ГРУЗИНСКИЙ ПАРОХОД

Гоча Пасиешвили

ГРУЗИНСКИЙ ПАРОХОД

Глава 1

1.Море зовет

Жигули ВАЗ-2103 цвета морской волны — ирония судьбы или чей-то тонкий расчёт — неспешно вкатился на территорию училища и занял своё законное место. Слева от парадного входа, под сенью платанов, где пыль казалась благороднее.

— Смотри, «Волга» начальника приплыла, — услышал я шёпот сзади.

— Какая «Волга»? Это «Жигули». Третья модель.

— Для нас, салага, это всё равно что фрегат. Не отсвечивай.

За рулём сидел Бидзина Орагвелидзе. Расстояние от его квартиры до ворот училища можно было измерить не метрами, а секундами. Но начальник предпочитал сохранять видимость благополучия. И дистанцию. Всегда. Он вышел, притворил дверцу с мягким щелчком. Поправил фуражку.

— Доброе утро, товарищ начальник училища! — рявкнул дежурный по КПП, вытягиваясь в струнку. — За время моего дежурства происшествий не случилось! Дежурный по КПП курсант Джаши!

Орагвелидзе кивнул, не глядя, и медленно направился к парадному входу. Со стороны — упитанный, добродушный мужчина с мягкими чертами лица. Он больше напоминал уважаемого главврача, чем «отца-командира» той самой легендарной и страшной «мореходки».

«Ты помнишь, как всё начиналось. Всё было впервые и вновь.»

— Морская специальность, — сказал я отцу, разглядывая журнал «Морской флот». — Обеспеченная жизнь. Офицер запаса. Загранка. Посмотреть мир.

Отец молча курил, глядя куда-то мимо меня. Потом спросил:

— А слухи эти… что там нормально не учат… правда?

— Чего ты, пап, — махнул я рукой. — Армия. Дисциплина. Училище имени маршала!

Он тяжело вздохнул:

— Ладно. Твоя жизнь. Только смотри… не сядь ты там, в самом деле.

Я тогда не понял, о каком «сидении» он говорит.

Море звало. Но не романтичным баритоном из радиоприёмника. Оно звало глухим гулом в ушах, едким запахом мазута и водорослей, туманной перспективой уйти за линию горизонта. Побег от скучной, предсказуемой земли казался гениальным планом.

Но летом 84-го Батумскому мореходному училищу имени маршала инженерных войск А.В. Геловани (БМУ) не повезло. Сверху пришла директива: закрыть военную кафедру. А ведь именно она была приманкой для тех, кто не хотел служить в советской армии. Четыре года — и ты офицер запаса. Можно было сходить пару раз «за бугор», а потом обосноваться на берегу в тёплом местечке. Попасть сюда раньше было всё равно что выиграть в лотерею. Нужно было быть либо гением, либо «Буратино» с толстым кошельком.

Как говаривали потом местные батумцы: «Пока русские офицеры стояли на мостике, училище ещё держалось. А как свои пришли… началось. За поступление платили, как за бочку чёрной икры в „Интуристе“. Вилли Токарев не зря пел — в Америку дешевле было уплыть, чем в ваше БМУ поступить». И ему, кстати, так и не удалось.

Всё кончилось с закрытием кафедры. Золотой ручеёк иссяк. И вот этим летом у стен мореходки собралась разношёрстная толпа, у которой не было ни денег, ни блестящих знаний.

— План трещит, товарищ начальник! — сухо доложил Орагвелидзе его зам по учебной части. — Если не наберём, сократят финансирование. А потом и нас самих…

— Набирайте, — без выражения сказал начальник, глядя в окно на пустой плац. — Всех. У нас сильный педагогический состав, всех выучим. Лишь бы места были заняты.

Итог был плачевен. На первом общем построении старшина четвертой роты, костлявый, как рея, урюк-армянин, склонился к уху своего друга Вавилова и прошептал:

— Вань, ты видишь это стадо? Это же статья 213-я УК на нашу голову. Банда, а не курсанты.

С началом занятий выяснилась и причина нашего массового попадания сюда. Мы все мечтали «сесть». Только пути расходились. Одни грезили о том, чтобы сесть на пароход и уйти в рейс, другие же мечтали буквально сесть в тюрьму. Культ «воров в законе» был тогда в Грузии альтернативной религией.

В первую же ночь в экипаже, в душном девятиместном кубрике, раздался хриплый голос здоровенного детины из Якутска:

— Эй, пацан. А водка у тебя есть?

— Нет, — буркнул я.

— Жаль. А деньги есть? Сгоняешь за портвешком. Для знакомства.

— Денег нет.

Наступила тишина. Потом тот же голос, уже без дружелюбия:

— Завтра будут. Понял?

Наше общежитие очень быстро перестало походить на учебное заведение. Оно напоминало зону. Пока в России пионеры хотели стать космонавтами, здешние мальчишки грезили о воровской романтике.

— Ты зачем сюда поступил? — спросил меня сосед по койке, тощий парень из Кутаиси.

— Море, — честно ответил я.

Он хрипло рассмеялся:

— Море? Брат, тут не море. Тут — мореходка. Это тебе не океан бороздить. Это — выжить. Первая наука — не навигация. Первая наука — понять, кто тут смотрящий, кто шестёрка, и как самому не стать «петухом». Учись, генацвале. Лоцию местных нравов осваивай. Она посложнее мировой будет.

Он оказался прав. Море было где-то там, за высокими грязными окнами. А здесь, в этом кипящем котле страхов, амбиций и пота, начиналась наша настоящая морская жизнь.

После первой бурной ночи, когда выспаться так и не удалось, наш первый курс судоводительского отделения приступил к учёбе. В семь утра нас выгнали на плац.

— Рота, смир-р-рно! — голос старшины Арсена резал рассвет. — Первый день, красавчики. Сейчас узнаете, что такое дисциплина. Кругом! Шагом марш!

Мы брели, спотыкаясь, в такт его командам.

— Левой! Левой! Раз-два-три! Курсант, ты что, на танцы пришёл? Ноги выше!

Потом началась учёба. Первая пара — высшая математика. Преподаватель, сухой мужчина в очках, без эмоций объявил:

— За семестр нужно освоить основы математического анализа. Первое: понятие производной. Откройте тетради.

В углу кто-то громко зевнул и выматерился по-грузински.

— Кто это позволил себе? Вон! — ткнул преподаватель пальцем. — И завтра с командиром роты ко мне.

В классе воцарилась гробовая тишина. Из-под парты донёсся шёпот:

— Вано, ты понял что-нибудь?

— Ни бум-бум. Какое, нафиг, море? Тут про развод какой-то…

Класс весело заржал.

День превратился в кошмарное путешествие по кабинетам.

— Физика, — стонал я, бредя по коридору.

— Не физика, а пиз…дец, — поправил меня сосед по койке, Гоги, бледный парень из Кутаиси. — Иди быстрее, а то опоздаем.

В классе теории устройства судна инженер-капитан показывал на плакате:

— Это — форштевень. Это — ахтерштевень. Это — киль. Запомните, как «Отче наш». Курсант Джабашвили, повтори.

— Фор… штевень. Ахтер… — Джабашвили, громила в два метра ростом, запнулся.

— Не ахтер, а ахтерштевень! Садись, два!

Местные ребята переглянулись. Один, с хитрой рожей, начал что-то быстро писать на клочке бумаги, свернул его в плотную трубочку и передал вперёд. Записка пошла по рукам. Тот, кто её получал, разворачивал, читал и сразу, как по команде, вскидывал голову, уставившись на потолочную лампочку в центре аудитории. На лице у него застывала смесь глупого ожидания и недоумения. В зале, видя эту реакцию, уже сдержанно похихикивали. Обманутый, покраснев, с глупой улыбкой передавал записку дальше. Следующая жертва проделывала то же самое: читала, взгляд — на лампочку, пауза — и по его лицу разливалось осознание дури. Смех нарастал, становясь уже не сдержанным, а гулким, давящим.

Записка добралась до коренастого. Он прочёл, посмотрел на лампу, ничего не увидел, но заржал громче всех, шлёпнул себя по лбу и швырнул бумажку соседу. Смех превратился в раскатистый хохот, который уже было не остановить. Дежурный лейтенант оторвался от газеты, нахмурился.

— Что за безобразие? Кто это устроил? Тишина, я сказал!

Лейтенант тяжко вздохнул, встал и, нависая над рядами, вырвал бумажку у очередного «читателя». Тот замер, пытаясь сдержать конвульсии смеха.

В наступившей внезапной тишине лейтенант развернул записку и прочёл вслух, медленно, сбиваясь, не понимая соли:

— «Кто… повесил… женские трусы… на лампочку?»

— Это что за похабщина?! — рявкнул он, скомкав бумажку. — Чья работа?!

Ответом был взрыв. Смех, который уже невозможно было сдержать, вырвался наружу — грохочущий, животный, очищающий. Смеялись все: и местные, затеявшие игру, и русские, над которыми смеялись минуту назад, и даже сам лейтенант, внезапно фыркнув и махнув рукой.

— Всё, всё… Кончай цирк! — с трудом выдавил он, отворачиваясь, но плечи его всё ещё вздрагивали. — Продолжайте заниматься. Тишина.

Но тишины уже не было. Было счастливое, детское хихиканье, расползавшееся по аудитории. Мы хохотали до слёз, до боли в боках. В этот момент не было ни своих, ни чужих, ни блатных, ни тихонь. Была просто кучка пацанов, нашедших в духоте вечера идиотский повод забыть, где они находятся.

Потом нас погнали на ужин. В столовой, как ни странно, царил порядок. У раздачи стоял толстый дядька в белоснежном халате и напевал грузинскую песню.

— Давай быстрее, мореплаватели! — бубнил он, шлёпая ложкой кашу.

Мы получали свои порции и старались сесть в углу. За соседним столом собрались местные, громко разговаривая по-грузински. Один из них, коренастый парень с пышным лицом, крикнул через весь зал:

— Эй, Сашка! Принеси нам хлеба!

Сашка, к которому было обращено, покраснел, но встал и принёс.

— Молодец, — усмехнулся коренастый. — Теперь соль.

Когда Сашка принёс соль, его уже ждали:

— А где мой компот? Не видишь, у человека компота нет?

После ужина многие прятали еду. Гоги показал на мою краюху хлеба в кармане:

— Лучше съешь сейчас. Иначе эти шакалы всё равно отберут, а тебя «чуханом» сделают.

Мы вернулись в экипаж.

— Эй, новенький! — ко мне подошёл тот самый коренастый. Его звали Гия. — Покажи, что у тебя есть.

— Ничего нет, — буркнул я.