Истинная: Вишневый Сад Попаданки

Тук-тук. Тук-тук.

Как крошечные сердца.

Я поднесла их ближе к глазам. В полумраке кухни, освещенной лишь огарком магического огня, мне почудилось, что вокруг них дрожит зеленоватое марево.

— Что это? — прошептал Казимир. Он вытянул шею, его нос-гриб задрожал. — Пахнет... пахнет Живым.

— Это вишня, — сказала я. Мой голос окреп. — «Алая Королева».

Я сжала их в кулаке. Их тепло покалывало ладонь, обещая, что зима не вечна.

— Я посажу их, — прошептала я, глядя на дрожащий огонек свечи. — Обязательно посажу. Но сначала нам нужно пережить эту ночь и не превратиться в ледышки.

Я спрятала косточки обратно в карман, поближе к телу. Они были моим секретом. Моим оружием.

— Казимир, — сказала я, вставая с табурета. Ноги почти не гнулись от холода. — Веди к тому сараю. Если мы сейчас же не найдем дров, сажать эти косточки будет некому.

Глава 2

Я сидела на колченогом табурете посреди кухни, обхватив себя руками за плечи, и смотрела, как изо рта вырываются облачка пара. Одно, второе, третье. Они поднимались к закопченному потолку и растворялись в темноте, словно души, покидающие тело.

Холод был везде. Он проникал сквозь подошвы тонких сапог, поднимался по лодыжкам, впивался ледяными иглами в колени. Он касался шеи, заставляя волоски вставать дыбом. Казалось, сам воздух здесь состоял из мелкой стеклянной крошки.

— Холодно... — донеслось из кучи тряпья в углу.

Куча зашевелилась. Из нее показался длинный нос, похожий на сморщенный корнеплод, и два желтых глаза, полных вселенской скорби.

— Холодно, говорю, — повторил Казимир с упреком, словно это я лично выключила отопление во всем мире. — Смерть идет. Сначала пальцы посинеют, потом нос отвалится. У меня уже хвост инеем покрылся.

— У тебя нет хвоста, Казимир, — сказала я, стуча зубами. Звук получился громким, как кастаньеты.

— Был! — возмутился домовой, высовывая когтистую лапу из-под драного одеяла. — В лучшие времена был! Роскошный, пушистый! А теперь отмерз. И уши отмерзнут. И ты отмерзнешь, хозяйка. Станешь красивой ледяной статуей. Рэйвен приедет весной, поставит тебя в саду и будет воронам показывать.

Я резко встала. Табурет скрипнул, эхо метнулось по пустой кухне.

— Никто никого показывать не будет. Хватит ныть.

Я подошла к двери, ведущей в пристройку. Казимир утверждал, что это дровяник. Если там есть хоть щепка, я заставлю её гореть. Я агроном, я умею обращаться с природой, даже если она мертвая.

— Куда ты? — пискнул домовой. — Там крысы! Там темно!

— Там дрова, — отрезала я. — Или ты хочешь замерзнуть гордым и хвостатым?

Дверь в пристройку примерзла. Я налегла на неё плечом. Раз, два. Бесполезно. Петли схватило льдом намертво. Ярость — горячая, злая — плеснула в кровь. Ах так? Ты думаешь, я сдамся перед куском дерева?

Я отошла на шаг и ударила ногой. Вложила в этот удар всё: обиду на мужа, злость на Мариссу, страх перед будущим.

Дверь с треском распахнулась, ударившись о стену. С потолка посыпалась труха и снежная пыль.

Я шагнула внутрь, подняв над головой огниво. Слабый огонек выхватил из мрака груды... мусора.

Это нельзя было назвать дровами. Это было кладбище деревьев. Поленья лежали здесь десятилетиями. Крыша дровяника давно прохудилась, и снег, тая и замерзая годами, превратил дерево в губку.

Я подошла к ближайшей поленнице, протянула руку и взяла полено.

Оно рассыпалось в моих пальцах.

