Космоветеринар Генри и дело запрещённой игуаны

Лидия Гортинская

Космоветеринар Генри и дело запрещённой игуаны

Космоветеринар Генри и дело запрещённой игуаны

ГЛАВА 1, где Генри лечит кролика, портит отношения с очередным клиентом и делает ошибку, которая изменит его жизнь

Утро на космодроме Фаргол всегда пахнет одинаково: перегорелым ионным топливом, мокрой шерстью и чьей-то паникой. Я давно перестал пытаться определить, принадлежит ли эта паника животным или владельцам – в девяти случаях из десяти это одно и то же. Никто не признаётся, но любой питомец чувствует, когда его хозяин идиот. Впрочем, многие чувствуют это интуитивно, без сверхспособностей.

Клиент стоял у входа, прижимая к груди нечто круглое и дрожащее. Космокроль-шипун – пушистый комок биологического нервного срыва. Он был раздут почти до шарообразного состояния, будто собирался взлететь в потолок и оставить мир позади навсегда. Его огромные глаза просили помощи, смерти и мести одновременно. Судя по всему, его достали по полной.

– Генри, он снова надулся, – сообщил владелец и посмотрел на меня так, будто я должен разделить его отчаяние.

– А вы снова сделали что-то глупое, – ответил я, не удостоив его излишними эмоциями.

Он открыл рот, будто собирался возразить, но вовремя сообразил, что спорить бессмысленно – опыт у меня, а глупость у него. Я надел перчатки, включил сканер и задумчиво наблюдал, как устройство подсвечивает красным весь кроличий контур. Эмоциональный перегрев: критический уровень. Кролик – бомба замедленного действия. Милая, пушистая, но бомба.

– И? – спросил мужчина.

– И уберите свою физиономию подальше, – сказал я. – Он реагирует на вас как на источник угрозы.

Кролик словно понимал каждое слово – он захлопнул уши и затрясся. Я ввёл успокаивающий гель. Через несколько секунд он начал сдуваться, пока не стал просто нервным, но безопасным. Победа. Впрочем, мелкая.

– Всё. Он стабилен. Но если вы ещё раз решите, что дрессировка – это хорошая идея, я поставлю диагноз уже вам, – сказал я, снимая перчатки.

Мужчина виновато кивнул.

– Спасибо. Сколько я должен?

– За лечение или за моральные убытки?

Он предпочёл не отвечать, просто перевёл оплату и исчез так быстро, будто боялся, что я передумаю и выставлю дополнительный счёт. Когда дверь за ним закрылась, воздух стал чище. Остался только я, оборудование и бесконечная глупость Вселенной, которую мне по странному стечению обстоятельств поручено исправлять.

Я попытался заполнить отчёт – святая традиция всех работающих в цивилизованном обществе идиотов: сначала мы спасаем, лечим, предотвращаем катастрофы, а потом – заполняем форму, где есть графа «пострадал ли кто-нибудь морально». Я хотел отметить «да, я», но это, увы, не предусмотрено.

Терминал пискнул. Сообщение. Пометки: «Неофициально» и «Срочно». А это сочетание переводилось на нормальный язык примерно так: «Неприятности, переодетые в возможность заработать, уже бегут к тебе с радостным воплем». Я протянул руку, чтобы открыть сообщение, и тут раздался звонок.

Я замер. Закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул.

– Нет. Только не сейчас. Вселенная, у меня квота на хаос, ты помнишь?

Конечно, телефон не слушал. Он уже включил голографический вызов и на полупрозрачном экране возникла она – женщина, которая могла одним вздохом поссориться со всем симфоническим оркестром.

– Леонардииик! – пропела мама так, будто произносила не имя, а заглавную ноту. – Я надеюсь, ты в перчатках? Я читала, что ветеринарные инструменты ужасно холодные и могут испортить нервно-мышечную чувствительность кистей!

– Привет, мама, – сказал я обречённо. – Да. Перчатки на месте. Нервная система пока не испортилась.

– Замечательно. Ты должен беречь руки, Леонардик. Ты знаешь, вчера был концерт новой постановки «Grande Fantasia Nebula» Монтеверро – ах, этот третий акт, я сама не ожидала, что смогу сыграть его с таким темпераментом. Дирижёр сказал, что это было «смело», а у сопрано случился нервный смешок – но это нормально, ей полезно выпускать эмоции.

