Мир на волоске

Кирилл подошел деликатно, стараясь не мешать, и лишь предательская тень на столе выдала его присутствие.

– Здравствуйте! Свободно? – спросил он на всякий случай.

– Да, пожалуйста, – ответила она, не отрываясь, тем же голосом, которым час назад вещала про РНК-вирус «Хтонос» с бойкими интонациями ведущей телепередачи о путешествиях.

В начале конференции Анна рассказывала что-то про пугающую пластичность вирусного генома и его приспосабливаемость. Кирилл тогда заслушался ее голосом, залюбовался непритязательным видом спикера и уловил далеко не все из сказанного.

– Анна, здравствуйте! – вновь сказал Кирилл. Девушка вздрогнула, оторвавшись от своих текстов.

Он заметил мимолетную неловкость в глубине ее карих глаз.

– Доктор Волков?

– Ваше выступление было еще интереснее, чем предыдущие, Анна. Я теперь ваш большой фанат!

– Это лишь пролог для доклада после перекуса, – смутилась Анна. – Ваше тоже запомнилось, хоть это и не моя область.

– Могу ли я угостить вас новым штаммом кофе? – Кирилл вложил в улыбку всю свою симпатию.

– Давайте уж лучше старые добрые варианты, – улыбнулась она в ответ.

– Только капучино и мое любопытство! – Кирилл подозвал официанта и сделал заказ на двоих. Его нейромодуль умел создавать «противошум» и приглушать гул, чтобы лучше слышать собеседника.

Они проговорили весь перерыв как старые знакомые. В девушке сочетались мысли серьезного, состоявшегося ученого и не угасшая еще юная страсть во взгляде. Когда Анна рассказывала, в глазах загоралась та самая божья искра, что ведет человека к его мечте. Такая личность уговорит ассистента стать подопытным, если понадобится, и уж тем более рискнет собой ради науки.

– Западный ViraShield использует м-РНК конструктор. Почему они нашли уязвимость в S-белке «Хтоноса», которая, как вы говорите, далеко не очевидна?

– Их бюджеты и мощность ИИшек позволяют не искать легких путей, – с обреченностью в голосе ответила Анна. – Их метод стоит десятков миллиардов долларов, а мой хоть и медленнее, в тысячу раз дешевле.

– Как обычно. – Кирилл как никто другой понимал зависимость скорости и расходов.

– У вируса есть очевидная, но компактная уязвимость. Типа маленькой дырки в броне. Туда очень сложно попасть…

– Вы попадете хоть белке в глаз, если я правильно понял ваш метод, – совершенно искренне похвалил ее Кирилл.

– Ваши работы по методологии устранения шумов в потоке данных тоже впечатляют, – ответила Анна. – У нас в лабе сейчас кошмар с погрешностями при расчетах в исследованиях in silico(1).

Кирилл почувствовал приятное волнение. На конференции про это не было – значит, она читала его статьи!

– Инфошум – мой личный враг номер один. – Он постучал пальцем по своему нейроинтерфейсу, «Нейрониту». – Значит, ваш подопытный «Хтонос» капризничает и в моделировании? Как же тогда ViraShield показал 95% эффективности? – Он намеренно перевел разговор ближе к своей области.

Анна словно того и ждала – принялась рассказывать про глиальные клетки, маскировку вируса и прочее. Кирилл слушал, засматриваясь: выразительные, но не слишком выступающие, плавные скулы, бледная гладкая кожа, темно-карие глаза в обрамлении густых ресниц. Он потерял нить разговора, пытаясь представить, как его пальцы погружаются в густые волосы, собранные в объемный хвост у основания шеи.

– Вы же умеете вычленять слабые паттерны из хаотического шума в нейронных сигналах? – спросила Анна. Кирилл очнулся от наваждения.

Это был комплимент личный и профессиональный одновременно. Кирилл отметил, что его имплант фиксирует всплеск эндорфинов.

– Хаос – моя стихия! – улыбнулся он, расправляя плечи. – Если цель стоит усилий, то поиск сути за хаотическим занавесом шумов – дело интересное. Вы делаете важнейшую работу, которая спасет миллионы.

Наступила секундная заминка, наполненная приглушенным шумом кафешки. Анна слегка улыбнулась.