Влажная, гнилая труха, пахнущая плесенью и грибницей. Я сжала кулак, чувствуя, как из «дров» сочится ледяная вода.

— Проклятье... — выдохнула я.

Я перебирала поленья одно за другим. Гниль. Труха. Лед. Мох. Здесь нечему было гореть. Это было топливо для отчаяния, а не для камина.

Слезы, горячие и злые, подступили к горлу. Я швырнула кусок гнилушки в стену. Он шлепнулся с мокрым звуком, оставив грязное пятно.

«Спокойно, Алиса. Думай. Ты в мире магии. Но магии у тебя нет. У тебя есть физика и химия».

Я начала рыскать по углам, как ищейка. Старые ящики? Сгнили. Сломанная телега? Сгнила.

И тут мой взгляд упал на дальний угол, где под слоем паутины стояли остатки старой мебели. Стулья. Обычные деревянные стулья, сваленные в кучу, как трупы после битвы. Они выглядели суше. Лакированное дерево сопротивлялось влаге лучше, чем сырые поленья.

— Простите, предки, — пробормотала я, хватая первый стул за резную ножку. — Но ваша задница уже не замерзнет, а моя — вполне.

Я потащила добычу на кухню. Стул цеплялся ножками за порог, словно не хотел идти на эшафот.

Казимир выглянул из своего укрытия.

— Это же стул прадеда Арчибальда! — ахнул он. — На нем сидел сам Император, когда приезжал на охоту!

— Теперь на нем будет сидеть огонь, — мрачно ответила я, с треском ломая благородную спинку об колено. — А если будешь возмущаться, следующим в топку пойдет твой веник.

Домовой благоразумно заткнулся и даже подал мне старый тесак, чтобы нащепать лучину.

Я сложила обломки стула в огромный зев камина. Он был холодным и черным, как вход в преисподнюю. Построила «шалашик», как учил отец в походах. Внизу — мелкие щепки, сверху — куски покрупнее.

Нужна была растопка. Бумаги не было.

Я достала из кармана свой блокнот. Мой полевой дневник. В нем были записи о селекции за последние пять лет. Формулы удобрений, схемы скрещивания, зарисовки листьев. Моя жизнь, мой труд, моя гордость.

Я посмотрела на страницу, где была нарисована схема прививки «Алой Королевы».

— Прости, — шепнула я.

И вырвала лист. Потом еще один. И еще. Скомкала бумагу, запихивая её под щепки. Жертва ради выживания. Знания горят хорошо.

Я чиркнула огнивом.

Искра. Еще одна. Слабый язычок пламени лизнул бумагу. Чернила начали чернеть и сворачиваться. Огонь перекинулся на лакированную щепку.

— Давай, милый, давай, — молила я, дуя на робкое пламя. — Кушай. Грей.

Огонь занялся. Весело затрещал лак. Я почувствовала первое, едва уловимое тепло. Улыбка, нервная и счастливая, тронула губы.

И тут случилось то, чего я боялась.

Ветер на улице переменился. Порыв ударил в трубу сверху, словно гигантская ладонь захлопнула крышку.

Дым, вместо того чтобы идти вверх, густым черным клубом рванул в комнату.

— Кха-кха! — закашлялся Казимир.

Кухню мгновенно заполнил едкий, удушливый смрад горящего лака и старой пыли. Глаза защипало так, будто в них плеснули кислотой.

— Нет! — закричала я, пытаясь руками разогнать дым. — Тяга! Где тяга?!

Я схватила кочергу и полезла в камин, пытаясь пробить засор. Сажа посыпалась мне на лицо, на платье, в волосы. Я кашляла, задыхаясь. Дым был везде. Он ел глаза, драл горло.

Огонь, лишенный воздуха, зашипел и погас, оставив после себя лишь вонючее облако.

Огниво в моей руке мигнуло в последний раз. Магический заряд иссяк. Кристалл внутри него треснул и осыпался мелкой пылью.

Темнота.

Только красный уголек на обломке стула подмигнул мне злобным глазом и погас.

