Ассистент Виктора Люциановича

- А что с моим предшественником? Ведь, как я понимаю, кто-то на этой должности у вас был?

Виктор Люцианович не отвел взгляда. В его глазах мелькнуло что-то - не тень, не боль, скорее легкое сожаление закройщика о куске испорченной ткани.

- Он утонул. - Хозяин пожал плечами с изяществом, которое было страшнее любого крика. - Нелепая случайность. Поверь.

У Льва внутри похолодело. Он давно уже не верил в случайности. Но отступать было некуда. Позади была пустота его отмены как профессионала и как личности.

- Хорошо, - сказал он медленно. - Если я соглашаюсь… где границы моей свободы?

- Границы свободы, - Виктор Люцианович прищурился, - зависят от моего доверия. Я всегда пойму когда можно ослабить поводок, а когда нужно его натянуть.

- А что, если я… - Лев не договорил.

- Это вряд ли.

- Почему?

- А какой смысл?

- А все-таки?

Виктор Люцианович наклонил голову, и в этот момент он стал похож на священника старого обряда, который уже тысячу раз выслушивал эту исповедь.

- Не в твоем случае, Лев. Не в твоем.

Лев ощутил, что стоит на краю обрыва. Ветер неизвестности доносился до него из пропасти. Он вдруг вспомнил известный фильм, где герою нужно было сделать шаг веры и спросил:

-

Чего вы от меня ждете?

Виктор Люцианович ответил не сразу. Он медленно поднялся с кресла, опираясь на трость, подошел к гобелену. Кончиками пальцев, бережно, как священник к дарам, прикоснулся к вытканной сцены триумфа.

- Чего я жду? - переспросил он, не оборачиваясь. - Хороший вопрос. Самый важный. И…пожалуй самый сложный. - Он повернулся, и в свете настольной лампы его лицо оказалось наполовину в тени, наполовину в золоте. - Я жду, что ты появлялся, там где тебя не ждут, узнавал то, что стараются скрыть. Соединял аналитикой факты, где другие видят только хаос.

Он сделал шаг вперед, и трость его стукнула по паркету, как метроном, отбивающий ритм чужой судьбы.

Лев слушал, и его сердечный ритм начал учащаться, ладони вспотели от напряжения, которое вдруг разом сковало все тело.

- Поверь, - продолжал Виктор Люцианович, останавливаясь напротив него так, что между ними оставалось не больше метра - снова сокращая протокольную дистанцию - с твоим опытом и талантом (в твои блоги я периодически заглядывал с удовольствием) это будет несложно.

- Несложно? - Лев усмехнулся краем губ. - Вы явно не читали мои фейсбучные войны с троллями.

- Читал. И восхищался. - Хозяин позволил себе легкую, почти отеческую улыбку. - Да и тебе наконец надо поймать кайф от своей профессиональной монструозности, которую в последнее время все вокруг только и пытались из иебя вытравить и посеять комплекс неполноценности.

Лев вздрогнул. Слишком точно. Слишком больно. Как если бы этот человек с тростью не просто читал его мысли и переживания, но и разбирал по косточкам его сны.

- Ты знаешь, - продолжал Виктор Люцианович, присаживаясь на край стола (жест, который сочетал в себе фамильярность и абсолютную власть), - мне бы хотелось, чтобы, выполняя мои поручения, ты не только получал профессиональное удовольствие. Это само собой. Но чтобы ты еще и почувствовал, какой властью обладаешь, открывая секреты других.

- В моем оркестре, - продолжил он совсем тихо, - невозможно дирижировать, если нет четкой партитуры. Партитура и профессионализм оркестрантов - это ингредиенты успеха в моем деле. Я сделаю тебя Моцартом информации. Без гения информационного анализа мой оркестр фальшивит, а фальшь в нашем деле хуже измены. Фальшь - это финансовые убытки.

Лев молчал. Он мучительно обдумывал предложение, понимая, что назад дороги не будет. Но и сейчас позади него все мосты были сожжены. И он сделал свой шаг веры - пусть и с ощущением легкой тревоги.

- Я… согласен, - наконец немного поколебавшись и с чувством обреченности от отсутствия выбора в своей ситуации выдохнул он.

Потом он спрашивал, почему он принял предложение. Причины были до банального просты. Счет в его банке жизни был пуст, а за спиной - руины и беспросветный мрак. И еще потому - если быть честным до конца, - что слова о власти попали в цель, как пуля в яблочко. Он устал быть изгоем. Он устал быть никем.

