Ассистент Виктора Люциановича

Бог, если он есть, не в резной золотой клетке. Он там, где отчаяние встречает помощь без расспросов. Где ненависть гасится тихим прощением. Перестаньте финансировать собственное рабство. Не покупайте индульгенции XXI века. Не кормите золотого тельца, наряженного в ризу. Ваша душа - не товар, а ваша совесть — не платежное средство. Пусть пылающие маковки горят в пустоте. Это будет честнее.”.

Последний абзац дался тяжелее всего. Ярость выдохлась, осталась пустота и холод. И где-то на самом дне этой пустоты - крошечная, как уголь под пеплом, надежда. Надежда на то, что где-то ещё остались те, кто идёт не брать, а отдавать.

Лев замер, глядя на готовый текст. Разум апеллируя к чувству самосохранения зашептал: «Сотри. Это эмоции. Ты всё как всегда преувеличиваешь. Тебя не поймут. Осудят.».

Другая часть — та, что только что писала, — возразила - не опубликуешь себя уважать не будешь.

Он смотрел на экран, и пальцы его дрожали над клавишей «Delete». В голове проносились образы: утро, спички, пентаграмма на кафеле. Храм, давка, лицо Виктора с его ледяной улыбкой. Спичка в руках незнакомца — последняя, которую он сложил в треугольник.

«А если там ничего нет?» — спросил тогда Лев.

«Тогда вы хотя бы узнаете, что там ничего нет. А это уже больше, чем знает тот, кто вообще не смотрит».

Лев усмехнулся. Какая-то часть его уже знала: если он сейчас сотрёт текст, он никогда не узнает, что было в той шляпе. Он так и останется тем, кто не смотрит.

Палец на секунду замер — и нажал «Отправить».

Эффект был не мгновенным. Сначала — тишина. Потом — уведомление о первом комментарии. Затем ещё одно. И ещё.

Сначала осторожные: «Жёстко, но есть над чем подумать». Потом — одобрительные, восторженные: «Давно ждал таких слов!», «Спасибо за смелость!». Льва охватила странная эйфория. Он не одинок. Его боль — боль многих.

Но уже через час пришли другие комменты. «Это кощунство». «гордыня автора». «Разжигание розни». «Кто ты такой, чтобы судить?». Его начали цитировать вырванными из контекста фразами, обвиняя в оскорблении чувств верующих.

Лев читал и чувствовал, как внутри него что-то ломается. Он хотел ответить, объяснить, что его слова не против веры, а против фальши. Но комментарии прибывали, как вода в шлюзе. Слова, которые он выскреб из собственной боли, стали чужим оружием. Одни превратили их в знамя, чтобы рубить под корень. Другие — в доказательство того, что любой крик нужно раздавить.

Звонок телефона резанул по нервам, как лезвие по стеклу. Шеф.

Голос в трубке был не гневным, а усталым и печальным.

— Лев, я прочёл. Многое… справедливо. Полемично, но справедливо. Но зачем раздеваться публично? Зачем провоцировать скандал?

— Но кто-то же должен правду сказать? — голос Льва сорвался.

— Правда, — шеф выдохнул так, что в динамике прошелестел пепел. — Правда — она как огонь, парень. В кадиле — согревает и возносит молитву. А брошенный в сухую траву — выжигает прерии дотла. Ты поджёг саванну. Теперь смотри, чтобы самому не превратиться в угли.

Лев остался в темноте — только голубой свет монитора выхватывал его лицо. Под статьей бушевала сотня комментариев. Гнев, раскол, взаимные обвинения. Его попытка прорваться к свету, к той нелепой искренности, которую он так долго прятал за иронией, обернулась трактирной дракой.

Он вышел на балкон. Внизу дышал ночной город. Где-то вдали мерцали огни — те самые «пылающие маковки». Только теперь они казались ему не символами надежды, а тревожными маяками в океане всеобщего непонимания. Маяками, которые предупреждают о рифах, но не говорят, как обойти.

Он выпустил статью, как выпускают бутылку с посланием в море. В бурное, чёрное, незнакомое море. И теперь это море отвечало ему рокотом нарастающего шторма — тем самым, который старые капитаны слышат за миг до того, как волна переломит киль.

Он сделал первый шаг. И теперь ему предстояло понять, куда этот шаг его заведёт. А самое страшное было в другом: сомнения, выплеснутые им, никуда не делись. Они вернулись к нему — умноженные на резонанс. И теперь звучали внутри ещё громче. Безнадежнее. Как органный бас в пустой церкви, где некому молиться.

