МОХ

Если кто-нибудь найдёт эти записи, не ищите лекарство здесь. Здесь его нет и не было.

Ищите тех, кто ушёл на Центральную.

— Что там?

Ася стояла рядом. Она не спала и, видимо, стояла уже какое-то время.

Гера подвинулся. Она села, взяла тетрадь двумя руками, как брала миску, и прочитала всё сначала, медленнее, чем он.

— Четвёртый «Б», — сказала она.

— Что?

— В карточках, которые мы принесли. Петров, четвёртый «Б». И тут четвёртый «Б».

Она нашла карточку в мешке, положила рядом с тетрадью и сверила. Потом достала блокнот и переписала обе даты в столбик, одну под другой.

— Зачем? — спросил Гера.

— Пока не знаю.

— Центральная — это станция?

— Метро.

— Далеко?

— Никогда туда не ходил.

Ася закрыла блокнот.

— Волков знает, где?

Гера ничего не ответил и ещё раз перечитал последнюю строчку.

Ася ушла спать. Гера ещё посидел, потом закрыл тетрадь и сунул её под матрас, ближе к стене, где её не было видно.

Снаружи начался дождь. Он бил по железному козырьку неровно, с провалами, и в этих провалах становилось слышно, как внизу, за двумя дверями, кто-то кашляет.

Гера еще долго лежал с открытыми глазами.

Глава 3

ГЛАВА 3. СПИСОК.

Антибиотиков нет.

Обезболивающих нет.

Стекло не бейте — внутри пусто.

— записка на двери аптеки

Дождь кончился под утро, и витрины изнутри затянуло изморозью, первой в этом году. Кто-то провёл по стеклу пальцем, полоса подтаяла и схватилась снова, мутная, с рваным краем. Из щелей баррикады тянуло по полу, поэтому спали плечом к плечу, сдвинув одеяла в общую кучу.

Гера почти не спал. Тетрадь лежала под матрасом у стены, он чувствовал её спиной. Под утро его поднял запах. Сладковатый такой шёл снизу — он знал его давно, к нему здесь привыкли все. Теперь он был другим, кислый, с железом, как от батареи, на которой сушат тряпки. Он поднимался по лестнице за кулинарией и доходил до самых ящиков.

Гера сунул ноги в ботинки и пошёл на него.

Тихон сидел на нижней ступеньке перед железной дверью, каша в миске у него на коленях ещё парила. Он поддел ногтем заслонку лотка, поставил миску на жестяной язычок и протолкнул внутрь. С той стороны звякнуло, больше ничего.

Слева за стеной кашляли, глухо и мокро, с ровными промежутками. Справа было тихо.

— Как он? — спросил Гера.

Тихон кивнул на дверь: сейчас.

Дверь открылась ровно настолько, чтобы выйти одному. За плечом Анны мелькнул тёмный коридор. Она дважды повернула ключ, повесила его на пояс и постояла, держась за ручку.

— Жар у него, — сказала она.

— Говорил что-нибудь?

— Бредит. Что нога чужая. — Она повернулась к Тихону. — Воды ему отнеси. Миску потом забери.

В тамбуре у щели в баррикаде стоял Крот. Вчера он насчитал у стены двадцать три. Сегодня он, не оборачиваясь, показал Гере пустую ладонь. Собаки тоже ушли, на пустыре лежал иней, и следов на нём не было.

У кулинарии уже стояла очередь. Семёныч сидел за первой кассой с блокнотом и жестянкой, выдавал жетоны по одному, каждому заглядывая в лицо, хотя знал всех.

— Пятый, — сказал он и положил жетон на стойку.

— Сколько сегодня?

Семёныч перелистнул страницу назад, посмотрел и вернул обратно.

— Сто двенадцать.

— Вчера тоже было сто двенадцать.

— Значит, хороший день.

На развороте появилась новая графа, разлинованная по линейке. Сверху печатными буквами стояло «внизу», под ним два имени. Гера прочитал оба.

— Игорь в счёте?

— В счёте. — Семёныч посмотрел поверх очков. — Паек из общего пишу.

— Это разные строчки?

— Разные, — сказал Семёныч и подвинул жетон ближе. За Герой уже стояла очередь.

Каша была жиже вчерашней. Гера ел стоя, привалившись к торцу стеллажа. Ася сидела на своём ящике и держала миску двумя руками, не начиная.

— Спала?

— Немного. Ольга кашляла. Было слышно.

Она хотела спросить про Игоря, Гера это видел, но не спросила.

Анна поднялась снизу с пустой кружкой, налила кипятка и остановилась рядом, глядя на печку.

— Двое, — сказала она. — Лекарства нет ни для одного.