– Миллионы – это слишком смело сказано, доктор Волков, – отметила она, допивая кофе. – Но если все получится, то… Светлая голова, которая поможет мне разобраться с глиальным хаосом, будет ценным подспорьем. – Она с искренней доброжелательностью взглянула прямо ему в глаза. – Может, заглянете к нам в «Вектор» после конференции? Посмотрите наши симуляции и попробуете кофе лучше этого.

– Самое многообещающее предложение о сотрудничестве, – деловито кивнул Кирилл, скрывая эмоции.

Его «Нейронит» тихонько пискнул, напомнив об окончании перерыва. Он неохотно поднялся с насиженного места и, как бы извиняясь, сказал:

– Все же придется дослушать другие выступления. Но я решительно поддерживаю ваше предложение насчет симуляций и институтского кофе. Буду ждать вас тут же после конференции.

Уходя, он мельком обернулся: перед тем как снова ненадолго погрузиться в свои тексты и схемы на планшете, Анна бросила мимолетный взгляд ему вслед. «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я», – вспомнил Кирилл песню, которую слышал у бабушки. «Нейронит» зафиксировал легкое волнение, не связанное с дебатами, вирусами и вакцинами. Темно-карие глаза и усталая улыбка затмили конференцию.

Кирилл скучал, ожидая продолжение выступления Анны. Хотя она повторяла многое из известного широкой публике, он ловил каждое слово. Голос ее был одновременно по-женски обаятелен и звонок.

– Уважаемые коллеги, позвольте еще раз представиться: Анна Семенова, доктор биологических наук, «Вектор-Нейро». То, что началось как спорадические вспышки в трущобных районах экваториальных агломераций, за восемь недель разрослось до масштабов глобальной эпидемиологической бури. Вирус R3, или «Хтонос», как уже окрестили его в СМИ, – не просто очередная пандемия. Это нейротропный хамелеон, полностью переписывающий и геном, и наши представления о вирусологии.

9 июня, Мехико, фавела Сол-Насименто. Первый зафиксированный случай – тридцатидвухлетний муниципальный служащий, уборщик мусора. Лихорадка до сорока градусов, металлический привкус во рту, мышечные судороги.

12 июня, Джакарта, район Муара-Ангке. Сорокадевятилетняя продавщица на рынке. Тотальная потеря обоняния за шесть часов. В обоих случаях вирус не был идентифицирован, диагноз – токсическое отравление. Спустя неделю по всему поясу пригородных трущоб уже десятки очагов – их число растет экспоненциально. Вспышки в нигерийском Лагосе и индийском Мумбаи. Уже к 1 июля счет случаев идет на десятки тысяч – этому способствует высокая скученность, антисанитария, мобильность населения. Источник по-прежнему неясен.

Авиасообщение не могло дать такого эффекта.

Вспышки в Сингапуре удалось пресечь путем тотального контроля с распознаванием лиц. Но показатель R0 превысил пять, почти как у кори!

На шестую неделю эпидемия достигла пика. Смертность составляла от двух до семи процентов, максимальная – среди пожилых. Карантин сбил волну. Мой вывод таков: картина распространения эпидемии нехарактерна для РНК-вируса.

Смерть наступает на четырнадцатый день от острого энцефалита и дыхательной недостаточности. Число погибших – два миллиона и растет. Мониторинг и моделирование говорят об «эффекте 26 градусов»: при более низкой температуре вирус быстро инактивируется.

Поэтому ни один из городов с прохладным климатом не столкнулся с ростом заражений. В Северной Европе, России и Канаде все завозные случаи были локализованы. В Южной Америке, где только началась весна, южнее амазонских джунглей ситуация та же. В Буэнос-Айресе, несмотря на саботаж отрицающего вирус мэра, вспышка ограничилась тридцатью двумя случаями в нескольких семьях.

Анна закончила доклад и ждала вопросов, озирая аудиторию.

– А что вы скажете о ViraShield? – раздался голос с журналистского ряда.

Анна пристально посмотрела на вопрошающего, пытаясь понять, кто этот человек и что именно он хочет услышать.

– Для начала: R3, или «Хтонос», – не просто вирус. Он зеркало, отражающее нашу уязвимость перед силами природы, отягощенную социальным неравенством. Трущобы стали его инкубаторами. ViraShield выглядит как великий прорыв, как невероятно быстрая победа науки, но… – Анна замолчала, пытаясь подобрать подходящие слова.

– Но что? – давил репортер с большим логотипом своего канала на старомодном микрофоне.