– Рад, что все пережили твоё исполнение.

Она не услышала сарказма – либо сделала вид, что не услышала. Вероятнее – первое: мой сарказм она игнорирует по принципу «синдром уставшего взрослого».

– И ещё, – её глаза загорелись тем самым опасным светом, – я познакомилась с прекрасной девушкой! Первая скрипка. Имя – Аурелия. Грация, манеры, интеллект! Я подумала: вот она идеально подойдёт тебе! Она любит животных – правда, только экзотических, обычных не любит, но это и к лучшему: у вас будет общий интерес!

– Мама.

– Да?

– Я работаю.

– Но ты же взял трубку, значит, свободен.

– У меня система тревоги мигает, мама.

– Тогда это срочно, но не важнее хорошей девушки, Леонардик. Я отправлю тебе её фото, музыкальное досье и результаты психоакустического тестирования. Ты, пожалуйста, не забудь ответить.

– Конечно, – сказал я так же, как говорят бомбе с таймером: «Да-да, сейчас займусь».

– Береги себя, ребёнок. И не забывай: твой талант не должен пропасть среди… этих животных.

Звонок оборвался. Терминал снова пикнул – напоминая, что сообщение ещё не открыто.

– Ладно, – выдохнул я. – Погнали. Если мир собирается упасть мне на голову, пусть хотя бы делает это последовательно.

И я нажал «Открыть». Писал Жакс Полтар – человек, которого судьба специально создала для фразы «я всё могу устроить… если никто ничего не увидит». Он был тем, кто находил лазейки в законах быстрее, чем сами законы успевали обновляться. Письмо гласило: «Генри, нужна небольшая перевозка. Живность – декоративная. Никаких рисков. Оплата выше обычной. Поможешь?»

Каждое слово выглядело неправильно. Никто никогда не пишет «никаких рисков», если они отсутствуют. Отсутствие риска – штука тихая, незаметная. Риск же любит декорации и обещания. Я набрал ответ: «Фото».

Через семь секунд пришло изображение: маленький ящер, гладкий, блестящий, с глазами, которые подозрительно понимали слишком многое. Он светился – мягко, спокойно, как игрушка, питающаяся эмоциями владельца. Милый. Опасно милый.

«Что это?» – спросил я, потому не определил его вид.

«Декоративный тропический питомец. Не кусается, не плюётся, не взрывается. Идеальный».

Ложь пахнет не хуже, чем прокисший корм для кроликов. Но аренда клиники, страховка оборудования, налоги за биосертификаты и шесть неоплаченных штрафов смотрели на меня так, как когда-то смотрели родители – с разочарованием и ожиданием чудес, которых не будет.

Я написал: «Приноси».

Через двадцать минут Жакс уже стоял у меня в кабинете, и, держа ящера, улыбался, как ребёнок, который сломал что-то огромное, но надеется, что взрослые не заметят.

– Смотри, какая прелесть! – произнёс он.

– Прелесть часто кусается, – ответил я сухо и осторожно взял животное. Оно было тёплым – слишком тёплым, как будто в нём работала маленькая биореакторная печь.

Ящер посмотрел на меня и мигнул. В этот момент его свет сменился с мягкого голубого на осторожно-розовый. Великая галактическая загадка – почему животные влюбляются в тех, кому они меньше всего нравятся.

– Генри, ты же гений по живности, – быстро сказал Жакс. – Доставь его на станцию «Байес», тут час лёту. Всё просто.

Я подозревал, что «просто» значит «ужасно».

– Хорошо, – сказал я. – Но, если он неожиданно заговорит, вырастет или откроет портал в другое измерение, я тебя найду.

– Ой, всё будет великолепно! – сказал он и сбежал, пока я не передумал.

Я посмотрел на ящера. Он посмотрел на меня. Его хвост слегка дрожал, как у существа, которое оценивает, на кого выгоднее поставить в этой странной игре под названием «существование».

– Только не начинай привязываться, – предупредил я. – Я занят и озлоблен.

Он снова мигнул – теперь зелёным, как от беззвучного смеха.

***

Я проверил перевозку с животным, сверил его с документами – всё выглядело приличным, легальным и настолько скучным, что даже галактическая бюрократия могла бы уснуть. Затем подошёл к биосканеру на таможне.