Она сняла очки с цепочки и протёрла краем халата, хотя стёкла были чистые.

— У Ольги воспаление лёгких, пятый день. Ей нужен цефтриаксон или ампициллин, хоть что-нибудь из этой группы. Игорю то же самое, если жар от раны. Если от спор, не поможет ничего. — Она надела очки.

В дальнем ряду закашлялся мальчик, следом старик у печки.

— Слышишь? Этот простыл. Этот, наверное, тоже. По звуку я не разберу, у всех одно и то же.

Из кармана она достала листок из тетради в клетку, исписанный мелким ровным почерком.

Цефтриаксон, порошок для инъекций. Ампициллин. Амоксициллин. Азитромицин. Физраствор. Шприцы одноразовые, любые. Спирт медицинский. Если найдёте что-то ещё из антибиотиков, брать всё, читать потом.

Внизу отдельной строкой:

Срок годности — не причина оставлять.

— Просроченное можно? — спросила Ася.

— Порошок держится дольше растворов, таблетки хуже. Ампулы, если стекло целое, дольше всего. Берите всё, что не заплесневело.

Тихон ждал в тамбуре над картой района, протёртой на сгибах. От его рук пахло чабрецом и мятой, из карманов торчали сушёные пучки, в пальцах был огрызок красного карандаша.

— Здесь пусто, — он ставил крестики. — Здесь взял три упаковки. Принёс, Анна прочла: от давления. Я по-латыни не понимаю, брал, где картинка похожа. — Карандаш пошёл дальше. — Тут решётка, не открывал. А это поликлиника, аптечный пункт при регистратуре. Туда не пошёл.

— Почему? — спросил Даня.

Тихон положил карандаш.

— Очередь там.

Объяснять он не стал, Даня не спросил.

Волков вышел, когда рассвело. Серый плоский свет делал одинаково старым всё в тамбуре: тележки, мешки с песком, лица. Волков постоял над картой, не трогая её, потом достал свой огрызок и обвёл поликлинику кружком.

— Сегодня.

— Игорь не может, — сказал Даня.

— Игорь внизу. Пойдёте вчетвером: ты, Костя, Гера, Ася. Школу обходите.

— Патроны?

— По магазину.

Костя хмыкнул.

— Вчера было по два.

— Вчера было по два, — сказал Волков. — И восемь выстрелов.

Он смотрел на карту, пальцы за спиной шевельнулись. Гера стоял в двух шагах. Про тетрадь Волков так и не спросил.

— До темноты обратно. Дальше не идти. — Он поднял голову. — Ася. Латынь читаешь?

— Названия. Анна учила.

— Список у тебя.

Ася сложила листок вчетверо, потом ещё раз и убрала во внутренний карман, к блокноту.

— Всё, что в списке, всё, что унесёте, — сказал Волков. — Но сначала вернуться.

Мороз держал крепко. Лужи во дворах затянуло, лёд лопался под ногой сухо, как бумага, борщевик стоял седой. Даня повёл в обход, и серый угол школы виднелся только над крышами. Сам он смотрел вверх, на окна, на крыши гаражей, откуда любая собака видит дальше человека. За ним шёл Костя, потом Ася с ладонью на кармане, Гера замыкал.

У поворота газон был вывернут, как вчера у подъезда, только земля в ямах чернела влажная, без инея. Над ней стояла зелёноватая пыль. Ася задержала дыхание и выдохнула, когда прошли.

— Ночью были кабаны, — сказал Даня с шага. — Школа теперь их.

— Надолго?

— Пока не доедят.

Шагов через двадцать он сбавил ход, и Гера поравнялся с ним.

— Анна спрашивала про морду у собаки?

— Спрашивала.

— Что ты сказал?

— Ничего.

Даня кивнул, будто это и был ответ, и ушёл вперёд.

На детской площадке между четвёртым и пятым домом он остановился и показал подбородком. Между качелями и песочницей чернело кострище: круг из кирпичей, обугленные доски, две смятые банки.

Костя присел и поддел золу ножом. Под коркой она была сухая.

— Жгли вчера, ближе к вечеру. — Он перевернул банку носком ботинка. Её вскрыли ножом, кромка шла зубцами, а внутри банка блестела, как вымытая. — Вылизали.

На побелевшей траве у кирпичей лежало что-то красное, и Гера сначала принял это за кровь. Это была детская варежка, мокрая и не выцветшая.

Ася тронула её носком и отдёрнула ногу.

— Чья?

— Не наша, — сказал Даня.

Кирпичи стояли плотно, спинкой к ветру. Так складывает тот, кто делает это каждый вечер.

— Много их? — спросила Ася.

— Не знаю.

— С другой базы?

— С той, которой больше нет, — сказал Костя, не оборачиваясь.

