ГРУЗИНСКИЙ ПАРОХОД

Сопротивляться было бесполезно. Мы бежали в этой обезумевшей толпе, и во мне боролись страх и какое-то дикое, первобытное чувство единства с этими людьми.

Был теплый субботний вечер, в парке у Пионерского озера — гуляющие парочки, семьи с детьми, пенсионеры на скамейках. Вид сотни с лишним человек, кое-как одетых в тельняшки и гюйсы, с ремнями и свинчатками в руках, навел чистый, животный ужас. Не нужно было даже кричать «Беги!». Толпа отдыхающих рванула на выход, когда увидела, как к ним несётся эта орда, напоминающая то ли спецназ, то ли массовый побег из психоневрологического диспансера. Даже мороженщик, обычно непотопляемый, схватил свой ящик и рванул с такой скоростью, что, казалось, обогнал бы самого Усэйна Болта в будущем.

Так что найти, на ком оторваться, нам не удалось. Мы, довольные и возбуждённые, с криками «Только троньте еще наших!» и матерными обещаниями на всё Батуми, двинулись обратно, чувствуя себя непобедимым легионом. Настроение было приподнятым, как после удачно сданного зачёта, только вместо знаний в головах гулял ветер, а в руках болтались ремни.

Не доходя до центральных ворот метров сто, рядом с Дельфинарием, мы уперлись в стену. У ворот, освещённый фарами двух милицейских «воронок», стоял начальник училища Бидзина Орагвелидзе. Рядом — несколько милиционеров с лицами, выражавшими профессиональную скуку и предвкушение бумажной волокиты. Все замерли. Тишина наступила такая, что было слышно, как у кого-то в кармане звенит мелочь.

И если бы он просто подошёл и тихо сказал: «Ребята, идите домой, я всё понимаю», — мы бы, понурив головы, поплелись в экипаж. Но ему захотелось покомандовать при свидетелях. Он взял мегафон, и его голос, неестественно громкий и шипящий, прорезал тишину:

— Курсанты! Немедленно и организованно возвращайтесь в экипаж! Гарантирую, трогать никого не будут!

Слово «гарантирую» в устах любого начальства в те годы означало ровно обратное. Это был синоним слов «всем пиздец». Толпа дрогнула, и кто-то с заднего ряда, владевший основами риторики, крикнул: «Нас предали! Бежим!».

Вместо того чтобы идти к воротам, толпа рванула к забору Дельфинария. Трехметровое ограждение нас не остановило. Это было зрелище, достойное кино: первокурсники, забыв все законы физики и здравого смысла, цеплялись, падали, подсаживали друг друга и перемахивали через забор с грацией обезумевших лосей. Дураков попадаться «ментам» в чистые, наглаженные гюйсы не было.

Через минуту сто двадцать несостоявшихся мстителей уже носились по аллеям Дельфинария, вытаптывая клумбы и пугая ночных сторожей и, вероятно, дельфинов, которые в тот вечер получили уникальный опыт наблюдения за стадным поведением Homo soveticus в естественной среде обитания. Оттуда — через следующий забор, уже на территорию училища. Оказавшись в родных стенах, все мгновенно рассосались по кубрикам, как шакалы по норам. Началась лихорадочная работа: прятать ремни со свинцом, менять порванные гюйсы, отмывать грязь и ссадины. Воздух в экипаже пах победой, потом и валерьянкой, которую кто-то предусмотрительно стащил из санчасти.

Репрессий вечером не было. Только более строго пересчитали курсантов на вечерней проверке. Старшина Арсен, обходя строй, смотрел на нас так, словно мы были не людьми, а сложной и крайне дурнопахнущей биологической аномалией. Тишина была зловещей.

Утром на плацу, под холодным октябрьским солнцем, нас ждал начальник училища. Его тихий, интеллигентный голос был слышен каждому курсанту.

— Вы не курсанты. Вы — вандалы и паникёры, — начал он без эмоций. — Вы не только опозорили училище. Вы начисто вытоптали экспериментальный сад в Дельфинарии. Там росли редкие субтропические растения, за которыми десятилетиями ухаживали грузинские учёные, а вы их превратили в салат «Оливье» за пять минут! За каждое сломанное дерево вы будете платить из своей стипендии. А зачинщики получат выговоры с занесением. И можете забыть о заграничной практике в этом году.

