МОХ

Гера снял листок, сложил, убрал в карман.

— Зачем? — спросила Ася.

— Не знаю. Может, пригодится.

Из дальнего угла доносился ровный стук, будто что-то падало и никак не могло упасть до конца. Луч выхватил приоткрытую дверь на кухню, а за ней сгорбленную у раковины фигуру. Мох лежал на ней от плеч сплошным слоем, и куртку под ним уже было не разобрать. Фигура крутила заедающий вентиль крана, снова и снова. Сухой скрип металла о металл они слышали ещё с порога.

Гера не стрелял. Он смотрел, как фигура наклоняет голову к крану, будто прислушивается, не пошла ли вода. Так же наклонял голову их сосед по подъезду, когда чинил трубу на кухне. Гера видел это десятки раз ещё до всего, и ничего грозного в этом жесте не было.

Ася тронула его за рукав.

— Оно нас не чувствует?

— Или чувствует, и ему всё равно.

Они попятились, не отводя света от кухонной двери, и вышли в коридор.

— Ну? — спросил Даня.

— Кто-то у крана, — сказала Ася. — Вентиль крутит.

Игорь побледнел ещё сильнее, чем на улице.

— Оно живое?

— Не совсем, — ответил Гера. — Но и не совсем нет.

Игорь помолчал. Потом тихо спросил:

— Как оно должно выглядеть, чтобы вы стреляли?

Никто не ответил сразу.

— Когда полезет на тебя, — сказал наконец Даня. — Тогда и решишь.

Медкабинет был за поворотом, дверь приоткрыта. Кушетка с содранной клеёнкой, шкаф с распахнутыми дверцами, пустые полки, на полу пожелтевшие ватные диски. Игорь выдвинул нижний ящик стола. Внутри лежала стопка карточек, перевязанных бечёвкой.

— «Петров И. С., четвёртый «Б» класс, — прочитал он вслух. — Жалобы: температура, слабость, кашель. Направлен на изоляцию».

— Дай сюда, — Гера забрал карточку.

Таких карточек в ящике было не меньше двадцати. Он пролистал несколько: почерки разные, а в конце везде одно слово, «изоляция». Даты выздоровления не было ни на одной.

— Всё забираем, — Даня снимал рюкзак. — Внизу разберём.

Карточки ссыпали в мешок. В коридоре у лестницы Даня прижался плечом к стене и вытянул руку: стой. Он прислушивался и водил стволом из стороны в сторону, будто нащупывал опасность в воздухе. Потом махнул: пошли. Под ногами хрустело стекло. На полу темнели пятна, похожие на пролитую краску. Гера знал, что это не краска, и не задерживался на них взглядом.

Дверь подвала была у лестницы. Поперёк косяка держалась бумажная лента, размокшая и потемневшая до цвета самой двери. На ней ещё читалось: КАРАНТИН. Лента была цела.

Ниже, на проушине, висел новый замок. На фоне старой потемневшей стали он блестел слишком ярко, и было ясно, что вешал его кто-то чужой.

Из-под двери тянулась тонкая полоса пыли. Гера присел. В луче фонаря она была темнее пола и отдавала зеленью, влажная и осевшая, как налёт на дне ведра. Он не стал её трогать. Все знали, что это и где это бывает.

Кто-то закрыл эту дверь тогда, а потом кто-то сменил замок и не тронул ленту.

За дверью что-то шевельнулось, будто кто-то прислонился с той стороны и слушал, как они здесь.

Ася втянула воздух.

— Там кто-то есть.

— Был наверное, — поправил Костя. — Сейчас никого. Иначе бы дверь не открыли.

— А если открыли, чтобы заманить? — голос Игоря дрогнул.

— Тогда мы уже внутри, — спокойно сказал Даня. — И поздно думать.

Гера перевёл взгляд на лестницу. Второй этаж, окно с занавеской.

— Нам наверх. Документы в кабинете директора.

Даня кивнул.

— Костя, ты у двери подвала. Если что, держи.

Костя молча присел на корточки, привалился спиной к стене и положил автомат на колени. Поза его была обманчиво расслабленной.

Лестница скрипела под каждым шагом. Гера ставил ноги на края ступеней, где скрип тише.

На площадке второго этажа пахло затхлым и давно закрытым, как в квартире, куда годами не заходили. Окно в конце коридора смотрело во двор. Занавеска на нём не двигалась.