— И дальше что? — спросил он в ночную прохладу.

Ответа не последовало. Только тихий, равнодушный гул города. И тяжёлое, неподъёмное чувство, что точка невозврата только что осталась позади. Позади, как та самая страница, которую переворачиваешь, зная, что вернуться назад девственником уже невозможно.

Глава 3. Крест без Голгофы. Где жизнь рассыпается на осколки, а старый Лев перестаёт существовать ровно в тот миг, когда трубка на том конце провода кладётся на рычаг

Телефон зазвонил в семь утра. Лев, не открывая глаз, нащупал его на тумбочке. На экране — номер издательства. Он внутренне напрягся от холодного предчувствия, которое его никогда не обманывало. Такое предчувствие не спутаешь ни с чем: оно приходит за секунду до того, как мир перестаёт быть прежним.

— Лев Андреевич? Марина из отдела кадров. Вы могли бы подойти к десяти?

— У меня сегодня выходной.

— Нам нужно обсудить кое-что. И забрать документы. Трудовую книжку.

Он сел на кровати. За окном было солнечно, но свет казался чужим.

— Что случилось?

— Лучше придите.

Щелчок. Диалог окончен.

В издательстве его встретила гнетущая тишина. Та особенная тишина, которая бывает в зданиях, где все знают то, чего не знаешь ты, и делают вид, что ничего не происходит. Администратор, обычно болтливая, только кивнула, не поднимая глаз от монитора. В коридоре сотрудники, с которыми он работал пять лет, отворачивались к окнам, погружались в документы, исчезали в дверях кабинетов. Его обходили стороной — не как прокажённого, а как пустое место, как дверь, которую больше никогда не откроют.

Марина молча протянула ему трудовую книжку. В графе «Основание увольнения» аккуратным почерком было выведено: «По собственному желанию». Лев смотрел на эти слова и думал о том, как легко чужая рука перечёркивает твою жизнь. Как просто написать «по собственному желанию», когда ты не желал этого совершенно точно.

Он пошёл к главному редактору. Иван Петрович сидел за столом, не работая, глядя в окно. Его лицо было усталым — той особенной усталостью, которая появляется у людей, когда они перестают верить в то, что могут изменить хоть что-то.

— Закрой дверь, — сказал он, не оборачиваясь.

Лев закрыл. В тишине кабинета было слышно, как тикают настенные часы. И в этом звуке было что-то от метронома, отмеряющего последние такты перед тем, как музыка замолкает навсегда.

— Дело не в твоих намерениях, — сказал Иван Петрович, повернувшись. — Не знаю, правда это или нет. Но теперь это трактуется не как журналистское расследование, а как идеологическая диверсия. Вчера поздно вечером позвонили из Администрации. Без объяснений просто сказали: «Уволить». А что я могу им сказать, Лёв? Что у нас свобода слова? Ты знаешь ответ. Да, у нас свобода слова, но есть нюансы.

— Пять лет работы, десятки материалов, и один текст…

— Лёв, ты иногда забываешь, что времена меняются. Если вчера был либерализм, то сегодня стрелка крутанулась на сто восемьдесят градусов. Ты что, правда не заметил, что мы давно перешли снова на язык Эзопа?

Он помолчал. В этой паузе было больше, чем в любых словах, — отчаяние человека, который когда-то тоже верил, что слова могут менять мир, а теперь знает, что мир меняет только страх.

— Вот так, брат. Я тут, поверь, бессилен. Может, через какое-то время всё уляжется. Тогда и поговорим.

Он протянул ему конверт. Лев не взял его сразу. Он смотрел на лицо своего наставника и искал в нём хоть искру внутренней борьбы. Но нашёл только усталую покорность и стыдливую, почти извиняющуюся улыбку. Ту самую улыбку, которая появляется у людей, когда они перестают верить в то, что защищают.

— Бери, — сказал Иван Петрович. — На первое время, чтобы перекантоваться. Если что… звони. И лучше не со своего номера.

Новый год наступил внезапно — как лопнувшая гитарная струна, как треснувший лед под ногой.

Несмотря на свои обстоятельства Лев позволил себе роскошь, которую в иные времена счёл бы непозволительной: он улетел с Оксаной к морю.