Все с трепетом слушали, что Бидзина скажет дальше.

— Конечно, прийти на помощь своему товарищу, — продолжал он, вытирая платком лоб, — это святое. По-братски. По-морскому… Но вот что вы должны понять. Настоящая помощь товарищу — это не толпой бежать, как стадо бизонов. Это — научить его так, чтобы он сам больше не был слабым звеном и его не приходилось спасать.

А самое главное, — он посмотрел на наш первокурсный сброд, — это понимать, что в случае чего его личная дурость ляжет пятном на всех. На всё училище. И тогда уже никакое «братство» не спасёт. Запомните: море ошибок не прощает. И здесь — тоже. Сегодня вы топчете клумбы, завтра — просчитаетесь на мостике в шторм. А там уже извиняться будете не перед директором Дельфинария, а перед Боженькой. Если успеете. Всё. Свободны.

Но странная вещь — его слова почти не ранили. Потому что мы были молоды и в голове было много бреда, а ещё с вечера по всему Батуми уже ползли слухи, обрастая невероятными деталями: «Курсанты БМУ вчера отмутузили банду хулиганов из медучилища! Те целую экскурсию девочек хотели утопить! А наши — вступились!».

В тот день в нас, проходящих по городу, тыкали пальцами, но с одобрением. Старушки у подъездов качали головами, но не с осуждением, а с таким видом, будто мы герои. А в столовой поварихи не ругали нас, а шеф-повар Сандро, вместо того чтобы читать нотации, устроил нам небольшой концерт, исполняя задушевные грузинские песни о героях и вине, пока мы, герои, доедали свою бесплатную порцию второго.

Вернувшись в кубрик, я застал Гию. Он сидел на моей койке и курил, созерцая дымное кольцо с видом философа.

— Ну что, художник? — усмехнулся он. — Понял, наконец, что тут к чему?

— Понял, — сказал я. — Что все мы — идиоты.

— Не все, — Гия неожиданно серьёзно посмотрел на меня. — Ты, например, не побежал сначала, как и Разумов. А потом побежал со всеми — зачем? И через забор лез. Это заметили. Значит, не крыса. Значит, свой. Пусть и романтический дурачок.

Он встал, похлопал меня по плечу и ушёл, оставив в воздухе шлейф табака, а в моей руке — пачку начатого «Мальборо» и смутное чувство товарищества.

Я лёг и смотрел в потолок. Море было по-прежнему далеко. Но сейчас я вдруг почувствовал, что мой корабль, наконец, принял на борт первую, самую трудную партию груза — признание. Пусть и такого, о котором не напишут в учебниках по морскому делу.

P.S.

Года через два меня, как человека ответственного и не замеченного в особых подвигах после того случая, назначили руководить дискотекой БМУ. По долгу службы я отправился в медицинское училище приглашать девушек на наш скромный танцевальный вечер. И тут, в холле, забитом исключительно юными особами в белых халатах, на меня снизошло страшное откровение. Я спросил у бойкой девушки-старшекурсницы:

— Скажите, а… парни у вас учатся?

— Какие парни? — удивилась она. — У нас училище медицинских сестёр. Здесь одни девчонки!

Мы долго смеялись с Гией, вспоминая нашу «Боевую тревогу» и искренне удивлялись: так кого же мы, бравые морские волки, тогда «били» и от кого «спасали» девушек? Выходит, героями мы стали, защитив мир от призраков собственного воображения. Что, впрочем, только добавляло нашей легенде своеобразного, сюрреалистичного шарма.

4. Первый раз в море

После утренней речи начальника мы ждали расправы. Вычет из стипендии — это было больно, но терпимо. Выговоры с занесением — неприятно, но не смертельно. А вот запрет на заграничную практику… Это было похоже на приговор, вынесенный ещё до начала суда. Мы бродили по коридорам экипажа, как тени, и в глазах у всех читался один и тот же вопрос: «И что теперь?».

Гия, вопреки обыкновению, молчал. Он сидел на подоконнике в конце коридора, курил в форточку и смотрел куда-то вдаль, где за крышами домов угадывалось море. Я присел рядом.

— Ну что, философ, — сказал он, не оборачиваясь. — Допрыгались? Теперь вместо Гамбурга будем в Поти разгружать цемент. — Сказал, как сглазил, хоть стучи по дереву.

— А ты что, реально хотел за границу? — удивился я.