Табличка «Директор» на двери кабинета висела криво, краска облупилась, буквы местами стёрлись. Шагах в пяти от неё была классная дверь. Парта стояла перед ней поперёк, ножками в косяк, и была прикручена к ручке проволокой в три оборота. Концы скручены плоскогубцами. Проволока блестела.

Ася остановилась.

— Это то окно.

Гера понял, что она права: занавеска, за которой он следил со двора, висела в этом классе.

Даня опустил свет к полу.

— Подпёрли снаружи и замотали, — сказал он тихо. — Своего, скорее всего.

— Откуда ты знаешь, что своего? — спросил Игорь.

— Чужого бы не запирали.

Из класса не доносилось ни звука. Тишина стояла ровная, как у человека, который затаил дыхание.

— Не трогаем, — сказал Даня. — Документы и вниз.

Он вернулся к двери кабинета и потянул ручку. Дверь не поддалась.

— Заперто, — выдохнул Игорь.

— Бывает. — Даня достал из разгрузки короткий гвоздодёр. — Не первый раз.

Он вставил металл в щель и надавил. Петли взвизгнули, дверь подалась и глухо ударилась внутрь, и звук прошёл по этажу, как по трубе.

За спиной у Геры парта сдвинулась, процарапав линолеум, проволока лопнула с коротким звоном, как струна. Дверь класса распахнулась наружу и отбросила парту к стене.

Гера не увидел, как он вышел. Проём был чёрным, потом в нём стоял человек, потом он был уже в трёх шагах. Гера успел поднять автомат поперёк, как палку. Его ударили в грудь, ноги ушли, он упал на спину и стукнулся затылком об пол. В лицо пахнуло сладким свежим запахом, совсем не подвальным. Зубы клацнули о ствол в ладони от горла, раз, другой. Тот не издал ни звука.

Куртка на нём была тёмная, чистая, с ещё не затёртыми локтями. Лицо серое, без мха. Глаза открыты и смотрели не на Геру, а чуть ниже, на шею. Руки искали, за что взяться.

Над Герой прошло что-то тяжёлое. Гвоздодёр вошёл за ухо: Даня ударил один раз, коротко, как забивают гвоздь. Тело сразу стало вдвое тяжелее и легло на Геру всем весом.

Его стащили. Костя уже стоял на площадке. Он взбежал по лестнице на грохот, и нож в его руке так и не понадобился.

— Один?

— Один.

Даня вытер гвоздодёр о куртку убитого, аккуратно, обеими сторонами. Игорь вышел из кабинета и привалился к косяку, весь бледный. Ася опустилась на корточки и положила ладонь Гере на грудь.

— Живой?

— Живой.

— Он не кричал.

— Они не кричат, — сказал Даня. — Этот быстрый. Их мало. Долго не живут.

На всё ушло секунд десять, и никто не выстрелил.

Даня посветил в класс. Матрас под окном, два одеяла, пустая бутылка в углу. Занавеска висела неподвижно.

— Его тут держали, — сказал Игорь.

— Держали, — сказал Даня. — И ушли.

Гера встал, держась за стену. Хотелось сказать что-нибудь про тех, кто ушёл, но слов не нашлось.

В кабинете Даня за минуту нашёл то, за чем пришли: журнал учёта в жёсткой обложке и связку ключей в ящике стола. На стене за столом висела фотография в рамке: линейка первого сентября, дети в белых бантах, учителя в первом ряду. Стекло треснуло по диагонали, но лица различались. Ася провела лучом по нижнему краю, где мелкими буквами были подписаны имена.

— Забери, — тихо сказал Гера.

— Зачем?

— Просто забери.

Ася сняла рамку, вытащила снимок, сложила пополам и убрала во внутренний карман, к блокноту.

Костя поднял голову.

— Слышите?

Снизу шёл низкий долгий скрип металла, как будто его тянули в одну сторону и не отпускали.

— Это мы, — сказал Костя. — Когда ломали. Они услышали нас.

Дверь подвала выгнулась наружу ровно, всей плоскостью, как выгибается жесть, если на неё долго давить ладонью. Петли разошлись. Из щели между створкой и косяком тянуло землёй.

— Никто не бьёт, — сказал Костя. — Я слушал, пока вы не загремели. Они просто стоят. Давят всем весом.

— Сколько?

— Не знаю. Много.