Если честно, я уже мысленно строил планы на остаток дня, когда вернусь после доставки: кофе, пара клиентов с обожравшимися растениями-хищниками, может – приятная переписка об оплате штрафе. Но Вселенная, как обычно, решила, что я слишком расслабился, и пора вмешаться.

Биосканер вспыхнул так ярко, будто захотел уверенно заявить: «Смотри на меня, приоритет событий!»

Сигнал был не просто красным – это был тот оттенок паники, который используют чайники, когда вода уже кипит, но хозяйка забыла о них минут на двадцать.

Сирена завыла. На экране всплыло сообщение – крупное, радостно-угрожающее, как праздничный плакат на похоронах: «ОБЪЕКТ КАТЕГОРИИ BIO–Ω. ПЕРЕВОЗКА ЗАПРЕЩЕНА. ПРИОРИТЕТ ЗАХВАТА – МАКСИМАЛЬНЫЙ».

Я моргнул. Закрыл глаза. Открыл снова. Нет, не исчезло. Жаль.

– Восхитительно, – сказал я. – Просто мечта. Обожаю, когда меня обвиняют в особо тяжких нарушениях до того, как я выпил кофе.

Игуана в ящике вспыхнула тревожно-фиолетовым – аккурат в тон моим внутренним крикам.

– Только не ты, – прошипел я. – Паника – моя официальная должность в этой команде. Ты – просто симпатичная биологическая проблема.

По коридору уже слышался топот – тот самый, который принадлежит людям, уверенным, что без их участия мир рухнет, хотя на самом деле рухнул бы быстрее из-за них.

Я стоял посреди таможенного сектора, держа светящуюся рептилию, а вселенная ехидно шептала: «Запоминай момент, Генри. Он войдёт в твою биографию – в раздел, который обычно начинается словами: а дальше всё покатилось к чертям». И, как человек с опытом, я знал: она права.

ГЛАВА 2, где Генри знакомится с бюрократией, охране становится скучно, а судьба решает, что мафия – это ещё мягкий старт

Сирена орала так, будто я собирался взорвать половину космодрома. Люди в форме уже бежали ко мне, и, если бы они были хоть чуть компетентнее, их лица выражали бы профессиональную твёрдость. Но нет – первое выражение было: «О, наконец-то что-то интересное». Второе – «Нужно выглядеть серьёзно, иначе придётся снова оформлять отчёты о бездействии».

Один из них, высокий, как лишённый смысла архитектурный объект, остановился передо мной и ткнул пальцем в контейнер с ящером, будто пытался просверлить его взглядом.

– Назовите имя, – сказал он, явно готовясь записать что-то длинное и позорное.

Я уже чувствовал знакомую боль внутри черепа – тот постоянный холодок, который возникает при приближении к собственному официальному полному имени, как прыжок в ледяную воду.

– Генри, – сказал я.

– Полностью, – упрямо повторил офицер.

– Ген. Ри.

Он нахмурился.

– В протоколе должны быть все ваши официальные данные.

– Я понимаю. Но если вы начнёте их читать вслух, система посчитает это попыткой саботажа, потому что такой объём букв угрожает психическому здоровью присутствующих.

Он моргнул, и мне даже показалось: вот сейчас – вот сейчас – он засмеётся. Но нет. Система космодрома выводит людей с одним выражением лица – серо-заботливым, с претензией на драму.

– Протокол требует идентификации.

– А я требую кофе. Но вы же не предлагаете его.

– Вы задержаны.

– Ну конечно, – кивнул я. – Кто бы сомневался.

Меня развернули, надели фиксирующие наручники – и только тогда контейнер с животным тихо трепыхнулся, будто ему стало скучно без внимания. Ящер вспыхнул бледно-голубым. Спокойным. Невинным. Настолько милым, что любой психиатр признал бы это формой агрессивной манипуляции.

– С ним осторожно, – сказал я. – Он реагирует на эмоциональные всплески.

Офицер смерил меня взглядом:

– Вы тоже?

– Если на меня кричать – да.

Меня потащили в коридор. Коридоры космодрома – это длинные кишки металла, по которым бродят одинаково раздражённые люди и одинаково потерянные туристы. Мы прошли через три шлюза, два сканера и одного робота, который громко требовал оплатить несуществующий налог на обувь, прежде чем отправить меня в комнату допросов.

Комната выглядела так, будто дизайнер вдохновлялся фильмами, где судьбы Вселенной решаются под холодным светом и тиканьем часов. Только часов не было. Даже это роскошь.