Первая аптека стояла на углу под пятиэтажкой, зелёная вывеска пошла бурыми пятнами. На двери висел лист на четырёх кнопках:

Антибиотиков нет.

Обезболивающих нет.

Стекло не бейте — внутри пусто.

Почерк мужской, крупный, торопливый, последняя строка подчёркнута дважды. Ниже, прямо на двери, мелом был нарисован крест в круге.

— Это Тихон? — спросила Ася.

— Тихон пишет карандашом на карте, — сказал Даня. — Это кто-то другой.

Дверь оказалась не заперта. Ася прошла вдоль пустых полок, читая ценники: валериана, пустырник, зелёнка, йод. Коробки валялись у стены вытряхнутые и растоптанные. У прилавка пыль была примята: кто-то долго сидел на полу, привалившись спиной, и оставил рядом три спички, сгоревшие до пальцев. Ася перебрала упаковки, прочла названия вслух и поднялась.

— Пусто.

— Пусто тоже ответ, — сказал Даня. — Здесь были до нас, точно не один раз.

Во второй аптеке, той, где Тихон нашёл таблетки от давления, остались только пыль да вмятины от коробок. У третьей, за решёткой, Костя посмотрел на замок, потом на Даню. Даня покачал головой.

— Кто закрыл, тот и вынес. Решётку вешают, когда брать уже нечего.

К поликлинике вышли к полудню.

Она стояла на пустыре за бывшим рынком: три этажа серого кирпича, пандус для колясок и стеклянный козырёк над входом. Козырёк лопнул, стекло легло на асфальт ровным слоем, и мох пошёл по нему, как по воде. Над дверью висело расписание приёма, выцветшее до желтизны. На скамейке у входа сидел человек.

Он сидел, положив руки на колени, и смотрел на дверь. Мох на плечах сросся с курткой в одно целое. Когда они подошли, он так и сидел, не поворачивая головы.

Даня остановился в десяти шагах.

— Тихон не соврал.

— Что там? — спросила Ася.

— Очередь.

Костя щёлкнул предохранителем и тут же снял руку с автомата.

— Не тратим, — сказал Даня. — Идём вдоль стены, свет в пол. Ртом не дышать, надеть повязки: там воздух плотный, горло будет драть, терпим. Говорить только жестами. Ася за мной, потом Гера, Костя последний.

Внутри пахло прелой бумагой, мокрой штукатуркой и выдохшимся лекарством, а поверх всего стоял тот же сладкий густой запах, что на нижнем этаже Базы, только здесь он стоял стеной. У Геры защипало глаза, он моргал, пока не привык.

Слева тянулся гардероб, на крючках висела одежда. Справа за стеклом была регистратура, на стекле под скотчем держался лист: «Талоны на сегодня закончились». Перед окошком начинался зал ожидания.

Там сидели.

Ряды железных стульев, привинченных к общему брусу, уходили вглубь, и каждое место было занято. Они сидели прямо, лицом к окошку, руки на коленях или на сумках, у кого-то в пальцах белел клочок бумаги, похожий на талон. На одних мох лежал тонкой сеткой по плечам, других затянул целиком, и от человека осталась одна форма. Женщина во втором ряду держала на коленях свёрнутое пальто так, как держат ребёнка. Рядом с ней сидел мальчик, он был явно ниже остальных.

Гера старался не смотреть на него.

В зале было слышно только дыхание, медленное, вразнобой, как у одного большого животного. Головы никто не поворачивал. В школе мёртвые давили на дверь. Эти сидели так, будто ждали, что их вызовут.

Даня показал ладонью: вдоль стены.

Они шли по левой стороне, почти касаясь штукатурки, мимо огнетушителей и горшков с засохшими цветами. Гера ставил ногу на ребро подошвы, но стекло всё равно похрустывало. На четвёртом шаге Ася задела горшок, тот качнулся и стукнул о плинтус.

Женщина с пальто повернула голову.

Она сделала это медленно, как оборачиваются, когда из соседней комнаты тихо зовут по имени. Глаза у неё были открыты. Ася застыла с поднятой ногой, несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом женщина отвернулась к окошку, Ася выдохнула.

Дверь «Аптечный пункт» нашлась в коридоре за регистратурой. Гера насчитал вдоль стены тридцать четыре шага. Он ни разу не вдохнул ртом, и голову слегка вело.

Коридор кончился решёткой от пола до потолка, с навесным замком. За прутьями вдоль стен стояли стеллажи, на них рядами коробки, подписанные маркером. Ася вцепилась в прутья.

— Цефтриаксон, — прочла она шёпотом. — Третья полка. Гера, там написано.

Гера увидел человека.