Гера подошёл ближе. Из щели шло медленное дыхание, не одно, вразнобой. За краем двери что-то мерно качалось, будто вся масса там переступала и заваливалась вперёд, и передних вдавливало в металл те, кто стоял сзади.

Тот же сладковатый запах, что утром тянулся от лестницы на нижний этаж Базы 5, стоял здесь плотно, как в погребе.

Бумажная лента с надписью КАРАНТИН лопнула поперёк сама: косяк повело.

— Они не ломятся, — тихо сказала Ася. — хотят туда, где мы.

— Не хотят, — ответил Даня. — Идут. Это разные вещи.

Он не стал объяснять, какие.

Замок держал. Проушина хуже: один её край уже вышел из дерева на два пальца.

— Уходим, — сказал Даня. — Не бегом.

Игорь всё-таки побежал и споткнулся на пороге. Костя поймал его за шиворот и поставил ровно.

— Иди тихо, понял?

Пошли по коридору цепочкой: Даня впереди, за ним Ася, Игорь, Гера. Костя замыкал, спиной вперёд, стволом к подвалу. Под ногами хрустело стекло. Гера считал шаги до поворота потом сбился.

В столовой перестал скрипеть вентиль. Гера понял это не сразу, а по тому, как изменилась тишина. Скрип шёл всё время, глухо, издалека, и они перестали его замечать, как перестают слышать капающий кран. Теперь его не было.

— Даня.

— Слышу.

Из проёма без двери вышла фигура от раковины, невысокая, сутулая, в тёмной куртке, на которой мох лежал от плеч до пояса сплошным слоем. Она остановилась в коридоре, наклонила голову набок, как над краном, и стояла, слушая.

За ней в проёме показалась вторая. Третья.

Игорь поднял автомат. Ствол ходил у него вверх и вниз мелко, как стрелка.

— Не стреляй, — сказал Даня, не оборачиваясь.

— Оно идёт.

— Идёт. Не стреляй.

Фигура сделала шаг, потом ещё. Она шла по коридору к ним короткими шагами, не отрывая подошв от пола, по одной линии, как ходят по знакомому маршруту. Гера видел лицо: серое, с проросшим мхом в углу рта. Глаза были открыты и смотрели в пространство перед людьми. Он ждал, что она повернётся к крану.

— Игорь.

Выстрел ударил в коридоре, как хлопнувшая дверь. В левом ухе зазвенело. Фигуру толкнуло назад на полшага, она качнулась но устояла.

— Дурак, — сказал Даня очень тихо.

Костя прошёл мимо Геры, не торопясь, поднял автомат и выстрелил один раз. Голова у фигуры дёрнулась и опустилась. Тело осело на колени, потом набок.

Рука на полу повернулась. Раз. Другой. Пальцы сжались и разжались на воздухе, там, где должен быть вентиль, и остановились.

Гера смотрел на неё, пока Костя не толкнул его в плечо.

— Пошли.

Эхо выстрелов ещё катилось по этажам, как что-то тяжёлое по лестнице. Потом откуда-то снизу, из самого пола, пришёл долгий низкий скрип металла. Громче он не стал, только ближе.

Две другие фигуры уже были в коридоре. За ними выходили ещё, из классов, из-за угла, из-под лестницы, по одной, каждая на своей линии, и все шли в одну сторону.

— Не тратим, — сказал Костя. — Эти медленные. Тот наверху был другой.

Они ушли через вестибюль, мимо ряда вешалок с одним забытым пальто. Ася шла впереди Геры и придерживала рукой карман с фотографией. Игорь шёл за ней и смотрел на свои ладони. Костя пропустил всех, вышел последним и закрыл за собой дверь. Дверь была стеклянная, но это ничего не значило, он все равно закрыл.

Во дворе было светлее и холоднее, чем внутри. Даня остановился у ворот и посмотрел на дорогу.

По ту сторону, на асфальте между гаражами, сидели собаки.

Там уже была большая стая. Они сидели полукругом, как сидят у дверей, когда ждут, чтобы открыли. Впереди рыжая, крупная, с обрывком ошейника, та самая, что сидела у обочины, когда они подходили к школе. Теперь она смотрела.

— На выстрелы пришли, — сказал Даня. — Знают, что после них что-нибудь остаётся.

— Что? — спросил Игорь.

Ответа не было. Костя вытер ладонь о штаны.

— Через ворота нельзя, — сказал Даня. — Пойдем через задний двор, калитка, проезд между гаражами. Быстро, но не бегом. Стволы не поднимать: увидят, что боимся, пойдут.

— А если всё равно пойдут? — спросила Ася.

— Тогда бегом.

Они свернули за угол и пошли вдоль стены. Собаки не вставали. Рыжая повернула голову, проводила их взглядом, потом поднялась, резко встряхнулась и пошла вдоль забора по другую сторону. Остальные встали за ней.

Калитка висела на одной петле. За ней начинался узкий проезд между глухими стенами гаражей, с лужами серой воды. Гера вошёл в него предпоследним. Позади, в стеклянных дверях школы, уже стояли те, из вестибюля, трое или четверо, прижавшись лицами к стеклу. Стекло еще держало.

Собаки вошли в проезд с другого конца.

Они шли шагом, широко ставя лапы и опустив головы ниже плеч, и проезд, в который свободно прошла бы машина, сразу стал тесным. Рыжая шла посередине. Она смотрела мимо Дани, который был ближе всех, и мимо Аси. Она смотрела на Игоря. Игорь дышал чаще остальных, и это было слышно.

— Стоять, — сказал Даня. — Спинами друг к другу. Все.

Они встали в круг. Собаки остановились шагах в десяти и ждали. Одна, серая, с рёбрами, проступавшими сквозь шерсть, тихо скулила, и не от страха.

— Не стрелять, — сказал Даня. — Ещё выстрел, и здесь будет вся стая.

— Они не уйдут, — сказал Костя.

— Знаю.

За забором что-то тяжело и мягко упало, и после этого зашаркало по гравию. Игорь отступил на шаг от звука, и круг разошёлся на ширину ладони.

Рыжая бросилась. Костя выхватил нож, ушёл вниз, почти лёг и ударил её снизу, между рёбер. Она взвыла, но в падении успела схватить Игоря за голень над ботинком и не отпускала: мотала головой и рвала, как рвут тряпку. Гера ударил её прикладом по хребту, куда попал. Собака дёрнулась но не разжала зубы. Он ударил снова. Костя выдернул нож, вогнал ей в шею сбоку, прям под ухо, провернул. Она обмякла не сразу, ещё секунду держала, потом челюсти открылись.

Остальные рванули разом, с какой-то слепой яростью.

Даня выстрелил. Потом ещё и ещё: другого выхода не было. Он знал, что на выстрелы придут другие, и не только собаки, и что уходить надо сейчас.

Штанина Игоря ниже колена была мокрой и тёмной, и из дыры шёл пар. Холодный воздух брал его, как чашку с кипятком. В пасти у рыжей, между зубов, по языку, лежал зелёный налёт, мелкий и сухой, как пыль на дне ведра.

Гера посмотрел на налёт в пасти, потом на мокрую штанину ничего не сказал. Достал жгут из рюкзака, затянул выше раны, кровь остановилась.

— Вставай, — сказал Костя. — Встаёшь и идёшь.

— Не могу.

— Можешь. Гера, левую.

Гера подсунул плечо под руку Игоря. Тот был ниже ростом и лёгкий, дрожал так, что стучали зубы. Костя с другой стороны поднял его почти без усилия, как поднимают мешок.

— Не смотри на ногу. Смотри вперёд.

Позади, у калитки, показались первые. Они выходили из школьного двора в проезд по одному и сразу становились в затылок друг другу, как в очереди. Их никто не звал. Они шли на выстрелы и на крик.

— Пошли, — сказал Даня. — Дальше дворами. — Он обернулся на школу. — Тела остались. К ночи придут кабаны. Сюда неделю не ходим.

Дальше было около четырёхсот шагов, Гера потом не мог вспомнить ни одного. Помнил лёгкость Игоря на плече и то, как тот всё время повторял «сейчас, сейчас» себе под нос. Помнил серую воду в лужах под ногами. Помнил, что стая не ушла: уцелевшие собаки держались позади, с двух сторон, перебегая от гаража к гаражу, и когда Гера сбивался с шага, шаг сбивался у всех, будто они тоже считали.

На втором дворе из-за угла вышли ещё двое. Один был в больничном халате. Они не бежали и не ускорялись. Даня взял правее, вдоль дома, они прошли в десяти шагах, и ни один не повернул головы, пока Игорь не всхлипнул. Тогда повернулись оба.

База 5 показалась с торца, за пустырём. Жёлтый огонь в её окне был виден издалека.

У ворот стоял Крот с железным прутом в руке. На конец прута была намотана ветошь, пропитанная чем-то чёрным, она горела ровно и коптила. Когда они подбежали, Крот поднял прут выше, собаки, дошедшие до края пустыря, остановились, сели и уставились на огонь.

Калитка в баррикаде открылась ровно на ширину плеч. Гера втащил Игоря внутрь и по дороге задел плечом створку ворот. По железу шла цифра 5, нанесённая краской по трафарету, краска по краям осыпалась до голого металла. Он проходил мимо неё сотню раз и только сейчас увидел.

— Сколько за вами? — спросил Крот.

— Не знаю, — сказал Даня. — Много. Скоро будут тут.

Крот кивнул. На них он не смотрел, смотрел поверх, на пустырь, и губы у него шевелились: он считал. Ни про Игоря, ни про школу он не спросил.

— Свет гасим. Генератор тоже. До ночи постоят и пойдут обратно, если не шуметь.

— Подвал в школе не держит, — сказал Даня. — Дверь выгнуло. Из много там.

— Кто видел?

— Видел, как выгнуло дверь, — сказал Костя. — Не пересчитывал.

Крот помолчал.

— Волков должен знать.

— Должен.

Лампы гасили одну за другой, как перед ночью. В зале стало тихо так, как бывает, когда сто с лишним человек задерживают дыхание. Кто-то прикрыл рот ребёнку. Кто-то потушил печку, и запах дыма остался, а тепло начало уходить сразу.

Анна ждала у двери медпункта с керосиновой лампой, притушенной до синего. Она ни о чём не спросила, посмотрела на жгут, потом на лицо.

— Давно затянул?

— Полчаса, — Может больше.

— Ослабь. Собака?

— Собака, — сказал Гера.

— Сюда.

Игоря уложили на кушетку. Анна разрезала штанину ножницами вдоль. Рана была рваная и глубокая, два зуба прошли почти до кости.

— Спирт есть, — сказала Анна. — Больше ничего нет.

Она сказала это не Игорю, а Гере.

— Промыть. Зашить не могу, всё рвано, только стянуть. Держите его.

Гера держал. Игорь кусал ремень от собственного автомата. Спирт пошёл в рану, Игорь выгнулся и не издал ни звука. Гера смотрел на стену. Там висел лист с расписанием выдачи воды, и он читал его от начала до конца, пока Анна работала: понедельник, вторник, среда. Когда всё кончилось, Анна вытерла руки о халат, оставив на нём ещё одно пятно, которое не отстирается. Не поднимая глаз, спросила:

— У неё что на морде было?

Гера молчал.

— Понятно.

Она положила ладонь Игорю на лоб, потом выпрямилась.

— Вниз.

Игорь не спросил, что это значит. Это знали все. Он только сглотнул и посмотрел в потолок.

Лестница на нижний этаж шла от зала, за кулинарией. Тихон стоял на коленях у двери внизу и менял петлю, отвёртка в зубах. Он посмотрел на ногу Игоря, потом на Анну и вынул отвёртку изо рта.

— Один?

— Один. Укус собаки.

— Бывает, — сказал Тихон и встал, отряхивая колени.

Дверь внизу была железная, низкая, в нижней её части темнела прорезь для лотка. Анна открыла. За дверью начинался короткий коридор. Слева, из-за стены, доносился кашель, глухой и мокрый, один и тот же, с ровными промежутками. Справа было тихо.

Гера довёл Игоря до порога и дальше не пошёл. Его никто не останавливал. Из тёмного проёма тянуло сыростью, прелью и тем сладковатым запахом, который он утром принял за вентиляцию.

Справа, в комнате с низким потолком, стояли две койки. Одна была застелена. На раме второй, пустой, висели расстёгнутые ремни, до самого пола. В глубине была ещё одна дверь, в подсобку, стояла открытой. Анна на неё не смотрела.

— Двое суток, — сказала она Игорю.

Игорь кивнул и повернулся к Гере.

— А ты?

— Сюда нельзя, — сказал Гера.

Игорь снова кивнул, как кивают, когда слышат это не впервые. Тихон взял его под локоть и повёл внутрь. Анна вошла следом и закрыла дверь изнутри.