– Есть вопросы к скорости разработки вакцины и последствиям ее применения. Метод инновационный и ранее не опробованный. Образцы для испытаний получены нами лишь несколько дней назад. Китайским коллегам, насколько мне известно, все еще не удалось получить ни одной дозы.

– И к чему вы клоните?

– Перескажу официальную позицию из релизов «Глобал Биофарм», а свои мысли пока оставлю при себе. Представьте: вместо тысяч пробирок и многих лет тестов – цифровой полигон, где ИскИн(2) с бесконечной быстротой перебирает комбинации и моделирует триллион вариантов в секунду. С момента взятия проб в Сан-Паулу до расшифровки РНК-вируса прошло семь суток, из которых шесть с половиной – доставка. Имея базу патогенов, он смоделировал двадцать миллионов РНК-конструктов, выделив двадцать перспективных за три дня. Коллектив из ста лаборантов не успел бы и за три года. Чудо, не иначе.

– Дайте хоть намек, что думаете! Зрители ждут! – не унимался корреспондент.

– Без комментариев, следующий вопрос! – Анна сжала губы и перевела взгляд вглубь аудитории.

Дальнейшие вопросы были скучны и однообразны, и конференция, словно костер без новых дров, постепенно догорела речами все более серых и повторяющих друг друга ораторов.

– Анна, вы, надеюсь, не передумали? – сказал Кирилл, когда она подошла к столику в кафе, где он ждал ее по договоренности.

– Нет, хотя еще немного, и я запустила бы в них чем-нибудь тяжелым. Это ж надо было придумать: спросить про чипирование через вакцинацию после вопроса «не является ли вирус карой Божьей».

– Прогресс идет, а идиоты стоят на месте, – ответил Кирилл, чем развеселил Анну. – Ну что, поехали, Анна Александровна!

Примечания

1. In silico (от лат. «в кремнии») – термин, обозначающий компьютерное моделирование эксперимента, зачастую биологического.

2. Искусственный интеллект

Глава 3. Полеты во сне и наяву

– Тем временем в Центре управления полетами в Хьюстоне царит напряженная тишина, – вещал диктор с экрана в лаборатории «Вектор-Нейро», сопровождая трансляцию эпохального события. – Идут заключительные приготовления к запуску девятнадцатого модуля Starship BFR – последнего необходимого для сборки корабля «Арго». Через сто двадцать часов экипаж из шести человек отправится с беспрецедентной миссией по поиску космических сокровищ в поясе астероидов! Не переключайтесь!

Зрителям показали интерьеры корабля, предлагая переключиться в режим обзора на триста шестьдесят градусов. В невесомости внутреннего пространства среди ящиков, шкафов, дисплеев и дверей плавали астронавты и роботы, таскали грузы, тыкали в приборные панели. Снаружи, на фоне борта корабля и матово-угольной тьмы открытого космоса, два техника контролировали десяток манипуляторов, разворачивавших очередную солнечную панель и перепроверявших реактор.

Корабль состоял из центрального модуля с рубкойутолщением, широких солнечных панелей, перпендикулярно расходившихся на сотню с лишним метров в каждую сторону, и длинной перемычки, отделявшей реактор от всего прочего. Собиравшаяся по модулям тысячефутовая космическая «стрекоза» смотрелась вызывающе на фоне типовых модулей космических станций и «колбас» ракет-носителей.

– Удивительно, что на конференции не задали вопрос:

«А что, если космонавты привезут с астероидов межпланетную чуму?!» – не удержался Кирилл, отрываясь от кофе, поднесенного Анной.

Кофе был и вправду лучше, чем в Сколково.

– А ведь этот проект и эпидемию кое-что объединяет.

Знаешь, что? – Анна впервые назвала его на «ты».

– Эм-м-м, вирусы и планеты имеют форму шара? – с ходу выдал Кирилл.

– Нет, – загадочно улыбнулась Анна, – я про другое. Харонский, судя по расследованиям искателей компромата, влез и в «Глобал Биофарм», и в проект «Арго». Большие пакеты акций и там, и там.

– Обычное дело для олигарха – инвестировать в сотню разных отраслей. Как-то изучал бизнес-империю одного миллиардера: там более тысячи компаний – от производства носочков для детей до верфи для батискафов. Прям как паутина.

– Или метастазы… – добавила Анна. – Кто его туда пустил? Два года назад японцы пытались зайти в «Глобал Биофарм», им дали от ворот поворот.

