Путь до Типперери

– Ну что, – хрипло сказал Джек, закуривая первую за день сигарету. – Пошли, что ли?

Глава III "Обрывки жизней"

Мы продолжили наш путь на Север. Старались избегать совсем уж крупных городов.

Чтобы не сойти с ума от монотонного шага, Джек завёл песню. Не ту, бравурную, маршевую, а чуть другую. Он напевал её вполголоса, подбирая слова на ходу, и через некоторое время я подхватил её. В конце концов, в ней пелось про мой родной городок.

«Далеко от Типперери, от любимой я,

Но душой всегда с тобою, милая моя.

Дни боев остались в прошлом, сгинул подлый вождь,

Ты же, если любишь Падди, значит, Падди подождешь!»

Пели мы негромко. Так и двигались вперед – с песней.

Дождь начался к вечеру – не ливень, мелкая, назойливая изморось. Она пробирала до костей и превращала дорогу в серое месиво. Мы промокли насквозь за считанные минуты.

– На сегодня хватит, – хмыкнул Джек, смахивая воду с лица. – Или мы сейчас найдем укрытие, или я сяду прямо тут и врасту корнями, как этот репейник.

Мы свернули с дороги, побрели через поле к темневшему в отдалении строению. Старый сарай – покосившийся, с провалившейся кое-где крышей, но всё ещё стоящий. Дверь давно снесло, и внутрь задувал ветер, но под навесом у дальней стены было сухо.

Мы скинули мокрые вещмешки, сгребли в угол немного трухи от сгнивших досок. Джек оградил найденными камнями очаг, достал спички. Скоро у наших ног замелькал маленький костерок, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Мы сняли промокшие куртки и обмотки, развесили их на торчащих гвоздях рядом с огнём.

Сидели молча, протянув к огню руки. Я смотрел на прыгающие язычки пламени и думал о том, как странно устроен человек. Всего час назад этот сарай был просто холодной развалюхой. А теперь, с этим крошечным костром, он стал укрытием, домом на одну ночь.

– Как сапоги? – спросил Джек, растирая ступни.

– Скоро сквозь подошву землю чувствовать буду, – ответил я. – Но до завтра дотянем.

– До завтра, – фыркнул он. – Знаменитые последние слова.

Когда одежда перестала хлюпать и стала просто влажной, а костёр начал гаснуть сам, мы растоптали угли с особой тщательностью, засыпали их влажной землёй из-под порога. Осторожность, вбитая годами, не позволяла оставить даже намёка на огонь. Мы были гостями в этом сарае. А гости не оставляют после себя пожаров.

Мы разложили плащ-накидки. Спали чутко, как всегда, просыпаясь от каждого звука снаружи: крика какой-то ночной птицы, скрипа дерева на ветру. Ни рёва моторов, ни отдалённой канонады. Тишина по-прежнему давила, но уже не так, как в первые дни. Она начинала казаться… естественной.

Утро встретило нас холодным, ясным светом. Мы выползли из сарая и снова побрели по дороге. Через пару миль впереди показался дымок.

За поворотом открылась ферма. Небольшая, бедная. Домик с соломенной крышей да покосившийся сарайчик почище нашего ночного пристанища. Часть изгороди была повалена. У забора возились двое стариков.

Два сгорбленных силуэта в потрёпанной одежде. Мужчина пытался поднять один из толстых кольев. Он тянул, упираясь ногой, но столб лишь с хрустом глубже уходил в размокшую землю. Женщина, маленькая и тонкая, пыталась поддеть под него лом, но её сил явно не хватало. Их движения были медленными, лишёнными всякой надежды на успех.

Мы остановились, глядя на них. Никто не произнёс ни слова. Потом Джек сплюнул, сбросил вещмешок с плеча, и тот с глухим звуком упал на обочину.

– Ладно, – сказал он усталым голосом. – Давай поможем старикам, Шон. А то смотреть тошно.

Старики услышали наши шаги и вздрогнули. Мужчина резко выпрямился, заслонив собой женщину, и его рука инстинктивно потянулась к вилам, воткнутым в землю рядом. Женщина замерла, прижав к груди лом.

Мы остановились в нескольких шагах, подняв руки ладонями вперёд – медленно, чтобы не спугнуть.

– Мы не причиним вреда, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, негромко. – Мы просто шли мимо.

Джек медленно, не делая резких движений, указал большим пальцем на наши вещмешки, брошенные на дороге.

– Домой пробираемся. Понимаете?

– Армейские? – хрипло спросил старик, в его голосе все еще преобладало недоверие.