Я стояла на коленях перед камином, перепачканная сажей, с кочергой в руке. Вокруг была непроглядная тьма и удушливый дым.

Это был конец.

Я не выдержала.

С диким криком, в котором не осталось ничего человеческого, я швырнула бесполезное огниво в темноту. Раздался звон разбитого стекла.

— Ненавижу! — заорала я, срывая голос. — Ненавижу этот мир! Ненавижу тебя, Рэйвен! Будь ты проклят со своей магией, со своим долгом, со своей ледяной стервой!

Слезы хлынули из глаз, смешиваясь с сажей на щеках. Я задыхалась. Мне нужен был воздух.

Я вслепую бросилась к двери, ведущей на задний двор. Споткнулась о табурет, упала, больно ударившись бедром, вскочила, не чувствуя боли.

Распахнула дверь ударом ноги.

Морозный воздух ударил в лицо, как пощечина. Жесткий, колючий, но чистый.

Я вывалилась на крыльцо и жадно, судорожно вдохнула. Легкие обожгло холодом, но это было спасение. Я кашляла, сплевывая горечь, и хватала ртом снежинки.

Ветер здесь выл, как стая голодных псов. Метель усилилась. Снег валил стеной, скрывая очертания двора. Я была маленькой черной точкой в белом безмолвии.

— За что? — прошептала я, глядя в черное небо, где не было ни звезд, ни лун. — Я просто хотела жить. Я просто сажала деревья. Почему я должна умирать здесь, в грязи и холоде?

Ответа не было. Только ветер швырнул мне в лицо горсть ледяной крупы.

Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь. Пальцы левой руки привычно скользнули в карман кардигана.

Косточки.

Они были там. Горячие.

В этот момент я поняла: я схожу с ума. Это агония. Тепловая галлюцинация перед тем, как замерзнуть насмерть.

Но их тепло было таким реальным. Оно пульсировало, пробиваясь сквозь ткань, сквозь онемевшую кожу. Тук-тук. Тук-тук.

— Вы тоже хотите жить, — сказала я им. — Мы все хотим.

Решение пришло мгновенно. Безумное, иррациональное. Если мне суждено замерзнуть этой ночью, я сделаю последнее дело. Я выполню свою работу. Я агроном. Моя задача — сажать.

Я сошла с крыльца. Снег доходил до середины икры. Я брела, шатаясь от ветра, к полуразрушенной каменной стене, которая хоть немного закрывала двор от бури.

Там, у подножия кладки, торчал из сугроба куст. Дикий терновник. Черный, колючий, мертвый на вид. Но если он здесь вырос, значит, земля здесь живая. Значит, здесь есть сила.

Я рухнула на колени рядом с кустом.

Снег был плотным, слежавшимся. Я сгребала его голыми руками, не чувствуя холода. Адреналин кипел в крови.

— Ну давай же, — рычала я, вгрызаясь в сугроб. — Пусти меня!

Добралась до земли. Черная, каменная твердь. Вечная мерзлота.

Я схватила валявшийся рядом обломок кирпича. Острый, с рваными краями.

Удар. Искры. Еще удар. Земля не поддавалась.

— Я сказала — прими их! — закричала я, замахиваясь изо всех сил.

Удар. Камень соскользнул с мерзлого грунта.

Я не успела убрать руку.

Острый, как игла, шип терновника, торчащий из нижней ветки, вонзился мне в ладонь. Глубоко. Прямо в мясистую часть под большим пальцем. И с силой пропорол кожу, когда я дернула руку.

Боль была ослепительной. Я вскрикнула, прижав руку к груди.

— Черт!

Я посмотрела на ладонь. В свете белого снега кровь казалась черной. Густая, горячая струя.

Кап.

Первая капля упала на мерзлую землю.

Пш-ш-ш...

Звук был таким, словно вода попала на раскаленную сковороду.

Я замерла.

Кап. Кап.

Кровь падала на ледяную корку земли. И лед... таял. Не просто таял — он исчезал, испарялся с тихим шипением. От места падения капель поднимался белесый пар.