– Эм-м-м… Учитывая, что Япония уже сто лет как во всем смотрит в рот США и дружит с Европой, это действительно интересно. Но сыны самураев, наверное, не учли фактор материальной заинтересованности участников переговоров. Не заложили процент за откат, – более доверительным тоном сказал Кирилл. – А Харонский, заставший постсоветские девяностые юношей, явно знает в этом толк.

– Первым делом миссия «Арго» направляется к астероидам Полигимния и 1986 DA, плотность которых намекает на колоссальные залежи золота, платины, осмия и иридия, – продолжал диктор. – Возможно, там откроют таинственные сверхтяжелые стабильные элементы, над синтезом которых уже семьдесят лет бьются физики на Земле. Уникальный, специально разработанный для миссии термоядерный реактор Gigapower обещает доставить их до первой цели менее чем за два месяца!

– Итак, обратный отсчет. Пять. Четыре. Три… два… один… пу-у-уск!

Извергая столб адского пламени, целиком окутавший основание стартового комплекса, пузатая ракета начала тяжело и будто бы неохотно подниматься. Беснующиеся языки огня толкали ее все выше – первый слой облаков, второй слой… Оставляя дымчатый след, Starship BFR устремился в густую, переходящую в полумрак синеву рассветного неба Флориды. Камера на боку ракеты перешла в режим трехсот шестидесяти градусов. Каждый желающий в очках дополненной реальности мог представить себя на борту и оглядываться во все стороны. В реальности, конечно, сверхзвуковой ветер размазал бы ездока тонким слоем по борту, как масло о хлеб.

– Напомню: впервые в мировой истории в частные руки передают сто списанных термоядерных зарядов из арсенала Британских ядерных сил, – продолжал неугомонный ведущий. – Страшнейшее орудие массового убийства проложит путь к глубинам астероидов и подарит миру богатства, которые не снились экипажу древнего «Арго». Как сказала командир экипажа Эльза Морено, бывшая астронавт ESA, «мы со смертью за пазухой летим за будущим для всего человечества».

Анна выключила телеящик, и голос замолк.

Лаборатория «Вектора» была истинным воплощением единства противоположностей. Сектора, в которых исследовали бактерии, вирусы и вакцины от них, содержались в идеальной чистоте. В административных помещениях царил творческий беспорядок: пачки распечаток, чашки с окаменевшими остатками кофе и тому подобное. На экране светилась трехмерная модель молекулы белка.

Анна старательно объясняла Волкову всё показанное на экране: наночастицы, м-РНК-конструкты, кодоны – словом, весь портрет добытого с большим трудом образца чудо-лекарства от «Глобал Биофарм».

– Никаких наночипов с 6G не вижу, – сказал Кирилл, глядя на вращающиеся цепочки РНК.

– Если бы речь шла о наночипах, это было бы легче объяснить, – возразила Анна, увеличивая участки изображения. – Идеальный комплементарный замок – как ключ, отлитый специально для этого вируса. – Она провела пальцем по кривой. – Ни единого лишнего колебания, энергия – минус двадцать один и три: на пороге необратимого связывания. Будет чуть больше – повредим стенку клетки, чуть меньше – и вирус отпустит цель.

– Божественный слесарь работал, – заметил Кирилл, в задумчивости грызя карандаш. – Или очень, очень хороший алгоритм.

– Мне нелегко признавать, но наш «Вектор» в сравнении с этим – кувалда возле лазерного скальпеля.

Анна стояла рядом, так что их плечи соприкасались.

– И сделано это вразрез с директивами ЕС, вот что интересно… Как у них удалось согласовать это в Европейском агентстве здравоохранения и снять возражения ВОЗ за три недели?

– Вот где реально мистика, – согласился Кирилл.

– Этот наноскальпель режет слишком чисто, с математической предопределенностью. Живая клетка – не вакуумная камера. Белки, жиры, углеводы гоняют тудасюда, создавая почти броуновское движение и помехи. – Анна ткнула в график на соседнем экране. – Вот динамика нейтрализации вируса. Все как по расписанию, ни разбросов, ни сбоев. Так можно сделать, только если…

– Знать все параметры заранее? До молекулы, до секунды времени на репликацию копии вируса! – заключил Кирилл, прервав задумчивое молчание Анны.

Она переключила изображение и запустила симуляцию. На экране возникла сложная трехмерная модель – взаимодействие липидной наночастицы ViraShield с мембраной иммунной клетки. Частица подходила к клетке, сливалась с мембраной, после чего строго дозированная порция генетического кода выстреливала внутрь.