Виктор Люцианович кивнул с видом человека, который не сомневался в ответе ни секунды.

- Отлично. Тогда к делу.

Он протянул Льву папку из темной кожи - той самой, что делается из теленка, забитого по всем правилам итальянского ремесла.

- Прочитай, если хочешь. Но там то, что я уже вам вкратце описал. Ни больше, ни меньше.

Лев открыл папку. Внутри лежал договор. На первый взгляд - обычный, девятистраничный, с параграфами и подпараграфами. Пролистывая страницы, Лев остановился на выделенным жирным - “Ассистент”, пробежался по правам и обязанностям, не увидел какого-либо криминала и принял для себя непростое решение.

Виктор Люцианович подал ему перьевую ручку. Старый «Монблан» с золотым пером, черный, как душа нотариуса.

- Ну тогда скрепим договор подписями?

Сначала договор подписал Виктор Люцианович. Потом передал его Льву. Лев начал подписывать, придерживая папку левой рукой. Первый лист - ровно, второй - чуть быстрее. И вот на третьем, когда он заносил руку для очередной подписи, ручка скользнула, и Лев порезал палец о край бумаги. Кровь выступила, оставив на странице маленькое, почти незаметное пятно. Виктор Люцианович молча протянул ему платок. — Осторожнее, Лев. В моём деле бумага режет больнее ножа. Лев промокнул палец и хотел извиниться, но Виктор уже отвернулся к окну, давая понять, что случайность не стоит внимания.

Он щёлкнул пальцами. В дверях появилась секретарша.

— Лера, покажите Льву его комнату.

Лев поднялся. В доме для персонала, в своей небольшой комнате, он сел на край кровати и посмотрел на порез на руке — уже запекшийся, обведённый тонкой красной линией. Он подумал о том, что договор, подписанный кровью, как правило, не расторгают по собственному желанию. И ещё он подумал о пентаграмме из спичек, которая сложилась на кафеле в то утро. Пять лучей из одного центра. Теперь он знал: это был не случайный узор. Это был знак.

За окном сырая Москва готовилась к ночи. В кабинете на втором этаже горел свет, и тень с металлической тростью медленно ходила туда-обратно, как маятник старинных часов, отсчитывающих чужое время.

Глава 5. Где быт обретает форму, наблюдение превращается в искусство, а старый Лев перестает существовать

Комната, которую Лев получил в доме для персонала, напоминала блок дорогой, но бездушной гостиничной сети. Все было предельно функционально. Отдельный туалет с ванной - белый кафель, полотенца, сложенные веером, флаконы с гелями, пахнущими «нейтральной свежестью». Сама комната совмещала в себе функции спальни, кабинета и мини-кухни. Большая роскошная кровать. Рабочая зона: стол, ноутбук, пара ручек, блокнот с твердой обложкой - ничего лишнего. В углу - холодильник, чайник, микроволновка и аккуратный ряд кухонных принадлежностей: ножи, вилки, ложки, чашки, словно Лев был постояльцем отеля, который забыл вывесить табличку «Добро пожаловать».

Несмотря на то, что новая комната пахла той аптечной чистотой, от которой у обычного человека начинаются больничный синдром - Лев заснул мгновенно. День проведенный на ногах сморил его напрочь.

Проснулся он от внезапно от неизвестно откуда-то возникшей музыки, над кроватью едва слышно играл один из вальсов Штрауса. Он посмотрел на часы – было 7 утра. После завершения музыкальной паузы вкрадчивый женский голос пригласил его на завтрак.

Он простоял под душем минут десять, позволив горячей воде смыть остатки сна, побрился, посмотрел на себя в зеркало. Из серебряной глубины на него смотрел посторонний с опухшим от глубокого сна лицом. Ровно в восемь он зашел в обеденную залу.

Это было просторное помещение с 2 столами - общим длинным столом, сделанным видимо специально, чтобы создавать чувство команды дуб,, и таким же длинным столом с едой по шведскому обычаю самообслуживания. Кофеавтоматы. Три вида сыра. Ветчина, нарезанная длинными ломтями. Омлет, запеченные яйца, запеканка из творога. Тарелки с порционным маслом, сметаной, джемом. В высоких тубусах дымилась 2 варианта каш. За столом уже сидели четверо.