Земля жадно пила.

Я чувствовала это. Не мозгом, а чем-то древним, спящим в глубине подсознания. Земля была не мертвой. Она была голодной. Она ждала. Столетиями она ждала чего-то настоящего. Не холодной, стерильной магии льда, которой её кормили местные маги, а жизни. Горячей, соленой, яростной жизни.

Вибрация прошла по моим коленям. Гулкий удар — где-то глубоко внизу, в недрах. Словно сердце великана дрогнуло во сне.

Я отбросила камень. Здоровой рукой достала косточки.

Три маленьких, гладких шарика. Моя надежда. Мое наследство.

Я положила их в кровавую кашицу, образовавшуюся в проталине. Кровь смешалась с землей, став вязкой и теплой.

— Берите, — прошептала я. Голова кружилась. То ли от кровопотери, то ли от странной энергии, которая начала подниматься от земли. — Берите всё. Мою злость. Мою боль. Мою любовь. Только растите.

Я вдавила косточки в грязь окровавленной ладонью.

И тут меня ударило.

Не током, не магией. Меня ударило жизнью.

Я увидела... нет, я почувствовала. Как лопается твердая оболочка косточки. Как просыпается дремлющий внутри зародыш. Как крошечный, нежный корешок пробивает скорлупу и жадно впивается в землю, напитанную моей кровью.

Он искал не воду. Он искал меня.

Меня выгнуло дугой. Я задохнулась. Это было больно и сладко одновременно. Словно из меня вытягивали жилы, но взамен вливали расплавленное золото.

— Растите! — выдохнула я приказ.

Зеленая искра — яркая, как весенняя листва — пробежала по моим пальцам, ушла в землю и вспыхнула под снегом.

Сугроб вокруг моей руки озарился изнутри мягким изумрудным светом.

Ветер стих. На секунду. Вокруг меня образовался кокон тишины. Снежинки, падавшие в этот круг света, не таяли, а превращались в крошечные белые лепестки.

Я смотрела на это, не в силах пошевелиться.

Моя рука, все еще прижатая к земле, светилась. Вены просвечивали зеленым сквозь кожу. Рана от шипа затягивалась на глазах, оставляя лишь тонкий серебристый шрам.

А потом всё закончилось.

Свет погас. Ветер снова завыл, набрасываясь на меня с удвоенной силой. Холод вернулся, ударив по вспотевшей спине.

Меня накрыла такая слабость, что я чуть не упала лицом в снег. Руки дрожали, ноги стали ватными. Словно я пробежала марафон.

Я с трудом загребла снег, укрывая место посадки.

— Спите, — прошептала я заплетающимся языком. — До утра.

Я поднялась, опираясь о стену. Мир качался. Перед глазами плясали черные мушки.

Кое-как, на чистом упрямстве, я доплелась до двери.

Казимир стоял на пороге кухни. В его лапах дрожал тот самый половник. Он смотрел на меня, и его желтые глаза были размером с блюдца.

— Хозяйка... — проскрипел он, когда я ввалилась внутрь, оставляя за собой мокрые следы. — Ты... ты светишься.

Я посмотрела на свои руки. Они были грязными, в саже и засохшей крови. Но под кожей, глубоко внутри, действительно мерцал слабый, угасающий зеленоватый свет.

— Это фосфор, Казимир, — соврала я, хотя знала, что это ложь. — Химия.

— Ведьма... — выдохнул он. Но в его голосе не было страха. Было благоговение. — Настоящая. Живая.

Я прошла мимо него, чувствуя, как сознание начинает уплывать в спасительную темноту.

— Я не ведьма, — пробормотала я, падая на кучу тряпья, которую домовой стащил в угол (наверное, для меня). — Я просто очень злой агроном.

Последнее, что я помнила перед тем, как провалиться в сон, был запах. Странный, невозможный запах в этой закопченной ледяной кухне.

Запах цветущей вишни.

И тепло. Впервые за эту ночь мне стало тепло. Не снаружи, а изнутри. Там, где билось сердце, теперь прорастал невидимый росток.