– 34-й пехотный, – кивнул Джек. – Теперь уже – бывший.

– А… а не из Легиона? – прошептала женщина из-за его плеча.

«Белый Легион»… Элитные части Харгрейва, его личная гвардия, фанатики. На парадах они появлялись в ослепительно-белых мундирах, им дозволялось всё. Они прошли по этой земле как чума.

Нельзя сказать, что Имперская Армия была совершенно чиста, но «Легионеры» наводили подлинный ужас даже на своих.

– Нет, – твёрдо сказал я. – Не из Легиона.

Этого было достаточно. Лом в руке старухи опустился, коснувшись земли. Старик кивнул коротко, будто стыдясь своей паники.

– Война-то кончилась, – пробормотал он, больше для себя, чем для нас. – Забываю. До сих пор не верится…

– Нам тоже. – честно ответил Джек.

Старик представился – Артур. Его жену звали Агнес. Их семья жила здесь со времен Тюдоров. И за свою землю они держались, как могли.

– Три дня назад были тут, – Артур мотнул головой в сторону развороченного поля. – Явились на транспортере. Молодые, красивые, в белом, чистом, будто на парад. Забрали всех кур. А один… – он замялся, – один поглядел на наш забор, на поле, и сказал: «Непорядок. Нужно расчистить пространство для манёвра». Смеялся. Потом их полугусеничный монстр проехал тут, сбив изгородь.

Он говорил ровно, без эмоций, но в его рассказе было больше ужаса, чем в любом крике. Это была бесчеловечность, возведённая в абсолют, ставшая обыденностью.

– Ну, – Джек сгрёб в охапку сломанные прутья, – таких не исправить. А забор – попробуем. Где тут у вас новые колья, Артур?

Мы проработали до вечера. Джек с Артуром таскали и вбивали новые столбы . Я с Агнес сплетал новые секции из гибких ивовых прутьев, которые она, оказывается, заготовила ещё с осени. Работа была тяжёлой, монотонной, требующей сноровки. Но неё была цель: вот этот столб должен стоять прямо. Вот эти прутья должны переплестись крепко. Никакой двусмысленности, никакой грязной политики, только дерево, земля и мышечная сила.

Мы почти не разговаривали. Только: «Держи», «Бей», «Подай». Но в этом труде было что-то целебное. Мы не спасали мир. Мы чинили забор. И в этот было важнее всего.

Когда последняя секция была на месте и Агнес принесла нам кружки кислого сидра, мы стояли и смотрели на свою работу. Забор был кривоват, но он стоял.

Артур протянул нам смятые, потные банкноты – жалкие крохи.

– За работу, – пробормотал он.

Джек посмотрел на деньги, потом на старика и на Агнес.

– Нет, – сказал он тихо, но так, что спорить было невозможно. – Не за это.

– Но вы же…

– Мы не за деньги, – перебил его я. – Мы… чтобы почувствовать себя немного людьми. А не солдатами.

Артур замер, потом медленно кивнул, убирая деньги. Он понял. Он понял лучше, чем кто-либо другой.

Хозяева не могли отпустить нас без ужина. «Нельзя, чтобы люди ушли голодные с порога», – сказала Агнес с такой кроткой твердостью, что возражать не приходилось.

Пока Агнес хлопотала у печки, Артур копался в старом сундуке в углу. Он достал оттуда что-то, завёрнутое в пожелтевшую газету, и осторожно развернул. Это был патефон, старый, поцарапанный, хранимый как величайшая драгоценность. Он достал коробку, бережно вынул чёрную пластинку и завёл механизм. Игла, скрипя, опустилась на дорожку.

Первые же аккорды, тихие и чуть дребезжащие, узнались мгновенно. Потом – голос. Чистый, тёплый, полный невыразимой грусти и надежды. Вера Линн. «We'll meet again…»

«We'll meet again, don't know where, don't know when…»

Мы встретимся снова, не знаю где, не знаю когда…

Простые, до боли знакомые слова. Эту песню крутили по радио до войны, её напевали в окопах, её включали, чтобы заглушить гул бомбардировщиков. Пустое, но красивое обещание

Я закрыл глаза. И на меня накатила тоска. Запах весны в Типперери. Зелень холмов, по которым мы бегали с Мэйв, ещё детьми. Её смех, от которого щемило в груди. Как когда-то такой же патефон играл танцевальные мелодии. И где Мэйв, смущённо улыбаясь, спрашивала меня: «Ну что, О’Нил, приглашаешь или как?». Мэйв в простом платье, смеялась, запрокинув голову, и ветер играл её тёмными волосами.