Дневник летописца

Лист чуть расправился. Совсем немного, но я видел.

Я поднял глаза на Ермолая и спросил самым скучным голосом, каким дядя Фома спрашивал у покупателей, точно ли они вчера брали сельдь у нас, а не у соседа:

— А лесопилку вашу не тронули?

— Бог миловал! — Ермолай всплеснул руками. — Видать, не дошли. Отогнали их наши.

Лист межевика свернулся почти в трубку.

Я записал: «Лесопилку не тронули. Видать, не дошли». И ничего не сказал.

Ермолай заглянул в мою книгу. Лист он, кажется, не заметил, а если и заметил, то принял за закладку. Зато заметил заголовок.

— А что это, господин летописец, «со слов»? Вы уж так и напишите в отчёте государю. Лесные напали. Чтобы никаких сомнений.

— Я напишу, что вы так сказали.

— Так я ж и сказал!

— Вот это и напишу.

Ермолай улыбнулся. Улыбка вышла такая же широкая, как прежде, но стала тоньше, как пряник, если смотреть на него сбоку.

— Учёный человек, — сказал он боярину. — Сразу видно. Столичный.

Через четверть часа он уехал, оставив корзину. Боярин съел ещё два пряника, а я ни одного.

***

Мирослава подошла, когда телега скрылась за штабелями досок.

— Покажите книгу.

Я показал. Лист за это время немного расправился, но бурая кайма по краю осталась. Мирослава посмотрела на него, потом на меня, и впервые за три дня я увидел у неё на лице что-то похожее на удивление.

— Межевой лист, — сказала она. — Межевики кладут такие в межевые книги. Чтобы на меже не врали.

— А если врут?

— Лист вянет.

— Это я заметил.

— Вы понимаете, что у вас в руках?

— Книга, которую нельзя показывать боярину.

— Её нельзя показывать никому. — Мирослава закрыла книгу и сама вложила её мне в руки. — Если узнают, что у государева летописца книга, которая отличает правду от кривды, очень многие захотят, чтобы этой книги не было. Или летописца.

Я подумал о Гордее Саввиче. О тетради, которая лежала у меня за пазухой. О человеке с книжкой, который на днях прошёл мимо межевика.

— Вчера вы сказали «неплохо», — напомнил я. — А сегодня что скажете?

Она помолчала.

— Сегодня скажу: не потеряйте.

И пошла к реке.

У самой воды Мирослава вбила в ил ивовый колышек и привязала к нему красную нитку, длинную, так что конец полоскался в струе. Потом села на камень и стала смотреть на тот берег.

— Это зачем? — спросил я, подойдя.

— Посольский знак. Значит, мы просим разговора.

— А они ответят?

— Если захотят.

— А если не захотят?

— Тогда нитка останется ниткой, а мы будем сидеть здесь, пока не кончатся пряники.

Белый лес на том берегу стоял неподвижно. Ни одна ветка не шевелилась, хотя на нашем берегу ветер трепал траву. Мне показалось, что лес смотрит. Не на нас, а на нитку.

***

К вечеру стрельцы поставили на пепелище два шатра. Боярин занял тот, что побольше, и снова велел никому не трогать его сундуки. Елисей выставил караул. На этот раз Онисима поставили так, чтобы рядом не было ни одной телеги.

Я сел у костра и достал свой дневник. Не летопись и не дорожную книгу, а свою собственную тетрадь, про которую Тимофей Лукич сказал, что её пишут для себя.

Писать много не хотелось. Я записал:

«Застава горела изнутри. Железо на лесных стрелах наше. Смолы в амбаре было в шесть раз больше, чем нужно.

Лесопилку не тронули. Это единственное, что сегодня сказали при мне и в чём лист не усомнился ни на волос: её действительно никто не тронул».

Я перечитал. Лучше от этого не стало.

На плечо мне сел Яшка. Весь день он где-то пропадал, и я подозревал, что пропадал он возле корзины с пряниками.

— Летописец, — сказал он вполголоса. — Ты утром сосну у брода рисовал?

Рисовал. Утром, пока все ходили по пепелищу, я, как положено, описал место: реку, брод, остатки заставы, опушку на нашем берегу. И большую сосну у самой дороги, одинокую, рыжую, среди белых деревьев. Нарисовал её неуклюже, зато старательно.

— Рисовал. А что?

— Посчитай, — сказал Яшка.

Я взял фонарь и пошёл к опушке. Яшка сидел у меня на плече и вцепился так, что я чувствовал когти сквозь кафтан.

Сосна стояла там же, где утром. На её стволе, на высоте моего лица, были три свежие зарубки. Ровные, одна под другой. Из них ещё сочилась смола, светлая и липкая. Она не успела застыть.

Я открыл дорожную книгу на утренней странице. На рисунке сосна стояла с чистой корой.

Значит, кто-то сделал зарубки между полуднем и вечером. В сотне шагов от посольства, от стрельцов, от Елисея с его караулом.

— Пошли отсюда, — прошептал Яшка. — Я тебе говорил: хорошие люди у таких не задерживаются.

— Сейчас.

Я поставил фонарь на землю, обмакнул перо и под утренним рисунком записал:

«Сосна у брода. Три зарубки. Утром их не было».

Лист межевика на полях даже не шевельнулся.

Это была правда. И она понравилась мне меньше всего, что я слышал за этот день.