Офицер поставил контейнер с ящером на стол. Он аккуратно открыл крышку – и тот, словно осознавая драму, сделал единственное, что могло усугубить ситуацию: мягко, по-театральному, чихнул.

Сканер над дверью сменил цвет с жёлтого на красный.

На панели загорелась надпись: «БИО-Ω: РЕАКЦИЯ. ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ СИСТЕМНАЯ ФИКСАЦИЯ».

– Вы уверены, что его можно здесь держать? – осторожно спросил второй офицер.

Первый фыркнул:

– Он маленький.

Я усмехнулся:

– Маленький – это космокроль. Этот – юридическая ловушка с лапками.

Первый снова проигнорировал меня и подключил терминал.

– Согласно автоматической классификации, данный биологический объект относится к запрещённой категории. Перемещение, транспортировка, коммерческое взаимодействие, продажа, попытка уклонения, попытка скрытия материала…

– Я умоляю, – прервал я, – не зачитывайте всё. Я уже чувствую, как моя душа пакует чемоданы и собирается уехать.

Он продолжил, будто меня не существовало. Я сел и облокотился на спинку стула. Это было начало. Очень плохое, абсурдное, официально задокументированное начало.

– Кто передал вам животное? – спросил офицер после пяти минут монотонного чтения.

– Знакомый.

– Имя?

– Не могу сказать.

– Почему?

– Потому что оно звучит менее глупо, чем моё, и я ревную.

Второй офицер тихо хрюкнул от смеха. Первый бросил на него взгляд, способный остановить биологические процессы.

– Вам грозит обвинение в незаконной транспортировке объекта класса «Ω», – сообщил он. – Это категория особо опасных биологических единиц.

– Он размером с бутерброд.

– Он представляет угрозу.

– Только вашей нервной системе.

Я посмотрел на ящера. Он удовлетворённо моргал и светился мягким зелёным, как довольная кошка. Вообще, если бы мне дали выбор между общением с такими существами и людьми – я бы давно жил в окружении зверья. Но жизнь любит пинать тех, кто старается жить спокойно.

Дверь открылась, и вошёл новый персонаж. Форма уже не охранника – строгая, с серебряной эмблемой. МСОБ. Межгалактическая служба охраны биообъектов. Люди, у которых чувство юмора удаляется хирургически при приёме на должность.

– Я – инспектор Дрейк. – Он показал удостоверение так быстро, будто боялся, что я его запомню. – Вы являетесь носителем контрабандного биообъекта класса «Ω». Вы понимаете уровень обвинений?

– Только если вы объясните нормальным языком.

Он сел напротив, посмотрел на ящера, потом на меня.

– Вы понимаете, что этот вид запрещён к перевозке? Что единственный зафиксированный взрослый экземпляр находится под охраной сенатского реестра?

– Как интересно, – сказал я. – Значит, я теперь? Что – преступник? Экстремист? Или, может, фигурант международного дела о нелегальном ящеродействии?

Инспектор не реагировал. Конечно. У таких людей нет нервов. Только протокол.

– Этот вид, – начал он, – способен выделять биогенный реактив. Слёзы, содержащие специфический белковый состав. Он действует как усилитель вербальной искренности. Не афродизиак. Не токсин. Но…

– Не продолжайте, – устало сказал я. – Иначе прозвучит, будто я собирался транспортировать живую машину для выбивания признаний.

– А вы собирались?

– Я собирался оплатить электричество. И штрафы!

Тишина. Робкая, как попытка здравого смысла нарушить сценарий.

– Кто вам передал объект? – снова спросил инспектор.

– Человек, который обещал, что всё будет просто.

– Но не было.

– Я удивляюсь, что вы это поняли.

Он вздохнул так, будто ему физически больно разговаривать с существами моего уровня.

– Мы должны изъять животное.

– Пожалуйста, – сказал я. – Берите. Только оформите документ, что теперь это не моя проблема.

И тут произошло то, что окончательно испортило ситуацию. Ящер – мерзавец выразительный – внезапно потянулся ко мне. Не к инспектору. Не к столу. Ко мне. Свет сменился на тёплый янтарный. Он словно говорил: «Ты – мой человек. Не эти биороботы».

Инспектор зло моргнул:

– Он привязался.

– Нет-нет, – быстро сказал я. – Он просто драматичен. Некоторые животные умеют быть актёрами.