Я закрыла глаза, и мне приснился сад. Бескрайний, белый, как пена, и сладкий, как первый поцелуй. И посреди этого сада стоял Рэйвен. Он смотрел на меня, и в его глазах больше не было льда. В них был страх. Страх потерять меня.

«Поздно, милый, — подумала я во сне. — Ты уже опоздал».

И тьма накрыла меня мягким одеялом.

Глава 3

Я была уверена, что умерла.

Потому что в аду Империи Резот, в промерзшем насквозь поместье «Черный Утес», не могло так пахнуть.

Этот запах пробивался сквозь сон, сквозь плотную пелену усталости и холода. Он щекотал ноздри, дразнил, звал. Это был не запах гари, который вчера разъедал глаза. Не запах плесени и мышиного помета, пропитавший стены этого склепа.

Это был запах абсолютного, концентрированного счастья.

Сладкий, тягучий аромат меда. Терпкая нота миндаля. Нежность ванили. И что-то еще... свежее, влажное, как утренняя роса на нагретом солнцем листе.

Я медленно, с опаской приоткрыла один глаз.

Если это загробный мир, то он подозрительно напоминал нашу грязную кухню. Тот же закопченный потолок с паутиной, свисающей черными гирляндами. Те же обшарпанные стены. Та же гора тряпья в углу, которая при ближайшем рассмотрении оказалась спящим Казимиром. Домовой храпел так, что подрагивала крышка на пустой кастрюле.

Но что-то изменилось.

Я пошевелила пальцами ног. Они не онемели. Я глубоко вдохнула. Воздух не обжигал легкие ледяной крошкой. Он был прохладным, да, но не мертвым.

И этот свет.

Вчера сквозь щели в рассохшихся ставнях пробивался лишь серый, мутный сумрак полярной ночи. А сейчас по полу, по слою вековой пыли, тянулись яркие, золотые полосы. В них плясали пылинки — не как пепел, а как крошечные искры.

Я села на своей импровизированной постели из старых штор. Тело ломило после вчерашнего «подвига», но это была приятная ломота, как после хорошей тренировки в саду.

— Казимир! — позвала я. Голос прозвучал хрипло, но громко.

Куча тряпья в углу взорвалась движением. Домовой подскочил на месте, спросонья запутался в драном одеяле и кубарем покатился по полу, сверкая пятками.

— Крысы?! — взвизгнул он, выныривая из кокона и воинственно размахивая половником. — Где? Я им усы пообрываю! Я им хвосты узлом завяжу! Не дам хозяйку в обиду!

— Нет крыс, — успокоила я его, невольно улыбнувшись. — Успокойся.

Казимир замер, тяжело дыша. Его желтые глаза-блюдца моргнули, потом сузились. Его нос, похожий на сморщенный гриб, дернулся раз, другой. Он потянул воздух, смешно раздувая ноздри.

— Хозяйка... — прошептал он, и половник в его лапе опустился. — Ты что... духами побрызгалась? Теми, имперскими?

— Откуда у меня духи, Казимир? — я встала, отряхивая юбку. — У меня даже мыла нет.

— А чем тогда пахнет? — он покрутился на месте, принюхиваясь, как гончая. — Пахнет... летом. Цветами пахнет. Сладким. Так пахло сто лет назад, когда старая графиня пироги пекла с южными ягодами. Но печь-то холодная!

Я посмотрела на дверь, ведущую на задний двор. Ту самую, которую вчера я чуть не выломала с петлями, спасаясь от дыма.

Сейчас из-под нее тянуло не сквозняком, а теплом. Тонкая струйка теплого воздуха шевелила пыль на пороге.

Сердце у меня в груди сделало кульбит.

Неужели? Нет, Алиса, не будь идиоткой. Ты биолог, а не фея из сказки. Ты посадила косточки в вечную мерзлоту, полила их кровью и поплакала сверху. В лучшем случае они просто не сгниют до весны. В худшем — ты сошла с ума от переохлаждения, и это предсмертная эйфория.