Они плескались в прозрачной воде меж коралловых рифов — там, где рыбы сновали в ветвях, словно живые драгоценности, переливающиеся на солнце всеми цветами, которых нет ни в одной палитре. А потом лежали на тёплом песке, чувствуя, как время замедляется, как дыхание прибоя становится единственным ритмом, которому хочется подчиниться без остатка.

Пили вино — и на море, как известно, вино пьётся иначе, чем в раскалённых городских джунглях. Оно не обжигает, не оглушает — оно раскрывается медленно, как вечер, как обещание, которое не требует исполнения.

И тогда, в один из тех вечеров, когда солнце утопало в море, окрашивая воду в цвета акварели, которую никто не умеет повторить, Лев вдруг вспомнил строки.

Прибалтийский поэт. Тонкий, почти прозрачный сборник, который он когда-то держал в руках и вырывал страницу за страницей, объявив их бездарными и пустыми. Он не помнил, зачем это делал — может быть, от раздражения, может быть, от усталости, может быть, от того, что слова казались ему слишком лёгкими для мира, в котором он жил.

Но он запомнил одно четверостишие. Одно-единственное. Оно врезалось в память случайно, как заноза, которую не замечаешь, пока она не начнёт болеть. И теперь, глядя на закат, он вдруг осознал: именно это четверостишие своей гениальной простотой искупало все предыдущие банальности.

«Как просто пить вино

И говорить о том, что будет завтра…»

Тогда ему показалось, что в этих словах — вся мудрость мира. Теперь он понимал, что это была мудрость забвения.

Море осталось там, за иллюминатором самолёта. Реальность встретила его холодной тишиной. Тишиной холодильника — герметичной, стерильной, бессмысленной.

Он рассылал резюме. Ответы приходили одинаковые: «Не соответствуете», «Вакансия закрыта». Потом позвонил знакомый из агентства:

— Лев, ты в стоп-листе. Чёрный список. Тебя там как «неблагонадёжного». Извини.

Деньги, полученные при увольнении, таяли. Он перестал открывать дверь, когда звонил домофон.

А потом он начал пить. Сначала по вечерам, чтобы заснуть. Дешёвый портвейн из магазина за углом. Он пил его прямо из горла, сидя на кухне, глядя в одну точку. Потом — днём, чтобы не думать.

Однажды он вышел за новой бутылкой. Денег было в обрез — он пересчитывал мелочь на кассе. Продавщица смотрела на него жалостливо.

— Ещё что-то?

— Нет.

Он вышел на улицу и вдруг понял, что забыл кошелёк. Дома. Рядом с пустой бутылкой.

Он стоял посреди улицы, сжимая пакет с портвейном, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное и липкое — стыд. Тот самый, который не даёт дышать, когда ты понимаешь, что стал тем, кого сам презирал. Бутылка казалась тяжёлой, как кусок свинца. Он поскользнулся на обледенелом тротуаре. Пакет выскользнул из рук, ударился об асфальт и разбился. Тёмная жидкость растеклась по снегу. Осколки разлетелись в стороны, и один из них, самый крупный, застыл на краю лужи, глядя на Льва как глаз, который не моргает.

Он смотрел на осколки и не мог пошевелиться. Он думал о том, как легко разбивается стекло. Так же легко как разбивается жизнь. Он сел на корточки и начал собирать осколки. Пальцы дрожали. Он порезался о край стекла. Кровь смешалась с вином, и на снегу остались бурые, почти чёрные пятна.

Месяцы, последовавшие за тем утром, сплющились в однотонный, серый тягучий кошмар.

Его девушка, ушла через два месяца.

- Я не могу, Лев. Я не могу жить в этой атмосфере поражения. Ты даже не борешься. Ты просто… сдался. Лев не пытался её удержать.

Она ушла на следующее утро, забрав свой кактус и чашку. Лев понял, что плакать не может. Внутри была лишь зияющая черная дыра.

Потом были двое в тёмных куртках. Вежливо, дотошно. Искали «подозрение на экстремизм». Проверка окончилась внезапно. Его не привлекли. Его просто выключили из жизни, как свет в большой квартире.

Он перестал отвечать на звонки. Перестал выходить из дома. Мир сузился до размеров комнаты. Он пил вино из пластиковых стаканчиков. Смотрел в потолок и считал трещины.

Время — субстанция коварная, вязкая особенно в минуты падения. Лев вспомнил Нидерхоффера с его феноменом худу, когда человек становится живым аккумулятором собственной безнадёги. Его аура перестаёт светиться — она сочится серой патокой обречённости. И каждый, кто оказывается рядом, невольно втягивает этот ядовитый выхлоп.

