эльвертон фон Тиррелиан-Четвёртый.

– Если вы собираетесь произнести это ещё раз – я передумаю.

– Согласовано, – сказала она.

Я взял переноску. Ящер вспыхнул мягким тёплым светом. И только тогда я понял: это не я начал расследование, оно началось независимо от меня.

ГЛАВА 5, где Генри возвращается, делает первые шаги в роли детектива вопреки здравому смыслу и узнаёт: мёртвые иногда разговаривают чаще живых

Возвращаться на Фаргол оказалось неожиданно неприятным. Возможно, потому что вчера я уходил отсюда в наручниках, сопровождаемый людьми, которые улыбались так, будто уже выбрали способ моей утилизации и теперь просто наслаждались предвкушением. А может быть, потому что космодром смотрел на меня иначе – как на загрязнение системы, которое можно не замечать, но нельзя удалить.

Шлюз распахнулся, и воздух станции ударил привычной смесью металла, масла, пережаренного кофе и отчаяния. Мой естественный рабочий аромат.

Переноска с игуаной висела на плече, и её вес чувствовался не физически – психологически, как долговая расписка, оформленная кровью и здравым смыслом, где подпись поставил только ты, а пунктов стало вдвое больше за ночь.

Животное проснулось ещё на подлёте: сначала лишь моргало, потом засветилось мягким янтарём – таким оттенком, который обычно означал: «Я недовольно, но терплю. Пока».