Наверху лестницы, спиной к ней, стоял Крот. Он смотрел в зал, на гаснущие лампы, и на дверь внизу не обернулся ни разу.

Гера поднялся. В зале было темно. Ася сидела на своём ящике, обхватив колени, и смотрела на лестницу.

— Восемь, — сказала она.

— Что?

— Выстрелов. Игорь один, Костя один, Даня шесть. Я считала.

— Ты всегда считаешь.

— Кто-то должен. — Она уткнулась подбородком в колени.

Гера сел рядом. Тело ныло от холода и от того, что он слишком долго ждал удара. За стеной, на пустыре, зашаркало, сначала одно, потом ещё. Шарканье не приближалось и не уходило.

— Стоят?

— Стоят.

— Они уйдут?

— Крот говорил, что уйдут.

Она кивнула и, похоже, не поверила.

Волков пришёл через час, в темноте, без лампы, он ни разу не задел ни ящика, ни чьей-нибудь ноги. Даня выложил на стойку, в свете единственной свечи, прикрытой ладонью, мешок с карточками, связку ключей и тетрадь.

— Восемь выстрелов, — сказал Волков. — Чьи?

— Шесть мои. По собакам, — сказал Даня. — Иначе не ушли бы.

— Один мой, — сказал Костя. — По делу.

— Игорь?

— Внизу, — сказал Костя.

Волков кивнул. Пальцы у него за спиной шевельнулись: он считал.

— Патроны запишет Семёныч.

Он молча перебирал бумаги, по одной, и откладывал в сторону те, что брал себе.

— Карточки пусть полежат у Анны. Потом посмотрю.

— Там на каждой «изоляция», — сказал Гера.

— Я прочту.

Он дошёл до тетради в жёсткой обложке, взял её и повернул к свету. Пальцы замерли на краю стойки. Гера это заметил, потому что за весь вечер Волков не сделал ни одного лишнего движения.

— Это журнал учёта, — сказал Даня.

— Вижу.

Волков положил тетрадь обратно, поверх мешка.

— Отдыхайте.

И ушёл к себе.

Пустырь очистился к полуночи. Крот вышел за баррикаду, постоял и вернулся с одним словом: «Разошлись». Потом добавил, ни к кому не обращаясь: «Двадцать три». Лампы зажигали по одной, осторожно, как после болезни.

Ночью база стихала не сразу. Сначала гасили лампы, потом переставали ходить, потом ещё долго кто-то ворочался в дальних рядах. Печку растопили заново, вполсилы. Гера сел рядом с ней. Перед глазами у него всё ещё была рука на полу: раз, другой. Тетрадь осталась лежать на стойке, и когда зал затих, он взял её, и никто не сказал ему, что нельзя. Дрова осели, свет шёл низкий, красноватый, и читать приходилось, наклоняя страницу к огню.

На первой странице стояло от руки: «Дневник директора».

Записи оказались скучными, и к этому Гера не был готов. Отопление. Ремонт крыши над спортзалом. Жалоба родителей четвёртого «Б». Заявка на краску. Он листал, и ему делалось не по себе именно от этого: человек писал про краску, и ничего ещё не началось.

Потом:

12 марта. В медкабинете четверо с высокой температурой. Медработник считает, что инфекция. Родителям сообщено.

13 марта. Заболевших больше. У одного след укуса на руке. Родители говорят, собака.

14 марта. Температура у некоторых снизилась. Часть детей забрали домой. Это выглядит как улучшение.

Почерк до этого места был ровный, учительский, с наклоном. Он изменился через страницу.

15 марта. Двое умерли ночью.

И ниже, той же строкой, но другими чернилами, как будто дописано позже:

Утром один из них двигался.

Гера поднял голову. В зале было темно, у печки сидел кто-то ещё, спиной к нему, грел руки. Гера дочитал.

16 марта. Тело мальчика находится в медпункте. В 07:40 обнаружено движение. На голос не реагирует. На прикосновение реагирует.

17 марта. Тела нельзя оставлять в помещениях. Подвал закрыт. Ключ у меня.

Дальше дат не было. Через весь лист шла одна строка, крупно, без нажима, как пишут, когда рука уже не держит ровно:

ОНИ ТАМ ДЫШАТ.

Последние страницы слиплись от воды. Гера осторожно разделил их ногтем, по одной. Текст расплылся, но нижние строки читались.