Брокеры чувствуют худу за версту. Их спинной мозг даёт команду: «Держись от него подальше». Отрицательная карма распространяется на тех, с кем худу общается, мгновенно заражая их несчастливой судьбой. Так ли это или нет, он не знал. Но его круг таял. Один друг отвалился, потом второй, третий. Сначала — вежливые «занят», потом — короткие «перезвоню», а потом — просто тишина без ответа. И в конце концов вокруг него образовалось негласное кольцо отчуждения — прозрачное, как стекло витрины, но такое же непроницаемое.

Лев стал тем, кого боятся. И он боялся себя.

Однажды ночью ему показалось, что кто-то смотрит на него из окна. Он отдёрнул занавеску и увидел только собственное отражение. Глаза красные, лицо осунувшееся. Чужой. Тот, кого он не хотел бы встретить даже в самом плохом сне.

Он отошёл от окна и сел на пол. В голове шумело, но сквозь шум он слышал одну мысль, которая повторялась, как заезженная пластинка: «А если там ничего нет?».

Он не знал, что это был за вопрос. Может быть, о вере. Может быть, о жизни. Может быть, о нём самом.

И тогда он вспомнил о матери.

Она звонила каждое воскресенье. Лев смотрел на экран — «Мама» — и не брал трубку. Он не мог сказать ей, что потерял работу. Что она была права: он всегда был слишком честным в неправильном месте. Что Оксана ушла. Что он стал худу.

Он просто ждал, пока телефон замолчит. А потом перезванивал через час.

— Мам, привет. Всё нормально. Просто работа завалила.

Она отвечала что-то тёплое, и он чувствовал, как внутри сжимается стыд. Потому что она знала: он врёт. Но она не задавала вопросов. Она просто ждала.

В один из таких дней, когда сумерки уже ползли по стенам, компьютер издал звук падающей капли. На почту пришло письмо.

Лев подошёл к монитору. «Открыта вакансия ассистента. Приглашаем на собеседование. Центральный офис Фонда развития регионов».

Он смотрел на экран и чувствовал, как внутри поднимается что-то, чему он не мог дать названия. Не надежда — это слово было слишком громким. Скорее любопытство. Острое, как скальпель.

Он взял телефон и набрал номер матери.

— Мам, привет. Я завтра уезжаю в Москву. На работу.

— На работу? — в её голосе зажглась надежда.

— Надеюсь, что да.

Он помолчал.

— Марине передавай привет.

— Передам.

Он не стал говорить, что Марины больше нет. Он просто положил трубку.

Утром он принял душ, побрился, надел пиджак. На кухне выпил чёрный кофе — без сахара, потому что сахара в доме не было.

Он пересчитал купюры. Три тысячи рублей. Билет на поезд стоил почти всё. Он зашёл на сайт, увидел итоговую сумму и замер. Если он купит билет, у него не останется денег на обратную дорогу.

«Билет в один конец», — подумал он.

Он нажал «оплатить».

Деньги ушли со счёта. Обратного пути не было. Тот Лев, который сидел в этой квартире среди пустых бутылок, — он только что купил себе билет в неизвестность.

Он застегнул рюкзак и вышел из квартиры.

Поезд уносил его в Москву. Любопытство — острое, как игла. Робкая надежда — слабая, едва теплящаяся, похожая на свет в конце тоннеля.

Он ехал в неизвестность. А неизвестность, как известно, просто стоит на пороге и ждёт, когда вы сделаете первый шаг. Даже если вам кажется, что этот шаг — в пустоту.

Глава 4. Где перьевая ручка становится жертвенным ножом, а договор скрепляют не чернилами, а кровью

Поезд привез Льва в Москву к полудню. Город встретил его промозглой сыростью — той, что проникает под воротник быстрее, чем любой компромат в жёлтую прессу. Лев терпеть не мог эту погоду и одновременно любил её. В ней, как в переплётах старых книг, чувствовалась подлинность.

Он не стал брать такси — инстинкт старого репортёра, который знает: лучше изучить маршрут ногами, чем довериться чужому глазу. Проехал две остановки на автобусе, вглядываясь в мокрые фасады. Район оказался из тех, про которые коренные москвичи говорят с почти болезненной гордостью: «Он не обезображен лужковским евроремонтом». Здесь время остановилось где-то между модерном и советским ампиром.