Лера - обладательница лица, лишенного мимических морщин, «Гипсовая маска» - пила зеленый чай, в промежутках между пролистыванием ленты мессенджера ела пшенную кашу. Подолгу зависала в телефоне и судя по всему, контент был интереснее присутствующих.

Рядом Глеб. Позднее Лев понял, откуда у человека с головой, вырастающей прямо из плеч, возникла кличка «Палач». Руки Глеба лежали на столешнице, как две бетонные плиты. Татуировка на пальцах - переплетение шипов с церковным куполом - напоминала о том, что человек этот из мест, где утренний кофе пьют не из потакания гурманству, а чтобы не проспать постоянные угрозы.

Елена Сергеевна - женщина с грацией пантеры, с короткой стрижкой и пальцами пианистки - сидела напротив. В облегающем синем платье с глубоким декольте, она вся “ушла” в планшет, изредка простреливая Льва недоверчевым взглядом. Финансист.

Станислав. Далеко за тридцать. Он вел себя так, будто каждую секунду куда-то опаздывал, при этом успевая всё. Ртутный, быстрый, с глазами, которые фотографировали, сканировали и идентифицировали. В общем оркестре Виктора Стас отвечал за организационную часть концерта, стараясь чтобы все расположились с инструментами на своих местах, а партитуры соответствовали программе. На приветствие Льва Стас дежурно кивнул.

Леонид, вечно юный очкарик, казалось оставил свой возраст в гардеробе на вешалке. Лев подумал, что этот компьютерный гений, как отрекомендовала его Лера посе завтрака, будет выглядеть в 60 так же как и сейчас. Он меланхолично ковырял вилкой свой омлет, неторопливо запивая небольшими глотками кофе, иногда останавливаясь и складывая как будто проверяя себя различные мудры.

Варвара Сергеевна, как позже он узнал, жила в постоянных разъездах и в жизни по преимуществу стационарного персонала не участвовала.

Похоже все уже знали кто такой Лев и зачем. И несмотря на плохо скрываемое любопытство к его персоне, никто никаких вопросов ему не задавал.

Скажите мне вот что - вдруг воскликнул Леонид, обращаясь ко всем собравшимся в обеденном зале и вскинув руку с с какой то очередной мудрой. - У нас есть утро. Что очевидно. Есть кофе. Есть тост. И есть вопрос, который мучает меня с тех пор, как я вчера переписывал ядро Linux на коленке в метро: почему тост всегда падает маслом вниз, а ноутбук, если его уронить, — всегда вверх экраном? Это же чистая физика, да? Нет. Это метафизика. Вселенная издевается над нами, но делает это избирательно. И он заливисто расхохотался.

- Ха-ха! Как всегда оригинальный айтишный юмор - съязвил Стас.

Мой дорогой, - оторвалась Елена Сергеевна от своего планшета - ты только что потратил тридцать секунд, чтобы красиво и пафосно описать три вещи:

- Закон всемирной подлости,

- Анимистическую теорию роутеров,

- Собственный страх перед пищеварительным процессом.

Насчёт тоста. Ты считаешь, что Вселенная издевается. Нет. Вселенная - это мажоритарный акционер, которому плевать на твой тост. Тост падает маслом вниз, потому что центр тяжести смещён. Это физика, а не карма. Ноутбук падает экраном вверх, потому что он тяжелее с нижней стороны. И если ты роняешь технику чаще, чем ешь тосты - возможно, тебе стоит сменить профессию и перейти в отдел тестирования падений?

Лев внутренне улыбнулся. А Леонид парировал:

- Ребутнись, Лена! Ты забыла одну переменную, которую не внесёшь ни в один бюджет. Тактильность. Когда я беру в руки тост — я чувствую тепло. Когда я смотрю на море — я чувствую соль на коже. Твой роутер не умеет смеяться. А я — могу.

- Остряки - хмуро отозвалась Лера.

В следующие 15 минут Завтрак прошел в обоюдном молчании. Так едят в дорогих ресторанах, когда пришли не ради еды, а ради уважения к пригласившему и все друг с другом не знакомы. Лев пил кофе - и наблюдал. Елена Сергеевна листала графики. Лера улыбалась телефону. Стас что-то записывал в блокнот - быстро, отрывисто. Глеб просто сидел, его омлет уже остыл, и он не притронулся к нему. Лев подумал, что этот человек вообще не ест. Он ждет. Часовой, сменившийся с поста, но так и не снявший бронежилет.

В десять Лев уже был в кабинете Виктора Люциановича.

- Лев, как обустроились? Лере потом список составите что нужно вам в ваш новый дом - сказал он, кивнув на кофе. - Пейте. У нас мало времени.

Виктор Люцианович протянул ему папку - тонкую, картонную, с резинкой.

- Это ваш объект - Дмитрий Сергеевич Чистяков, - начальник департамента. Квоты, лицензии, разрешения, госконтракты, нацпроекты. Выверните его для меня нутром наружу. Мне нужно знать о нем все – чего боится, кого боится, детские комплексы, врожденные страхи, грешки, сокровенные желания. Это – он показал на папку – вводная для начала.

Лев открыл папку. Фотокарточка. Три страницы текста. Минимум информации - максимум ожиданий.

За два дня проанатамируйте мне его жизнь, — продолжил Виктор Люцианович. Методы за вами. Любые. Главное, чтобы была рабочая фактура. Наперед запомните - Я всегда плачу за результат, а не за отчеты о командировках.

- Приоритеты поиска? — спросил Лев.

- То, что он прячет от всех, - ответил Виктор Люцианович, и его серые глаза стали еще темнее, как зимнее небо перед снегопадом. - В каждом человеке есть дверь, вход в которую ведома только одному ему. Найдите мне от нее золотой ключик.

Он помолчал и добавил:

- После меня зайдите к Глебу. Он выдаст вам новые документы и проведет инструктаж по технике безопасности.

В одиннадцать Лев сидел в комнате без окон напоминающей колодец - именно таких, где пахнет пылью и правдой, где не включают свет днем и не выключают ночью. Глеб провел краткий инструктаж, в том числе подробно описал рекомендуемые методы сбора информации. Некоторые из них Лев знал - они были из учебников по журналистике, из старых детективов, из собственного опыта. Другие - из мира, где закон заканчивается там, где начинается необходимость. Прослушка, внедрение, конфиденциальные беседы с людьми, которые не знают, что их беседа записывается.

— Эффективность важнее законности, - сказал Глеб, и в его голосе не было ни угрозы, ни оправдания - только констатация факта. – Мы всегда если нужно Вас прикроем. Но даже самая лучшая крыша не защищает от собственной глупости.

Лев кивнул. Он понял - в этой жизни риск становился такой же повседневной вещью, как утренние процедуры.

С этого дня время для Льва потеряло линейность. Оно превратилось в круг, по которому он бежал с утра до ночи, возвращаясь к исходной точке каждый день. Рутина стала его режимом, расписание - катехизисом.

В семь его будила классическая музыка. В восемь он завтракал с людьми, которые понемногу переставали быть чужими. В десять он докладывал Виктору Люциановичу о результатах, получал дежурное благословение и уходил на новый круг охоты.

—Будь изобретательнее, Лев, — как-то, гуляя с ним по парку за домом, дружески похлопав по плечу, вкрадчиво произнес Виктор Люцианович однажды утром. Туман за окнами стирал границы между небом и землёй, делая мир похожим на акварель, которую забыли закрепить. — В работе с информацией не существует моральных ограничений, есть только цена и результат. Ничего себе не запрещай. Ничем не гнушайся. Если игра стоит свеч — все средства хороши. Держи в голове Флеминга. Его агент, конечно, карикатура, развесёлый лубок, но посмотри, как он работает с людьми. Божественная техника. Он не берёт силой — он берёт обаянием. Не угрожает — обещает. Не требует — предлагает. Сегодня это уже софтскиллы на уровне трюизмов. Научись быть тем, кого хотят слушать. Тогда тебе не придётся заставлять.

— И ещё, — добавил Виктор, уже поворачиваясь, — Бонд всегда побеждает. Но не потому, что он сильнее. Потому что он умнее. Будь умнее, Лев. Это единственное оружие, которое у тебя не отберут.

Он хлопнул Льва по плечу — легко, почти по-отечески — и ушёл в дом. Туман сомкнулся за его спиной, и Лев остался один, глядя на то, как мир становится белым, пустым и новым.

Лев ездил на неприметной серой как жизнь большинства людей «Тойоте», говорил с десятками спешащих куда-то персонажей, собирал крупицы информации, как старатель промывает золотоносный песок. Старушки на лавочках, уволенные подчиненные, бывшие коллеги, продавщицы в ларьках - все они становились его информаторами в миссии, не подозревая об этом. Он подкупал, он убеждал, он врал, он перевоплощался. Он стал тем, к кому ранее всегда относился с легким презрением. И внезапно обнаружил, что презирать гораздо труднее, когда сам носишь ту же маску.

Использовав метод включенного наблюдения он по ходатайству Виктора устроился в тот же департамент министерства, быстро свел приватное знакомство с секретаршей объекта. Секретарша оказалась женщиной лет сорока, одинокой, с уставшими глазами и избытком доверия к мужчинам, которые говорят цветистые комплименты и одаривают элитными сладостями. Потом они пили белое вино в постели, говорили смешные глупости и занимались любовью. Она много говорила, о себе, о своих бывших и конечно о своем начальнике. Лев задавал вопросы и внимательно слушал. А когда она заснула в своей постели, он сидел в кресле у окна и думал о том, что в этой игре нет победителей, есть только те, кто достаточно циничен, чтобы не называть свои пороки добродетелями.

Он ушел утром, унося в своей памяти целый архив на её босса - более полный, и скорее более исчерпывающий, чем все открытые источники вместе взятые.

Его работа как оказалось была чем-то средним между профессией сыщика и ремеслом профайлера. Он составлял психологические портреты, рисовал таблицы, схемы. Он соединял пунктирами факты, связь которых которые никто не замечал. Он искал логику там, где её не должно было быть, и почти всегда находил. Потому что человек предсказуем. Человек слаб. Человек хочет, как ребенок того, что ему недоступно.

Когда Лев закончил последнюю страницу досье, он перечитал её дважды - сначала глазами аналитика, потом глазами заказчика, который не прощает небрежности. Затем закрыл папку, положил на стол перед Виктором Люциановичем и сделал шаг назад. Жест старого репортера: не нависать, когда сдают работу.

Виктор Люцианович открыл папку. Перелистывал страницы медленно, но не задерживаясь. Лев знал эту манеру у опытных начальников: они смотрят не на слова, а как бы между ними. Там, где скрывается настоящий смысл.

Через каждые две-три страницы Виктор Люцианович произносил:

— Très bien.

Первый раз — глядя на схему связей. Второй — на психологический портрет чиновника. Третий — на последний лист, где Лев коротко, в три абзаца, сформулировал главный вывод.

- Très bien, — произнес Виктор Люцианович в четвертый раз и снял очки.

Он посмотрел на Льва. В его серых глазах не было ни торжества, ни удовлетворения. Только спокойное, почти отеческое одобрение - как у профессора, который поставил пятерку, но не хочет, чтобы студент слишком гордился.

- Ну что ж, — сказал он, отодвигая папку. - Картина ясна. Хорошая работа.

Он кивнул на коробку, стоящую на краю стола - темно-синюю, с золотым тиснением, перевязанную лентой.

- Марципан. Из Любека. Лучший в мире. Угощайся.

С этого момента Виктор Люцианович стал вести себя с ним теплее и как-то более заботливей спрашивал о самочувствии. Не фамильярно - теплота в его исполнении была сродни легкому повышению температуры у человека, который никогда не болеет. Но Лев заметил изменения: хозяин начал здороваться первым, иногда спрашивал не только о делах, но и о том, выспался ли Лев, нравится ли ему условия работы, комфортно ли ему, вовремя ли исполняет Лера его просьбы.

Поручения Виктора становились разнообразнее.

Раньше Лев просто получал досье на людей, которых никогда не видел. Теперь Виктор Люцианович перед заданием комментировал объект - коротко, в двух-трех фразах, но так, что Лев понимал не только кого просветить, но и для чего.

Дня через два, ближе к вечеру, Лев стоял у окна своей комнаты и пил кофе. День выдался длинным, очередной отчет был готов уже в обед, и он позволил себе роскошь сделать паузу - смотреть, как сумерки опускаются на Тенистую улицу.

В этот момент к воротам подкатил «Геленваген».Дорогая игрушка для тех, кому «Майбах» кажется слишком скромным для его статуса.

Из машины выкарабкался человек в пальто.

Лев узнал его сразу. Походка. Пробор. Дмитрий Сергеевич Чистяков - тот самый объект, чье досье Лев сдал два дня назад - бодрым, щеголеватым шагом буквально подплывал к крыльцу. Швейцар в красной ливрее открыл дверь.

Встреча Виктора с чиновником продолжалась долго. Окна кабинета Виктора выходили в сад, и свет там горел до позднего вечера.

Уже около десяти Лев вышел прогуляться перед сном. Небольшой садик за домом - несколько старых лип, скамейка, фонтан - стал его вечерним обязательным ритуалом. Тишина, холодный воздух, тени.

И тут дверь главного дома в ночной тишине скрипнула и из дверей буквально вывалился Чистяков.

От легкости не осталось и следа. Грузный. Ссутулившийся так, будто химера сидела у него на плечах.

Он медленно преодолевал расстояние от крыльца до машины так, словно каждый шаг давался ему с трудом. Открыл дверь. Сел. Замер.

Минут Пять сидел неподвижно. Лев не видел его лица - только силуэт за тонированным стеклом. К машине подошел швейцар. Встал рядом, чуть сбоку, и ждал. Как ждут, когда засидевшийся гость наконец поймет, что уже пора.

Чистяков завел двигатель. «Геленваген» плавно тронулся, проехал сквозь открытые ворота и исчез в темноте улицы.

Лев постоял еще минуту. В кабинете на втором этаже все так же горе светл.

Как правило, к шести вечера Лев уже возвращался в свой блок. Пил кофе - черный, без сахара. Готовил отчет на утро: сухие факты, таблицы, выводы без субъективного контекста. Готовился ко сну. Перед сном читал – книги, которые он заказывал Лере о технологиях сбора и работы с информацией, а также книги любимых классиков. На прикроватной тумбочке всегда было 5-6, книг которые он читал попеременно подряд небольшими дозами.

К концу месяца его лихорадочная, суматошная жизнь вполне компенсировалась свитым за это время уютом.

Его блок стал обжитым логовом с кофеваркой, проигрывателем виниловых пластинок, небольшой коллекцией любимых исполнителей, ортокреслом, торшером, ковром.

В один из дней на телефон пришло уведомление о зачислении обещанного жалования. Сумма впечатляла.

И на душе у него стало вдруг умиротворенно и радостно. Как будто плохой спектакль закончился и занавес над мраком нелепого прошлого упал. И прошлое стало казаться отдаленным и чужим.

Претерпел качественные перемены и гардероб Льва.

Привыкший к дендизму - тому самому, старомодному, когда мужчина одевается не для других, а для собственного удовольствия от хорошо сидящей ткани подглядев в дорогих журналах он заказал твидовый пиджак - цвета горького шоколада, с локтевыми накладками из замши, с двумя разрезами сзади, чтобы удобно сидеть за рулем и не мять линию. Пиджак, от которого пахло бы Англией и дождем, даже если никогда не выходишь из машины. Твид не кричит о деньгах, он шепчет о вкусе.

Следом пришли рубашки - итальянский лен, прохладный и тяжелый, как хорошая проза. Обувь он заказывал отдельно. Две пары: оксфорды из черной кожи, узкие, как лондонская улица, и более свободные дерби цвета виски - для долгих дней, когда приходилось много ходить и много ждать. И галстуки. Целых семь. От темно-бордового до графитового. Лев никогда не носил галстуки каждый день, но теперь они стали частью его униформы.

В зеркале его комнаты теперь отражался человек, которого он узнавал с трудом. Не потому, что одежда была дорогой. А потому, что она сидела идеально. Как будто портной шил ее специально на него, зная все изгибы тела, все привычки, все слабости. Конечно же дело было не в портном. Это Лев изменился. Или его меняли - день за днем, поручение за поручением, семизначная сумма за сумизначной суммой.

Однажды, надев новый твидовый пиджак перед утренним докладом, он поймал себя на мысли, что чувствует себя в нем увереннее.

Как-то незаметно изменилась и аура ежедневных завтраков. Через месяц в столовой с ним уже здоровались иначе. Лера однажды предложила налить ему кофе. Елена спросила, не нужны ли ему новые очки (не нужны, но он поблагодарил). Стас хлопнул по плечу и сказал: «Классно выглядишь, старик».

А Глеб когда они остались вдвоем, посмотрел на него своими маленькими, пробковыми, ничего не выражающими глазами - и чуть слышно произнес: - Ну, ну.

В какой-то момент - он не заметил, когда - он перестал быть чужим. Лед недоверия вокруг него таял, “оркестранты” стали меньше осторожничать. Он вдруг почувствовал себя частью этого единого механизма, этого странного оркестра. За окном, за темными деревьями Лазоревой улицы, плыли редкие облака. Лев подумал: «Как быстро привыкаешь к тому, что когда-то казалось маловероятным».