Но ноги сами несли меня к двери.

— Стой! — пискнул Казимир, хватая меня за подол платья. — Не ходи! Там морок! Там Скверна играет! Она заманивает теплом, а выйдешь — и хрусть! Превратишься в ледышку!

— Отпусти, — мягко, но твердо сказала я, отцепляя его когтистые пальцы. — Я должна проверить.

Я подошла к двери. Вчера она примерзла так, что пришлось бить ногами. Сегодня ручка была теплой на ощупь. Металл нагрелся, словно с той стороны светило июльское солнце.

Я нажала на ручку. Замок щелкнул легко, смазанно.

Я толкнула створку.

И мир перевернулся.

Я зажмурилась, ослепленная ярким светом, ударившим в глаза. Прикрыла лицо рукой, привыкая к сиянию. А когда открыла глаза, то забыла, как дышать.

Вчера здесь был заснеженный двор, заваленный сугробами, с остовами мертвых кустов и серыми стенами, покрытыми инеем.

Стены остались. И сугробы по углам двора тоже были на месте — грязные, серые, злые.

Но в центре...

В центре, там, где я вчера в отчаянии рыла землю, стоял Остров Жизни.

Снег растаял идеальным кругом диаметром метра в три. Внутри этого круга чернела живая, влажная, дышащая паром земля. Сквозь неё пробивалась молодая, изумрудно-яркая трава, такая сочная, что хотелось упасть в нее лицом.

А посреди этого круга стояло Дерево.

Не росток. Не прутик. Это было полноценное, молодое, сильное дерево высотой с меня. Его ствол был гладким, темным, налитым силой, словно отлитым из бронзы. Ветки, изящно изогнутые, тянулись к небу.

Но самое невероятное было не в скорости роста.

Оно цвело и плодоносило одновременно.

Это было биологически невозможно. Это нарушало все законы природы. Но это было передо мной.

Нижние ветки утопали в белой пене цветов. Лепестки, нежные, как шелк, трепетали на ветру, источая тот самый умопомрачительный аромат миндаля и меда.

А на верхних ветках, среди густой зелени листвы, горели рубиновым огнем ягоды.

Вишни.

Они были огромными, размером с грецкий орех. Темно-бордовые, почти черные, с глянцевыми боками, в которых отражалось скупое северное солнце. Они выглядели так, словно вот-вот лопнут от переполняющего их сока.

Я стояла на пороге, боясь сделать шаг. Боясь, что одно неловкое движение разрушит этот мираж.

— Матерь Божья... — прошептал Казимир, выглядывая из-за моей ноги. Он больше не верещал. Он замер, открыв рот, и его уши медленно поднимались, пока не встали торчком. — Это что? Это откуда?

— Это «Алая Королева», — выдохнула я. Мой голос дрожал. — Мой сорт.

Я шагнула на крыльцо. Тепло ударило в лицо плотной, ласковой волной. Дерево работало как мощный обогреватель. Оно излучало энергию, грея воздух вокруг себя. Я видела, как капли талой воды капают с крыши веранды — тепло доставало даже туда.

Я спустилась по ступенькам. Мои сапоги коснулись травы. Мягко.

Дерево словно почувствовало меня. Ветки качнулись, хотя ветра не было. Листья зашелестели: «Привет... привет...».

Я подошла вплотную. Протянула руку.

Кончики пальцев коснулись коры. Она была теплой, живой, слегка шершавой. Под ней бился пульс. Тук-тук. Тук-тук. В унисон с моим сердцем.

Оно узнало меня. Оно помнило мою кровь.

— Спасибо, — прошептала я, поглаживая ствол. — Спасибо, что не сдались.

Взгляд упал на гроздь ягод прямо перед моим лицом. Три тяжелые, налитые вишни.

Желудок предательски сжался, напомнив, что я не ела ничего нормального уже двое суток, кроме сухого пайка в дороге. А запах... от запаха ягод рот мгновенно наполнился слюной.