– Так не бывает, верно?

Кирилл пытался придумать разумное объяснение, которое исключало бы сверхъестественное, но не мог. Единственное, что ему приходило на ум, – перефразированный закон Кларка: «Любая достаточно развитая наука для непосвященного взгляда неотличима от магии».

– Не должно быть. Нет адаптивной составляющей – любой препарат действует с вероятностями, а этот – с предопределенностью.

– Само по себе это ничего не доказывает. Ты смотришь в спину тем, кто вырвался вперед, и ищешь оправдания. Проигравшему подсознательно хочется подсластить горечь поражения. Вот как это выглядит со стороны.

Кирилл напрягся, ожидая негодования в ответ на холодный душ неприятной правды. Это должно или подорвать, или усилить зародившуюся симпатию Анны – пятьдесят на пятьдесят. Впрочем, зашоренная самовлюбленная дура, неспособная к самокритике, ему была не нужна, так что ход беспроигрышный.

– Плевать в спину им я точно не намерена, – спокойно ответила Анна, к его вящей радости. – Но понять причину и самим подтянуть уровень точно надо.

– С другой стороны, если я все понял правильно, такой успех в высшей степени маловероятен и сомнителен. Так что копайте, Анна Александровна, а я буду лопаты подносить. – улыбнулся Кирилл, и добавил – Присылай все модели и материалы, какие не ДСП. Я попробую прогнать их через свои фильтры и свой опыт.

«Пришлю даже ДСП», – написала она на бумажке карандашиком, после чего скомкала ее и спрятала в карман. Кирилл понял, что все только начинается…

– Я закажу два билета в интерактивный ад, – ответил он тоном, не терпящим возражений. – Там мы будем пить кофе и не только.

* * *

Анна чувствовала себя совершенно выжатой, вернувшись поздно вечером в свою пустую квартиру. На массивном деревянном столе из ясеня с живой текстурой лежали распечатки по ViraShield – те самые «слишком гладкие и совершенные» результаты, которые не укладывались в голове.

Квартира была еще родительская; правда, Анна сделала в ней основательный ремонт. Белоснежные строгие стены украшала лишь пара картин: горный пейзаж с зеркальной гладью озера и домиком на фоне скал да абстракция, намекавшая не то на синусоиду, не то на спираль ДНК. Кухня с темным сине-зеленым матовым фасадом и светлой столешницей, стройный ряд суккулентов в простых керамических горшках на обоих подоконниках. Непритязательные и стойкие, словно почетный караул, они легко переносили забывчивость хозяйки и были столь же скупы на внешние проявления радости, как и она.

Взгляд Анны упал на портрет родителей на столе. Они исследовали вирусы, несмотря на разруху девяностых, и остались верными делу российской науки, тогда как другие предали ее ради сытой жизни в эмиграции. Кто знает, может, она теперь стояла бы по ту сторону, будучи ведущим специалистом группы разработки ViraShield, согласись они тогда на предложения?

Спрашивать себя об этом было уже давно бессмысленно: родители погибли при падении легкомоторного самолета в глубине Африки в середине тридцатых, когда она училась на третьем курсе. Сегодня, как часто случалось, она мысленно спрашивала у отца и матери совета, пытаясь понять, как бы поступили они на ее месте, как действовали бы с учетом тех данных, что есть у нее.

С этими мыслями Анна, не раздеваясь, легла на диван: надеялась полежать пять минут, хотя бы ненадолго перебороть усталость и неожиданно нахлынувшую горечь давней утраты. Тяжелое забытье поглотило ее прежде, чем она вспомнила, сколько еще нужно сделать до начала следующего дня.

Ей снился сон, продолжавший предыдущие, но ставший еще более детальным и ярким, чем прежде. Анна стояла на идеально ровном, прямо-таки зеркальном полу с тусклым металлическим отливом. На ней был не халат, а подобие униформы, но не военной, а скорее научноисследовательской. Нашивка на правой руке парила в воздухе, ее основой были стилизованные буквы названия, которое не упомянуто ни в одном словаре мира. Анна огляделась: место оказалось незнакомым, но приятным. Это был не кабинет, не лекторий, а целый собор науки.