– Теперь его нельзя отделять от вас до проведения полной сертификации.

– Простите, что?

– Вы – временный опекун.

– Но я не хочу.

– Это не предложение.

Я уставился на потолок и тихо сказал:

– Вселенная, если это шутка – очень длинная.

И тут свет погас. Сирена замолчала. И в наступившей, почти неожиданной тишине, я услышал шаги. Тяжёлые. Уверенные. Такие, от которых охрана начинает нервно расправлять плечи. Дверь открылась. Вошли трое. Один из них улыбался. Не доброй улыбкой. Скорее такой, которой улыбаются волки стейку.

– Генри, – сказал он. – Мы забираем тебя.

И, странное дело – охрана их не остановила. Плохой знак. Очень плохой.

Глава 3, в которой свобода оказывается недолгой, мафия внезапно проявляет нежность, а Генри понимает, что быть важным – хуже, чем быть виновным

Дверь открылась без стука, как это обычно делает неприятность. Вошли трое. Двое по бокам были из тех, кого природа слепила по принципу «а давайте добавим ещё плечи». Широкие шеи, лица, на которых интеллект жил исключительно в форме боевой интуиции. Посередине – человек с улыбкой. Не доброй, не злой, просто уверенной, как у того, кто точно знает: если что-то пойдёт не по плану, виноваты будут другие.

Охрана дёрнулась было, но тут же замерла. Инспектор Дрейк поднялся, не произнеся ни слова, что само по себе было показательно. Один из громил щёлкнул удостоверением так быстро, что я успел только заметить голографический символ – официальная допусковая печать. Не космодром, не МСОБ. Что-то другое. Их здесь все боялись, но предпочитали не называть вслух.

– Пациент наш, – сказал улыбающийся. Голос мягкий, как у врача, который заранее знает результат анализов и не собирается с этим ничего делать. – Передача задержанного оформлена по линии отдела особых биологических рисков.

– У нас нет такого отдела, – сухо заметил Дрейк.

– У вас нет, – легко согласился мужчина. – А у тех, кто выше по цепочке, есть. Документ вы, надеюсь, сможете прочитать?

Он протянул инспектору планшет. Тот пробежался взглядом по тексту, и я впервые увидел, как у него дрогнул уголок губ. Что-то между раздражением и опаской. Он молча отдал планшет обратно.

– Задержанный передаётся вам. Но я обязан зафиксировать несогласие МСОБ…

– Фиксируйте, – мягко перебил его улыбчивый. – Там, где я работаю, очень любят, когда всё фиксируют.

Меня никто не спросил, хочу ли я куда-то передаваться. Двое плечистых обошли стол, один взял меня под локоть, второй взял контейнер с ящером. Тот вспыхнул тревожным фиолетовым, но протестовать особо не мог. Я тоже, хотя чисто теоретически у меня имелся голос.

– А можно хотя бы узнать, кто именно меня забирает? – спросил я, когда мы уже выходили в коридор.

– Можно, – любезно ответил мужчина, но не уточнил.

– И?

– Вы слишком любопытны для ветеринара.

– Вы слишком вежливы для похитителя.

Он усмехнулся.

– Это вопрос точки зрения. Одни скажут – похищение. Другие – корректировка юрисдикции. Знаете, как это работает.

– Как раз поэтому и трясусь, каждый раз заполняя налоговую декларацию.

Мы вышли в служебный тоннель, минуя обычные зоны досмотра. Замки открывались перед нами сами – чип, встроенный в планшет, делал своё дело. Ни один охранник не спросил, кто я такой. Документы важнее лиц. Особенно на Фарголе.

– Кстати, – сказал он, будто между делом, пока мы шли. – Для протокола мне всё-таки нужно знать, как к вам обращаться.

– Генри.

– Полностью, – в его голосе зазвенело знакомая бюрократия.

– Вы уверены, что ваша психика готова к этому испытанию?

– Справлюсь.

Я вздохнул. Этот день определённо был создан мучить людей с чувством меры.

– Генриэтто-Леонардиус Маркус Эльвертон фон Тиррелиан-Четвёртый, – произнёс я, как приговор самому себе.

Второй громила едва не споткнулся. Первый фыркнул. Улыбающийся чуть приподнял бровь.

– Ваши родители знали, что такое детство? – поинтересовался он.

– Они знали, что такое фамильные традиции. А вот насчёт детства – сомневаюсь.