«Попробуй, — шептал инстинкт. — Это твое. Это для тебя».

Я осторожно сорвала одну ягоду. Плодоножка отделилась легко, с тихим хрустом.

Ягода легла в ладонь тяжелой, горячей каплей.

Я поднесла её к губам. Вдохнула аромат — сладкий, пьянящий, с легкой кислинкой. И надкусила.

Оболочка лопнула с легким щелчком.

И мой мир взорвался.

Это был не просто вкус. Это была вспышка. Словно я проглотила кусочек солнца. Густой, сладкий, терпкий сок брызнул на язык, обволакивая небо, горло, пищевод.

Это было так вкусно, что у меня перехватило дыхание.

Но дело было не только во вкусе.

Едва сок попал в желудок, по венам прокатилась горячая волна. Это была чистая, дистиллированная жизнь. Она ударила в голову, проясняя мысли. Она рванула к кончикам пальцев и ног, вымывая остатки холода.

Усталость, которая висела на мне тяжелым грузом, исчезла мгновенно. Словно кто-то щелкнул выключателем. Боль в мышцах? Нет её. Голод? Утолен одной ягодой. Дрожь? Я чувствовала, как внутри разгорается печка.

Я посмотрела на свою левую руку. Вчерашний порез от шипа терновника, который затянулся серебристым шрамом, теперь исчез совсем. Кожа была гладкой, чистой.

— Ох... — выдохнула я, прислонившись спиной к стволу. Меня слегка покачивало, как от бокала хорошего вина.

— Хозяйка! — голос Казимира был полон паники и благоговения. — Ты живая? Не отравилась? Это же магия! Нельзя есть магию!

Я открыла глаза. Домовой стоял на краю проталины, боясь ступить на траву. Он выглядел жалким: серый, пыльный, лохматый, дрожащий от холода. Его уши обвисли, хвост (которого якобы нет) поджат.

Он умирал вместе с домом. Я это видела теперь ясно. Без подпитки хозяйской силой домовые угасают.

Я сорвала еще две ягоды. Крупные, сочные.

— Иди сюда, Казимир, — позвала я.

— Не пойду! — он попятился. — Там горячо! Я привык к холоду!

— Иди сюда, я сказала! — в моем голосе прозвучала сталь. Не злость, а сила. Сила, которую дало мне дерево. — Это приказ.

Домовой пискнул, зажмурился и сделал шаг на траву. Ожидая боли, он втянул голову в плечи. Но вместо боли его лапы ощутили мягкость и тепло. Он открыл один глаз. Потом второй.

Он сделал еще шаг. И еще. Подошел ко мне, глядя на ягоды в моей руке как на бомбу.

— Съешь, — я протянула ему ладонь. — Это не яд. Это жизнь. Тебе нужно. Ты — Хранитель. Ты должен быть сильным, чтобы помогать мне.

Казимир недоверчиво понюхал ягоду. Его нос заходил ходуном.

— Пахнет... пахнет силой, — пробормотал он. — Как в старые времена. Но другой. Не холодной. Горячей.

Он осторожно взял ягоду когтистыми пальцами. И быстро, словно боясь передумать, закинул её в рот.

Чавк.

Он замер. Его глаза округлились так, что заняли половину лица.

— О-о-о... — протянул он.

И тут началась трансформация.

Это было похоже на ускоренную съемку. Серая, свалявшаяся шерсть на его боках вдруг распрямилась, налилась цветом, стала густой и блестящей, как у чернобурки. Плешь на макушке заросла мгновенно. Сгорбленная спина выпрямилась. Суставы хрустнули, расправляясь.

Даже его лохмотья, казалось, стали чище.

Через минуту передо мной стоял не дряхлый старичок-домовой, а существо, полное энергии. Шерсть лоснилась, уши торчали, как локаторы, а в глазах вместо вековой тоски плясали бесенята. Он даже стал казаться выше ростом.

Казимир ощупал себя лапами. Потрогал нос. Подпрыгнул на месте — легко, пружинисто, почти на метр вверх.