Тот лежал у самой решётки на боку, лицом к стеллажам, как ложатся передохнуть и уже не встают. Куртка на нём была тёмная, чистая, расстёгнутая. Одна нога вытянута, другая подогнута, штанина до колена почернела и стояла коробом от засохшей крови. От него шёл тот самый кислый железный запах, что утром поднимался по лестнице на Базе.

Правая рука была просунута между прутьями по плечо, пальцы касались нижней полки. До ближайшей коробки не хватило сантиметров тридцати. В левой он держал короткий лом.

— Он тут умер, — шепнула Ася.

— Тихо.

— Он не смог открыть. Посмотри на ногу…

— Ася.

Она замолчала. Костя обошёл тело вдоль стены и присел у замка. Замок был простой, такой перекусывают одним движением, но человеку с ломом и одной здоровой ногой перекусить было нечем.

На шнурке поверх рубашки у мёртвого висела бляха, латунная, штампованная, с зубчатым краем и цифрой посередине. Девять. На Базе 5 жетоны резали из алюминиевых банок.

— Не наш, — сказал Даня. — Не трогай.

Костя достал из рюкзака длинные кусачки с красными ручками.

— Одно движение, — сказал Даня.

Дужка хрустнула сухо, не громче сломанной ветки. Решётка отошла на палец.

Человек поднял голову.

Как он это сделал, Гера не увидел. Он увидел глаза, тёмные, с живым блеском на дне. Лицо было ещё лицом, серым, губы ровные, и дыхания из них не шло. Человек смотрел на Геру, как смотрят на вошедшего знакомого, когда надо вспомнить его имя. Гера ждал, что он вспомнит, и ствол у него в руках так и остался опущен.

Потом человек оттолкнулся от пола всей спиной и оказался на ногах, как разжатая пружина. Больная нога подвернулась, он этого не заметил и пошёл на Костю.

Костя успел подставить локоть. Человек схватил его за предплечье, притянул к себе и вцепился зубами в рукав. Всё это он проделал молча, только зубы скрежетнули по ткани и сквозь сжатые челюсти вышел хрип. Костя бил его свободной рукой по горлу, отступал спиной. Он налетел на решётку, прутья зазвенели, коробки за ними качнулись. Гера подхватил с пола выпавший лом и ударил по затылку плашмя, на секунду позже, чем было нужно. Голова мотнулась, зубы не разжались.

— Отойди, — сказал Даня.

Он приставил пистолет к виску и выстрелил.

Выстрел в коридоре ударил сразу по всему зданию. Человек обмяк, сполз по Косте на пол и разжал челюсти. Костя стоял у решётки и смотрел на рукав.

Куртка на предплечье была прокушена до подкладки, наружу лез синтепон. Костя закатал рукав. Под ним наливался сине-багровый овал с чёткими вмятинами от зубов. Ни одной царапины.

— Кожа цела?

— Цела. — Голос у Кости сел.

— Потом. — Даня уже повернулся к залу. — Слушай.

Из зала донёсся скрип. Стулья были привинчены к брусу, и, когда с них вставали, брус отзывался. Скрип пошёл по ряду медленно и вразнобой, будто по всему залу выдвигали ящики.

— Ася. Список.

— Я…

— Быстро. Что берём?

Ася присела и вытащила листок. Пальцы слушались плохо, но голос выровнялся, тот самый, которым она читала карты:

— Цефтриаксон, третья полка, всё. Ампициллин, вторая, справа. Азитромицин. Шприцы в коробке с синей полосой. Физраствор… нет, тяжёлый. Только то, что легко.

Костя одной рукой держался за прутья, другой сгребал упаковки с третьей полки в рюкзак. Даня взял вторую. Шприцы стояли на нижней, у самой головы мёртвого. Гера присел за коробкой, шнурок с бляхой оказался под рукой. Он потянул, шнурок снялся легко, как кольцо с пальца, и бляха ушла к нему в карман. Зачем, он бы не объяснил.

Скрип из зала нарастал, в нём появился шаг: одна нога, другая, пауза.

— Хватит, — сказал Даня.

— Там ещё…

— Хватит. — Уходим.

Коридор сворачивал под прямым углом к двери, обитой жестью, с надписью «Служебный вход». Гера навалился плечом, дверь подалась со скрипом, холодный воздух ударил в лицо, как вода.

Он вышел первым не оборачиваясь.

Из зала в коридор выходили по одному, тем же шагом, каким сидели: мужчина с мхом на плечах, женщина в платке, за ними остальные. Женщина с пальто шла в середине, мальчик за ней.

Даня пропустил Асю, следом выскочил Костя, прижимая руку к груди. Даня вышел последним, захлопнул дверь и налёг на неё спиной.