– Можно я буду звать вас Генри?

– Если вы не планируете читать полное имя вслух по десять раз в день – зовите, как хотите.

– Прекрасно, Генри.

Улыбка чуть потеплела, но не стала менее опасной.

Мы дошли до бокового шлюза, где нас уже ждал небольшой транспорт. Не государственный – я такие знавал. У государственных кораблей унылый, стандартный внешний вид: серый, угловатый и пахнущий протоколами. Этот был гладкий, чёрный, с матовым покрытием и номером, который явно существовал только для вида. Тот случай, когда корабль сам по себе кричит: «Я совершенно легален, честное слово, давайте не будем меня проверять».

Меня вежливо, но настойчиво втолкнули внутрь. Салон был неожиданно комфортным: мягкие кресла, тихий гул двигателей и приглушённое освещение. Корабль был создан для того, чтобы люди расслаблялись и забывали, что находятся в потенциальном багажнике.

– Устраивайтесь, – сказал мужчина и жестом указал на кресло. – Наконец-то никто не орёт, верно?

– Подождите пару минут, – сказал я. – Возможно, начну я.

Меня пристегнули фиксаторами, что испортило ощущение комфорта. Контейнер с ящером закрепили в отдельной нише, как особо ценную посылку. Он настороженно смотрел на меня и на новых людей, словно пытался решить, кого именно ненавидеть в первую очередь.

Корабль отстыковался. Лёгкий толчок, и привычное чувство, которое испытываешь, когда всё, что знакомо, на секунду перестаёт существовать.

Мы некоторое время летели молча. Потом мужчина, устроившийся напротив, снял перчатки, положил планшет на колено и наконец-то произнёс:

– Давайте для ясности. Я – Лукс.

– Красиво, – заметил я. – Это псевдоним или родители вас тоже ненавидели?

– Рабочее имя, – без обиды сказал он. – О реальных биографиях мы обычно не разговариваем. Это укрепляет доверие.

– Интересный подход у вас к доверию.

– Он работает.

Он чуть наклонился вперёд.

– Вы знаете, что именно перевозили?

– Очевидно, что что-то, из-за чего мне грозит как минимум публичное унижение и лишение лицензии.

– Это мягкий вариант.

– Я заметил, что люди вокруг меня почему-то всегда выбирают немягкие.

– Вам не сказали, что это за вид? – уточнил он.

– Сказали: декоративный. Не плюётся, не кусается, не взрывается. На фоне моей практики – почти ангел.

– Это люм-игуана, Генри.

– Очень рад за неё. А теперь переведите это с бюрократического на медицинский.

– Единственный вид, официально признанный биологическим усилителем правды. Всё, что течёт из глаз этих малышей, представляет огромную ценность в определённых кругах.

Я посмотрел на ящера. Тот деликатно моргнул, в уголках глаз действительно поблёскивали влажные капли. Потрясающе. Я всю жизнь лечу животных, а самые проблемные пациенты всегда либо взрываются, либо съедают декорации. Этот не делал ничего, просто существовал – и уже превращал всё вокруг в поле для войны.

– Я, честно говоря, считал, что сыворотка правды – это уже вчерашний день, – сказал я. – В эпоху, когда любой средний ИИ может собрать правду из ваших переписок и покупок еды.

– Сыворотка правды официально запрещена для широкого применения, – задумчиво сказал Лукс. – Но вы же сами знаете, как работает цивилизация: всё, что официально запрещено, неофициально востребовано.

– И вы, конечно же, из тех, кто борется с этим явлением?

– Я из тех, кто им занимается. Формулировка гибкая.

Я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза, чувствуя, как нарастает знакомое раздражение, смешанное с усталостью. Меня только что выдернули из рук МСОБ, не представив толком, кто они такие, и теперь вежливо объясняли, чем я ретроспективно занимался – контрабандой биологического ключа для самых грязных игр на политическом рынке. А я, между прочим, всего лишь хотел подлатать бюджет клиники.

– Хорошо, – сказал я. – Допустим, вы не случайные похитители, а люди с доступом. Чего вы от меня хотите? Животное у вас, я у вас, юрисдикция, вероятно, тоже. Что дальше?

Лукс улыбнулся чуть шире.

– Вы неверно понимаете ситуацию, Генри. Животное ещё не у нас. Формально оно связано с вами биологической привязкой.