Мой ужасный тренер

Первым делом она выбросила костыли. Нога в гипсе ещё ныла, но она заставляла себя ходить, опираясь на стену, на спинку стула, на плечо безразличной дежурной по этажу. Боль была якорем, который удерживал её в реальности, не давая свалиться в пучину отчаяния. Юлия наблюдала за ней со смесью страха и презрения.

– С ума сошла? Ты её сломаешь окончательно.

– Пусть. Она всё равно уже сломана, – отрезала Лика, стиснув зубы от очередного спазма боли.

– Он тебя кинул. Кинул и ушёл к другой. Ты что, не поняла? Мы все для него были просто разменной монетой.

– Заткнись, Юля.

Тон был таким ледяным, что Юлия действительно на секунду замолчала. Потом фыркнула и уткнулась в журнал. Но её слова висели в воздухе. «Кинул». «Другая». Лика заставляла мозг работать над этим, как над сложной тактической задачей. Почему фото? Чтобы причинить боль? Отомстить? Или это было предупреждение – «отстань, ты больше не под защитой»? Она склонялась ко второму. Диего не был тем, кто играет в мелкие душевные подлости. Если бы он хотел её бросить – просто исчез бы. Фото было чьим-то посланием. Возможно, тех самых людей, с которыми он уехал «разбираться». Возможно, его самого, но в таком случае… в таком случае это был крик о помощи, замаскированный под предательство. Эта мысль засела в мозгу, как заноза. Она её гнала, но она возвращалась.

Через неделю после выписки из больницы директор УОР Сухарев, грузный мужчина с потными ладонями и бегающими глазами, вызвал Лику в свой кабинет. В комнате пахло дешёвым одеколоном и страхом.

– Садись, Мирская, садись. Нога как? – он не смотрел на неё, перебирал бумаги на столе.

– Срастается.

– Хорошо, хорошо… Слушай, тут такое дело. Команду… временно расформировываем. Обстоятельства. Ты понимаешь. Травма у тебя, у Самсоновой – нервы, другие девочки разъехались… да и тренер наш, Родригес, видимо, покинул место работы. Без объяснений. Не выходит на связь. Мы вынуждены… – он запнулся, вытер лоб платком.

– Вынуждены меня отчислить? – спокойно закончила за него Лика.

– Нет, что ты! – Сухарев испуганно поднял глаза. – Просто… отпускаем в академический отпуск. До выздоровления. А там посмотрим. Стипендию, конечно, платить не сможем, но место в общежитии… пока останется. Если захочешь.

Он боялся. Боялся её, восемнадцатилетней девочки на костылях. Боялся вопросов, боялся того, что она знает. Значит, давление сверху было серьёзным.

– А что с Леной? И с Алиной?

Сухарев побледнел.

– Не твоё дело, девочка. Милиция разбирается. Ты не лезь не в своё. Отдыхай, лечись. И… будь осторожна. На улице одна не шляйся.

Он её выпроводил, явно радуясь, что разговор окончен. Лика вышла в коридор и упёрлась взглядом в грязный линолеум. Её отстранили. Изолировали. Теперь она была совершенно одна. И это было её главным козырем. На неё перестали обращать внимание.

В тот же день она, преодолевая боль, доплелась до районной библиотеки. Интернета в 95-м в Рязани почти ни у кого не было, но старые газеты хранили многое. Она целыми днями сидела в пыльном читальном зале, листая подшивки местных «Вечёрки» и «Приокской правды» за последний год. Искала любые упоминания о пропажах, о задержаниях, о криминальных разборках. Выписывала имена, названия фирм, фамилии. Постепенно картина начала проясняться. Фирма «Витязь» фигурировала в нескольких статьях о благотворительных пожертвованиях спортшколам. Её директор, некий Виктор Сергеевич Полозов, был уважаемым человеком, членом какой-то общественной палаты. Но в одной из крошечных заметок в криминальной хронике мелькнуло: «…ранее судимые граждане К. и Л. задержаны при попытке вымогательства у представителей фирмы «Витязь». Связь была призрачной, но она была.

Однажды, возвращаясь из библиотеки в сумерках, Лика ощутила знакомое чувство – за ней следят. Она не оборачивалась, просто ускорила шаг, свернула в знакомый двор-колодец, где было три прохода. Спряталась за углом подъезда, затаив дыхание. Через минуту в двор вошли двое мужчин в спортивных костюмах. Они замедлились, огляделись.

– Куда слиняла, хромая тварь? – пробурчал один.

– Наверху сказали – просто напугать. Чтобы язык не распускала.

– Да она и так, похоже, молчит как рыба. Пойдём, холодно.

Они ушли. Лика прислонилась к холодной стене, сердце колотилось где-то в горле. «Напугать». Значит, её деятельность кого-то беспокоила. Значит, она двигалась в правильном направлении.

В общежитии её ждал сюрприз. В комнате на её кровати лежал свёрток. Простая коричневая бумага, перевязанная бечёвкой. Юлии в комнате не было. Лика развязала верёвку дрожащими пальцами. Внутри лежала её же собственная, пропавшая после нападения в гаражах, любимая толстовка с кенгуру. Она была чисто выстирана и сложена. А под ней – потрёпанная, зачитанная книжка на испанском. Сборник стихов какого-то латиноамериканского поэта. На форзаце чётким, угловатым почерком было написано: «Para que no olvides la lengua. D.» («Чтобы не забыла язык. Д.»)

Она схватила книгу, прижала к груди, вдыхая запах старой бумаги. Это был он. Он дал о себе знать. Не напрямую. Через кого-то, кто мог проникнуть в охраняемое общежитие. Он был жив. И он помнил о ней. Значит, фото – ложь. Или не совсем ложь, но часть чего-то большего. Надежда, острая и болезненная, вонзилась ей в грудь. Теперь у неё была не только ярость. У неё была цель.

Она стала тренироваться. Тайком, по ночам, когда Юлия засыпала, под звуки её храпа. Снимала гипс (рискуя всем, но риск оправдывался – нога заживала) и делала упражнения, которые он когда-то показывал: статику, растяжку, отжимания от пола. Боль была адской, но она скрипела зубами и продолжала. Она вспоминала каждое его прикосновение, каждую поправку, каждый взгляд. Теперь это было не мукой, а учебным пособием. Она училась быть сильной. Не для него. Для себя. Но его образ был неотделим от этой силы.

Через две недели она решилась на отчаянный шаг – пробраться в его квартиру. Ключа у неё не было, но она помнила, что в доме сталинской постройки были общие для всего подъезда чердаки и подвалы. Выбрав момент, когда охранник у дверей общежития отлучился покурить, она выскользнула на улицу. Добравшись до дома на Ленина, она обошла его с задней стороны. Окно подвала было разбито. Протиснуться было трудно, особенно с больной ногой, но она сделала это, оставив на ржавой раме клочья своей старой кофты. В подвале пахло сыростью и мышами. По памяти она нашла трубу, которая, как ей казалось, вела в его подъезд. Дверь в подвал изнутри была заперта на скобу, но та оказалась старой и проржавевшей. Найдя в хламе обломок арматуры, Лика с силой, от которой свело плечо, поддела её. Скоба со скрежетом поддалась.

Она оказалась в знакомом тёмном подъезде. Сердце бешено колотилось. Поднялась на третий этаж. Дверь в его квартиру была запечатана полоской сургуча с оттиском какой-то печати. Значит, милиция или кто-то ещё уже здесь побывали. Но печать оказалась не милицейская – какой-то герб с неясными буквами. Лика, не раздумывая, сковырнула сургуч ногтями. Замок щёлкнул под отмычкой из двух скрепок – трюк, которому её научил в шутку один парень из соседнего подъезда в детстве. Дверь открылась.

В квартире был полный разгром. Мебель перевёрнута, книги сброшены с полок, матрас на кровати в спальне распорот. Кто-то искал что-то очень конкретное. Лика осторожно прошла по комнатам. Его вещей почти не осталось. Только в ванной она нашла забытую бритву с засохшим кусочком мыла. Она взяла её в руки, чувствуя последнее, что касалось его кожи. Потом осмотрела письменный стол: ящики выдвинуты, бумаг нет. Но под столом, прилепленный жёваной резинкой к нижней стороне столешницы, она нащупала маленький металлический предмет. Это был флеш-накопитель. Редкая, почти диковинная для Рязани середины 90-х вещь. Он его спрятал. Знал, что будут искать.

Лика сунула флешку в карман, как вдруг услышала шаги на лестничной площадке. Голоса. Мужские. Она метнулась к двери, прислушалась.

– …должны были проверить ещё раз. Шеф сказал, что могло что-то остаться.

– Да тут уже всё перерыли вдоль и поперёк. Печать на двери цела?

Лика отпрянула от двери. Выход был отрезан. Она рванула в спальню, к окну. Оно было закрыто на глухую форточку, но основная створка… она дёрнула ручку – окно открылось. Решётка снаружи. Но между прутьями имелось расстояние, а Лика была худая. Отчаяние придало сил. Она просунула голову между холодных железных прутьев, затем плечо. Больная нога зацепилась, она сдержала стон. Снаружи был карниз, ведущий к пожарной лестнице. Шаги за дверью квартиры уже гремели. Кто-то начал сковыривать сургуч. Лика вывернулась, повисла на руках на карнизе и прыгнула на узкую железную площадку лестницы. Удар отдался в больной ноге белым светом перед глазами. Она едва удержалась. Сверху уже раздался звук ломающейся двери. Не оглядываясь, она стала спускаться, цепляясь за обледеневшие перекладины. Ветер рвал одежду. Снизу, со двора, послышался лай собаки.

Она спустилась до второго этажа и спрыгнула в сугроб, прикрывающий трубы теплотрассы. Удар смягчился, но боль в ноге стала невыносимой. Хромая, почти ползком, она выбралась на соседнюю улицу и, почти теряя сознание от боли и адреналина, поймала попутную «копейку». Шофёр, мужик с бутылкой пива между ног, сжалился над «хромоножкой» и довёз её до общежития.

В комнате было темно и пусто. Юлия отсутствовала. Лика, дрожащими руками, включила свет, достала флешку. Но как прочитать её? У неё не было компьютера. Ни у кого в общежитии его не было. Только в компьютерном классе УОР, но туда ночью не пробраться. Она спрятала флешку в самое надёжное место – в полость внутри своего старого баскетбольного мяча, который лежал под кроватью.

На следующий день Юлия так и не вернулась. Её кровать осталась нетронутой. Вечером пришёл Сухарев, ещё более бледный и потный.

– Самсонова… – он мотнул головой. – Её отец забрал. Сказал, отправляет учиться за границу. Срочно. Ты… ты одна теперь. Будь осторожна. И… если к тебе кто-то придёт от Родригеса… ты ничего не знаешь. Поняла? Ничего.