Огромный зал простирался вширь на сотню метров, поделенный на уровни множеством рядов оборудования и ажурных, словно парящих в высоте переходов. Пахло озоном и немного металлом. Воздух пронизывал едва уловимый шум аппаратуры, на фоне которой выделялся ряд голограмм неподалеку от бескрайнего окна. Черные дыры со сверхмощных телескопов, слепки младенчества Вселенной с эпохи первых секунд ее существования, экзотическая материя… Шум не был навязчивым – ровное и мягкое гудение исходило отовсюду, словно струились гигантские потоки, подгоняемые биением цифрового сердца, принадлежащего грандиозному искусственному разуму.

Зал был высечен в сплошном скальном массиве; из окна открывался вид на живописную долину, упиравшуюся в горы, чьи зубчатые вершины щекотали бегущие по небу фигурные облака. Уходившие вдаль стены изгибались плавно, гармонично, точно математические кривые. На потолке сияла симуляция Млечного пути в высочайшем, фантастическом разрешении, и это сияние приглушенно отражалось в полу даже при дневном свете, создавая ощущение парения в бездне.

За уходящими в толщу скалы стенами незримо обрабатывались квадриллионы квадриллионов мегабайт данных в секунду – колонны стабилизированной магнитными полями плазмы пульсировали в непостижимом ритме, словно бы в такт вычислениям. Еще немного прогресса – и им будет под силу открыть Единую Теорию Всего, найти средство от всех болезней, отыскать смысл жизни. Расшифровать ДНК Вселенной, где в единую картину укладываются каждый момент времени – от первого мгновения до утопающей в безмерной дали будущего тепловой смерти, все масштабы пространства – от планковских длин до межгалактических расстояний, ветвистые древа развития жизни на всех планетах и многое-многое другое.

Внезапно Анну заметил один из медитировавших на парящих мобильных платформах техников. Как и его коллеги, он движением рук масштабировал голограммы, сосредотачиваясь на самом важном, и мысленно вел диалог с ИскИном. Как и у остальных, на его униформе были непонятные голографические знаки.

Анна пыталась вспомнить название учреждения. В голову лезла высокопарная чушь наподобие Собора Разума или Храма Понимания. Это была не просто организация, а наглядное воплощение идеи чистого Просвещения в космических масштабах, овеществленное в камне и энергии под симфонию чувства прекрасного. Несмотря на пугающий размах, Анна чувствовала лишь благоговение перед мощью познания, ставшей одной из целей новой цивилизации. Она наконец поняла природу гула – то гудела сама ткань пространства, как гигантский камертон.

* * *

Тем временем на другом конце планеты борьба с новой эпидемией усиливалась. Сгустившийся в безветрии воздух в районе Истапалапа, Мехико, пах жареным маслом, мочой и противной до рвотных позывов гнилью сточных канав, еще хранивших тепло полуденного солнца. Лабиринты улочек – прокаленный бетон, грязные разрисованные стены и проржавевшее железо – размывались, плыли и дрожали в предвечернем мареве. Стены домов и домишек, облепленные спутниковыми тарелками и антеннами, а также крыши с криво расставленными солнечными батареями и баками воды источали жар. Но этот жар казался прохладой больным «Хтоносом» с температурой под сорок, коих насчитывались многие тысячи.

На пустыре неподалеку от самых ветхих кварталов, где в сезон дождей разливалось зловонное озеро, а сейчас была лишь корка грязи, развернулся пункт вакцинации. Два армейских грузовика с растянутыми между ними брезентовыми тентами, пластиковые столы, обставленные коробками со шприцами и медикаментами для экстренной помощи. Перед тентами на г-образном флагштоке висел транспарант с алыми буквами ViraShield на белом фоне.

Очередь змеилась через весь пустырь, уходя в кварталы, петляя меж куч мусора и теряясь далеко в переулках. Тысячи людей от мала до велика образовывали «дорогу жизни», гонимые страхом и надеждой. Старики опирались на палки, женщины качали младенцев, висевших на плечевых ремнях из пестрых тканей. Дети постарше стояли на земле, держась за юбки матерей и наблюдая за происходящим не по возрасту серьезным взглядом. Мужчины в футболках, робах, засаленных костюмах, сурово щурясь, прикидывали время, за которое дойдут до заветного пункта. Разговоры периодически тонули в приступах сухого лающего кашля, доносившегося из полевого госпиталя, в нарушение всех правил стоявшего вплотную к пункту вакцинации. Кашель пронизывал атмосферу госпиталя, проносился раскатами, никогда не умолкая надолго.