Отсчитывая номера домов, Лев чувствовал себя палеографом, читающим каменные тексты. Шестьдесят четыре — кованый забор начала века. Шестьдесят пять — доходный дом с атлантами, у которых отколоты носы. Шестьдесят шесть.

Металлические ворота были настоящим гербарием мифологии. Грифоны скалились на прохожих, хвостатые чудища с женскими лицами переплетались в бронзовой судороге. Лев готов был поклясться, что одно из животных — крайнее справа, с ушами летучей мыши и языком-жалом — явно сделало ему рожицу. Архитектор обладал чувством вкуса и тем видом юмора, который в России называют чёрным. На воротах — табличка: «Фонд развития регионов».

Над металлической дверью — грубой, кованой, с заклёпками — висел глазок и звонок под старую бронзу. Лев нажал. В щели микрофона захрипело, он назвался. Дверь открылась с гулким эхом, какое бывает только в старых домах с толстыми стенами.

Он вошёл. Мраморная дорожка вела к крыльцу огромного особняка. Стиль — чистый ампир: колонны, фронтон, строгие линии. У открытой двери его уже ждал швейцар с седой бородкой. Ливрея была красной — сочно-красной, как кровь на снегу, — с позолоченными галунами. Швейцар не улыбнулся. Он сделал лёгкий полупоклон, который означал одновременно «добро пожаловать» и «осторожнее, молодой человек».

Внутреннее убранство дома было ампирным, но с барочными вкраплениями. Лестница на второй этаж — широкая, с перилами из чернёного дуба, на каждой балюстраде — усатый фавн с улыбкой Мефистофеля. Приёмная оказалась белой, стерильной, как операционная. За столом сидела секретарша с бейджем «Лера». Её лицо — натянутое, без единой морщины — выглядело так, словно его отливали по форме, забыв добавить жизни. Лев про себя назвал её «Гипсовая маска».

- Присаживайтесь. Виктор Люцианович сейчас освободится.

Лев ждал ровно столько, чтобы пробежать глазами статью о фальшивых Рембрандтах в журнале на столике. На двери кабинета висела табличка: «Виктор Люцианович Юнкер».

Затем дверь кабинета открылась, и Гипсовая маска сделала ему жест в сторону двери.

Кабинет был оружейной палатой интеллекта. Стены в книжных полках от пола до потолка — Лавкрафт соседствовал с юридическими справочниками, Борхес — с энциклопедией «Все российские политики». Картины старых мастеров. Ковёр — персидский, но с такой стёртой дорожкой у письменного стола, что по ней можно было изучать географию чужих шагов.

За столом сидел хозяин. И в тот момент, когда Лев переступил порог, у него внутри всё оборвалось

И в тот момент, когда Лев переступил порог и сделал шаг в его сторону, у него внутри всё оборвалось. Он узнал это лицо. Высокий лоб, пересечённый глубокими морщинами. Серые глаза, которые, казалось, видели насквозь. Полуулыбка в уголках губ — ни добрая, ни злая, а принадлежащая человеку, знающему о скрытом больше, чем следовало бы.

Перед ним сидел Виктор. Тот самый Виктор, которого он по просьбе Редди встречал на вокзале и вёз в храм на Соборной. Тот самый, чьи спички складывались в пентаграммы, а рукопожатие было холоднее могильного камня.

В горле пересохло. Он хотел сказать что-то, но язык прилип к нёбу. В голове пронеслось: спички на кафеле, вспыхнувшее масло, давка в храме, холодный голос: «После хаоса — всегда порядок». Теперь этот человек стоял перед ним и улыбался той же полуулыбкой.

Хозяин кабинета — теперь уже не просто Виктор, а Виктор Люцианович — поднялся из-за стола, опираясь на металлическую трость с набалдашником в виде волчьей головы, и с лёгкой хромотой сделал шаг навстречу.

— Не удивляйтесь, не удивляйтесь, дорогой Лев, — Люблю, знаете ли, путешествовать инкогнито. Все просто, мой дорогой друг! — продолжал Виктор Люцианович, жестом приглашая Льва сесть в кресло у стола, — я обсуждал с твоим бывшим шефом кандидатуры на вакансию. Перебирая варианты из списка, он сделал тебе протекцию, сказав, что лучшего кандидата мне не найти. Ну а я тут же послал на почту приглашение.

К тому же обстоятельства нашего знакомства были такими фантастическими, что мне показалось, есть в этом приглашении что-то дьявольски закономерное.

— Вы… вы были уверены, что я приеду? — спросил Лев наконец, и голос его звучал глухо, как из-под воды.

— Не сомневался ни на секунду, — ответил Виктор Люцианович, садясь напротив и кладя трость поперёк колен. — Я знал, что ты согласишься Потому что как я успел убедиться, ты, — человек, который ищет ответы. А я — тот, кто их даёт. Неплохой может быть тандем?

Он помолчал, давая словам осесть. Его внешность была одновременно притягательной и пугающей. Пронзительные серые глаза — словно видевшие насквозь - стали еще пронзительней, когда он поднялся и, прихрамывая, сделал шаг навстречу, подавая руку для приветствия.

- Я давно слежу за твоими медийными экзорсисами, - продолжал он, - Ценю их неудобную откровенность.

- Я не ожидал, что вы меня читали, - ответил Лев, смутившись.

- О, не подумай, я не собираюсь завоевывать доверие таким избитым способом. Это простая профессиональная оценка. Читал последнее. Нокаут. Чистейший нокаут.

Тут он впервые вдруг рассмеялся - смехом Ливановского Шерлока Холмса, отрывистым и сухим.

- Мне нужен ассистент по информационной аналитике. Задача - добывать правильный компромат. Но тебе же судя по тому что я читал к этому не привыкать?

Льва неприятно передернуло от такой откровенности хозяина кабинета.

- «Правильный компромат»? — переспросил Лев. — Это ведь почти оксюморон. Как «холодная страсть» или «звенящая тишина».

Виктор Люцианович остановился. Посмотрел на Льва с новым, только что родившимся интересом - как антиквар на вещь, которая оказалась старше, чем предполагалось.

- Ок-сю-мо-рон, - повторил он по слогам, смакуя слово, как дорогое вино. - Ты прав, мой дорогой (тут он как опытный переговорщик явно намеренно сократил дистанцию). Абсолютно прав. И именно поэтому ты мне и нужен. Тот, кто замечает оксюмороны там, где другие видят просто слова, - для меня бесценен.

Он поднял трость и нарисовал ею в воздухе двойной зигзаг.

- Позволь объясниться. Правильный компромат как хороший яд: не тот, который убивает сразу, а тот, который оставляет выбор жертве - умереть или принято антидот. Оксюморон? Пусть так. Но в нашем деле парадоксы правят миром. Мы не занимаемся дешевым шантажом, Лев. Мы управляем ситуациями, обстоятельствами, состояниями. Кто владеет информацией, владеет миром. Я только что произнес трюизм, за который меня можно было бы презирать, если бы он вот уже тысячелетия доказательно не определял судьбы мира.

Он сел напротив, положив трость поперек колен, как шпагу.

- Итак. Мне нужна твоя способность добывать чужие секреты - способ не важен. Ведь эффективность всегда там, где полная беспринципность. За это от меня благодарность с пятью нулями, полный пансион и место в моей свите. Жить будешь здесь же, в своей комнате, в доме за резиденцией. О материальной стороне не беспокойся: одежду, экипировку, любое оборудование - продиктуй Лере, она все организует. Я предлагаю не просто работу, я предлагаю свою дружбу и покровительство. И делаю это редко.

Виктор Люцианович сделал паузу, давая словам осесть в воздухе, как пыли на старых книгах.

- Но прежде чем ты ответишь, - добавил он, и голос его стал на полтона ниже, - уясни простую вещь. Соглашаясь работать на меня, ты отдаешь мне себя - свои таланты, знания и, наконец, верность.

Он замолчал, внимательно глядя на Льва поверх сложенных на трости рук. И тут - искусный ход, рассчитанный на то, чтобы разрушить последнюю границу недоверия — он вдруг подался вперед, сократив разделяющее их пространство до полуметра - наклонившись ко Льву вкрадчиво завешил:

Я же со своей стороны, как твой сюзерен (пользуясь давно вышедшем из нашего обихода понятием), обязуюсь, что ты не только не будешь ни в чем нуждаться, но и станешь весьма обеспеченным человеком.

Он помолчал, давая словам остыть, чуть склонил голову к плечу и добавил с той особенной интонацией, которая выдает умелого переговорщика с головой:

Лев молчал несколько секунд. Потом спросил, глядя прямо в эти серые, видевшие насквозь глаза: