Путь до Типперери

Путь до Типперери

Глава I "Разгром"

Апрель, 1945 год.

Пыль оседала. Это было самое первое, что мы заметили. Не тишина – тишины не было, её нарушали далёкие взрывы и крики, плач и гул моторов. Но пыль, серая и едкая, наконец-то начала медленно опускаться на мостовые предместий Лондона. Она ложилась на развороченную брусчатку, на брошенную каску с дырой от осколка, на лица солдат, сидевших у разбитой кирпичной стены.

Офицер объявил о капитуляции. Мы стояли и слушали. Тот держал в руках листок. Бумага была безупречно белой – в наши дни это была редкость. Он читал. Голос у него был хриплый, надорванный, но слова выходили четко, почти механически, как будто он разучивал их с утра. Слова о капитуляции. О прекращении огня. О сдаче оружия. Мы не почувствовали ни облегчения, ни радости, ни горя. Это был просто факт. Как если бы нам объявили, что идет дождь.

Я смотрел на свои руки. Они все еще судорожно сжимали винтовку. Суставы побелели. Я попытался разжать пальцы – они не слушались, застыли в этой одной-единственной позе, которую знали все последние годы. Мне пришлось левой рукой отгибать правую. Я поставил винтовку к стене.

Вокруг меня стояли сослуживцы. Макферсон, шотландец, уставился куда-то за спину лейтенанта, в пустоту. Янг, мальчишка, который до сих пор не научился правильно прикуривать, дрожал, будто замерз. Мы все замерзли. Солнце пробивалось сквозь пелену пыли белесым пятном, не давая тепла.

Офицер закончил читать. Он сложил бумагу вдвое, потом еще раз, сунул в карман. Сделал паузу. Казалось, он хотел что-то добавить – сказать о чести, о долге, о том, что мы хорошо сражались. Но слова, должно быть, застряли у него в горле. Он просто отсалютовал в последний раз, повернулся и медленно побрел прочь.

Так и рухнула Империя. Над ней все-таки зашло солнце. Гранд-Лорд Освальд Харгрейв покончил с собой. Русские, да и весь «Константинопольский договор», праздновали победу.

Два месяца назад, пока мы тут гнили в окопах под Лондоном, республиканцы взяли Дублин. Я читал об этом в армейской газетенке. Их все еще пыталась называть «мятежниками» и «бандитами». Но они взяли столицу Ирландии. А я… я в форме той самой армии, что веками душила их. Предатель. Меня спасала лишь одна мысль, крохотная соломинка: я не стрелял в братьев. Никогда.

Мы с моим другом Джеком уселись на деревянном ящике.

Джек протянул мне котелок. Вместо чая в нём было тёплое, противное пойло, которое мы по недоразумению называли кофе. Я отпил. Вкус был как у смеси грязи и пепла.

– Ну что, Шон, – сказал Джек, не глядя на меня. Он скручивал цигарку, его пальцы, чёрные от пороха и масла, едва заметно дрожали. – Доигрались. Теперь домой, в объятия мамаши. Или жены. У тебя там кто?

– Кто-то был, – ответил я. Слова выходили хрипло, будто я давно не пользовался голосом для нормальной речи. Только для криков. – Девушка. Мэйв. Давно это было.

– Напишешь, – безучастно констатировал Джек. – Она тебе ответит: «А кто такой Шон О`Нил?». Война, брат, всех стирает. И тех, кто ушел, и тех, кто оставался.

Табак был сыроват, но дым щипал легкие почти приятно.

– Видал русских вчера? – Джек выпускает струйку дыма в неподвижный воздух. – Шли мимо нашей заставы. Не похожи на плакаты.

Я кивнул. Не похожи. Никаких орд дикарей с топорами. Усталые, грязные, такие же, как мы.

– Говорят, у них там социализм, – продолжил Джек задумчиво. – Все равны. Интересно, у них там тоже такая дрянь за кофе считается?

Он замолчал, а затем ухмыльнулся.

– А впрочем, бог с ними. Поговорим о чем-нибудь приятном. – Уже по этой фразе можно было понять, к чему он ведет. – Помнишь ту француженку? В городке Кале? – спросил Джек.

– Рыжую?

– Ага. Мадлен. У неё были веснушки. Как будто кто-то медную пыль рассыпал. И грудь… Матерь Божья, Шон, какие у неё были сиськи! Как спелые дыни. Я таких в жизни не видел! И знаешь, что самое главное? Она смеялась. Искренне, звонко.

Я промолчал. У Джека был дар – говорить о женщинах так, словно он не сидел в окопе, а листал неприличный журнал в парикмахерской. Для него это была отдушина, способ не сойти с ума.

Он рассказывал о ней, о ночи на сеновале, с аппетитом, смакуя детали. Для него это не похабщина. Это ритуал. Так он доказывал самому себе, что он ещё жив, что в нём ещё есть что-то, кроме страха и грязи. Это была его молитва против безумия.

– А она была мастерица. Рядом с ней можно было забыть обо всем, – говорил он с улыбкой. – За окном палили наши зенитки. И мы не обращали внимания. Совсем. Как будто война где-то там, на другой планете. В этом не было никакой романтики, о которой пишут в книжках. Была простая, дикая, животная радость двух живых существ, спасавшихся от ада в объятиях друг друга.

Он говорил с таким воодушевлением, будто пытался этой картинкой, этим воспоминанием о тепле выжечь из головы все остальное.

– Слова ни единого друг у друга не понимали. Она мурлыкала что-то по-своему, я – по-своему. Я коверкал три заученных французских слова, а она смеялась… Но, черт побери, мы понимали друг друга не хуже, чем я вот с тобой сейчас. Я просто был с ней. Не солдатом. Не пушечным мясом. Просто мужчиной. Это и есть жизнь, Шон. Не эта… – он махнул рукой в сторону разрушенной улицы, – а вот это. Тепло, смех и… Ну, ты понял.

Мы помолчали. Кофе остывал, становясь ещё более отвратительным.

– И что теперь, Шон? – спросил он, глядя в пустоту. – Империя приказала долго жить. Гранд-Лорд Харгрейв, наш светоч, который хотел перекроить мир, благополучно пустил себе пулю в висок. Удобно, черт возьми. Устроил ад на земле, а сам выбрал легкий выход. Оставил нас с тобой посреди лондонской пыли расхлебывать то, что он натворил.

Нас предали. Нас бросили. И теперь мы никому не нужны.

Я молча поставил котелок на землю. Потом взял свою винтовку, еще теплую, знакомую до каждой царапины. Большим пальцем нащупал защелку штыка, нажал. С тихим, металлическим щелчком лезвие освободилось. Я снял его, подержал в руке. Холодная, острая сталь, предназначенная для одного.

Я оторвал шеврон полка – потертый, выцветший. Знаки различия. Все это сложилось в ладони в маленькую кучку тряпья и металла. Символы. Кому они теперь нужны? Для своей родины я не герой и даже не солдат. Для них я – предатель, присягнувший Кромвелю. Изменник, надевший мундир угнетателей.

Я долго молчал, пытаясь поймать мысль.

– Мне нужно… вспомнить, кем я был. Кто я такой без этой винтовки в руках. Кто я, когда не нужно стрелять или ползти, или окапываться. Кто такой Шон О´Нил?

– А ты и был никто, – безжалостно парировал Джек. Его голос был лишён злобы, просто факт. – Как и я. Как и все мы. Винтики. Теперь будешь кем-то. Или опять никем. Выбирай.

Он встал, потянулся, и кости хрустнули, как сухие сучья.

– А я выбираю не просто выжить, это мне уже удалось. Я выбираю жить. Первая же пинта теплого пива в первом же открывшемся пабе. Первая же встречная юбка. Неважно какая. Чтобы смеялась, чтобы пахла духами, а не порохом, чтобы в глазах не было страха. Первый сон без кошмаров, если повезет. И следующая пинта, следующая юбка. А там видно будет.. Вот мой план.

Джек толкнул меня плечом.

– А тебе пора домой, ирландец. Ищешь себя – ищи там, где тебя когда-то потерял.

Я кивнул. Больше всего на свете сейчас я хотел именно этого. Я хотел увидеть зелень холмов, не тронутую окопами. Услышать тишину, не разорванную артподготовкой. Увидеть лицо, которое помнило меня не в гимнастерке.

В голове, сам собой, зазвучал мотив. Тихий, назойливый. Слова всплывали из глубин памяти, из тех времен, когда все это было просто глупой солдатской песней, которую орешь в строю, чтобы идти было веселее.

«It’s a long way to Tipperary…»

Путь далекий до Типперери…

Нас построили в последний раз. Не для проверки – для того, чтобы выдать бумаги и немного денег. Офицер молча вручал каждому конверт. Его лицо не выражало ни вины, ни сожаления, лишь усталое равнодушие человека, исполняющего последнюю формальность. В конверте – справка о демобилизации, несколько сухих фактов о службе, и немного денег.

Я отошел в сторону, порвал конверт. Бумаги сунул во внутренний карман, деньги пересчитал. Хватит на пару недель скудного пайка, может, на билет на паром до Дублина. Видимо, столько стоят четыре года грязи, страха и крови.

В кармане гимнастерки лежала сложенная в несколько раз старая карта. Я развернул ее. Вот здесь – Лондон. Крошечная точка. А вот здесь – Ирландия. И где-то в её сердце маленький городок – Типперери.

Тяжелая ладонь шлепнула меня по плечу.

– Что, Шон, – раздался хриплый голос Джека, – пешком до дома собрался?

– Пока не почувствую свою родную землю под ногами, – вздохнул я, – не поверю, что всё кончилось. Что это не сон. Что за следующим поворотом не начнется снова.

Джек молча кивнул. Он понимал. Понимал эту потребность в физическом, простом испытании. В боли в ногах, в усталости мышц – в чем-то осязаемом.

– Ладно, – буркнул он. – Тогда я с тобой. До Ливерпуля, по крайней мере. До Ирландии – это уж ты сам. – Два старых солдата – не так скучно в дороге. Да и безопаснее.

Он был прав. Одиночество сейчас было хуже вражеской пули. Оно давало пространство для мыслей. А думать было смертельно опасно.

– Спасибо, – сказал я просто.

– Да брось, – отмахнулся он. – Это я себе компанию ищу. А то скучно одному. Собирай свой скарб, ирландец. Чем раньше тронемся, тем раньше найдем приличный паб.

Мы вскинули на плечи свои тощие вещмешки – в них было все наше нынешнее богатство: немного сухарей, консервы, фляжки, запасные портянки. И мы пошли. Не строем, не в ногу. Просто два человека в одинаковой, грязной форме, бредущие на запад, прочь от дымящихся руин Лондона, навстречу неясному завтра.

Глава II "Дорога для двоих"

Мы шли. Не ползли, не бежали под огнем и даже не маршировали – просто шли. Ноги сначала путались, отвыкшие от нормального шага. Пришлось сознательно заставлять себя выпрямиться, удлинить шаг.

Джек шагал рядом, напевая что-то бессвязное под нос. Он умел это делать – заполнять тишину, чтобы не дать просочиться мыслям. Дорога была пустынной. Разрушения здесь были точечными: где-то воронка посреди поля, где-то обгоревший остов танка, стащенный к обочине. Природа уже начинала брать свое: крапива и какой-то розовый репейник пробивались сквозь щебень у разбитой стены.

– Знаешь, что мне сейчас нужно больше всего, Шон? – спросил он, не оборачиваясь.

– Первую же встречную юбку и пинту тёплого пива, – ответил я автоматически, повторяя его же вчерашние слова.

Он фыркнул.

– Нет, гений. Мне нужно сменить подошвы. Я чувствую каждый камешек на этой чёртовой дороге. Как будто иду босиком по гальке.

Он был прав – мои подошвы тоже уже давно стерлись. Непривычно было чувствовать боль в ногах – раньше нам просто было некогда отвлекаться на такие мелочи.

– В следующем городке поищем сапожника, – сказал я.

– В следующем городке, – передразнил он меня, – если мы такого найдем, если не выяснится, что последний сапожник сгинул где-то под Антверпеном.

Он замолчал на пару сотен шагов. Потом он снова начал, но голос у него стал другим, каким-то отстраненным.

– А впрочем, знаешь, Шон… Эта фраза про «первую же юбку»… Это для красного словца. Для бравады. Чтобы не показаться себе жалким. На самом деле… – Задумался он. – На самом деле, если бы у меня был выбор… Я бы хотел, чтобы рядом оказалась такая, как Мадлен. Та самая. С веснушками и смехом.

Я взглянул на него искоса.

– Глупо, да? После всего этого бардака. Она, наверное, давно уже замужем за каким-нибудь французским фермером. Или, того хуже, погибло под бомбежкой. Но…

Он снова замолчал, и тишина между нами стала плотной, почти осязаемой. «Но» висело в воздухе.

– Понимаешь, – сказал он наконец, с трудом подбирая слова, – с ней… я не чувствовал себя солдатом. Я чувствовал себя просто… Джеком. Не пушечным мясом, а человеком. И сейчас, когда всё это кончилось… хочется найти что-то, что напомнит тебе, что ты всё-таки человек. Может, и смешно звучит. Но мне хотелось бы… чтобы у моих детей, если они когда-нибудь будут, мать была похожа на неё. Чтобы смеялась так же. Чтобы дома пахло не порохом и гарью, а… чем-нибудь другим. Глупо, да? Строить эдакие воздушные замки, когда пол-Европы догорает после мясорубки?

– Не глупее, чем пешком идти из Лондона до Типперери, – ответил я.

– Точно, – он снова заулыбался, – два безнадежных романтика шагают по безнадежно черствому миру.

Мы шли ещё с час, пока впереди не показался одинокий грузовик «Бедфорд», замерший на подъёме. Капот был задран, а из-под него торчали ноги в засаленных брюках. Подойдя ближе, мы увидели шофёра немолодого бородача. Он что-то яростно крутил гаечным ключом и матерился, используя все богатство английского языка.

– Проблемы? – крикнул Джек.

– Третью свечу меняю, черт возьми, – проговорил шофер, не вылезая из-под капота. Его голос был хриплым от пыли и, вероятно, от выкуренных сигарет. – И это на тридцати милях. Не удивлён, что войну проиграли с такой-то техникой. Вспомни хотя бы танки наши – красивые коробки, а внутри пустота. Фугасных снарядов к ним, слыхал, до самого конца не наделали. Стреляй бронебойными болванками по пехоте как из рогатки.

Он наконец вылез, вытер руки о брюки, оставив чёрные полосы. Его взгляд скользнул по нашим формам, по вещмешкам. Он представился нам просто Томасом.

– Куда путь держите?

– На север, – сказал я. – Пока что.

– Я до Оксфорда. Если этот металлический гроб вообще заведётся, – он пнул колесо «Бедфорда» несильно, но с чувством. – Садитесь, если не боитесь. Подвезу, сколько смогу.

Мы переглянулись. Идти пешком – это одно. Но предложение проехать часть пути на чём-то, что не твои собственные ноги, было слишком заманчиво, чтобы отказываться.

Шофёр плюнул на ладони, снова нырнул под капот.

– Помочь? – предложил Джек.

– Молись лучше, – последовал ответ.

Джек пожал плечами и сел на обочину. Я прислонился к теплому борту грузовика и закрыл глаза.

Раздался последний, отчаянный поворот ключа, и двигатель – о, чудо! – кашлянул, затрясся и затарахтел неровной дробью. Томас вылез, пылая торжеством, и захлопнул капот с таким звоном, будто поставил победную точку.

– Ну что, солдаты? Едем?

Мы закинули мешки в кузов, полный каких-то ящиков, и вскарабкались в кабину. Она была тесной, пропахшей табаком. «Бедфорд» дрогнул и, нехотя набирая скорость, пополз вперёд.

Грузовик катился неровно, подскакивая на выбоинах, но для нас это была роскошь. Мотор ревел, заглушая все другие звуки. Можно было не думать, не вспоминать – только смотреть в окно на проплывающие поля, на размытые силуэты одиноких ферм.

Томас держал обе руки на потёртом кожаном руле, но вел машину расслабленно, почти небрежно. Проехав молча с милю, он, не отрывая глаз от дороги, спросил:

– Так куда же именно, ребята? Просто "на север"?

– Я до Ливерпуля, – отозвался Джек, привалившись к дверце. – А мой друг – дальше. В Ирландию.

Том бросил на меня быстрый взгляд в потрескавшееся зеркало заднего вида.

– Ирландия? – переспросил он. – Ну что ж. Там, говорят, теперь свои порядки. Республиканцы молодцы, нечего сказать. Сами все отвоевали, пока мы тут с Гранд-Лордом в аду варились. Теперь среди «Стран-победителей».

Он говорил об этом спокойно, как о погоде.

– А у нас что? – Хмыкнул Джек. – Бардак.

– Ну почему же? – удивился Том. – Оккупационная администрация. Русские, дунайцы. По всей стране раскинулась сеть комендатур. Победители в своем праве. Впрочем, мы ведь сами напросились. Хотели разгромить «Красную угрозу», властвовать над Миром вечно…

Джек тихонько присвистнул.

– То есть всё? Империя сгинула, и Британию теперь… поделят?

Томас лишь пожал плечами.

– А кто их знает? Говорят разное. Кто-то, что в Великобритании установят республику. Под присмотром победителей, конечно. Кто-то говорит, что раздербанят нашу страну на много мелких лоскутков. В Шотландии, я слыхал, местный парламент пробуют собрать. Да и Уэльс зашевелился. А Англия… Англия сама по себе. – констатировал он. – Забавно, да? Воевали за Империю, а очнулись в стране, которой, возможно, скоро не станет.

Он говорил без злости, как человек, который устал даже удивляться идиотизму окружающего мира.

– А что вы везете? – решил поинтересоваться я, что бы сменить тему.

– Да разное. – Ответил шофёр. – Бумаги, в основном, книги. Знаете, когда всё начало рушиться, один мой знакомый, библиотекарь попросил помочь. «Том, – говорит, – забирай что можешь. Нельзя, чтобы это всё сгинуло». Пожары, мародёрство… понимаете.

«Бедфорд» аккуратно обогнал телегу, запряженную лошадью.

– Так я и забрал. Ящики. Книги в основном, старые газеты, какие-то бумаги. Не знаю, что именно. Он сам чуть не плакал, упаковывая. Говорил: «Кто-то же должен это сохранить. Вдруг в Оксфорде пригодится, когда всё уляжется? Когда снова начнут учиться, а не стрелять. Вот и везу. Может, бред. Но мне спокойнее, что они не сгорят в какой-нибудь печке.

Он говорил об этом просто.

– А ещё, – добавил Томас, и в его голосе впервые появились тёплые нотки, – еду сестру проведать. В Оксфорде живет. Муж её погиб под Амстердамом ещё в сорок третьем, она одна с двумя детьми. Держится, пишет. Я ей, что из еды достану, – везу. Муку, тушёнку, сахар… Теперь вот и книги. Может, пару томов отдам. Детям, говорит, читать нечего, а у меня в кузове есть отличное издание «Трех мушкетеров», с картинками. Глупость, конечно. Книжка их не накормит. Но хоть смогут отвлечься. – Томас заулыбался во весь рот. – Да и ей, наверное, какое-никакое лекарство от тоски.

Джек улыбнулся.

– Не глупость. Это правильно

«Бедфорд» продолжал своё путешествие. Через некоторое время на горизонте показался Оксфорд.

Город почти не был тронут войной – видимо, берегли. А как же? Да и бомбить здесь было нечего, ведь здесь не было военных заводов – лишь старинный университет.

Мы вылезли, разминая затекшие ноги. Томас повёл нас через узкий переулок к двухэтажному домику из темного кирпича. Дверь открылась почти сразу, будто за ней уже ждали.

– Том! – Женщина лет сорока, с усталым, но мгновенно озарившимся лицом, бросилась обнимать шофёра. Потом её взгляд скользнул по нам, двум незнакомым, грязным солдатам в форме. – Проходите. Вы, должно быть, промёрзли в этой жестяной коробке.

Хозяйка впустила нас внутрь. Было бедно, но поразительно чисто. Стол в крохотной кухне уже был накрыт: скромный кусок ветчины, черный хлеб, рагу, чайник. Просто. Но видно было, что над ужином старались.

– Это Шон и Джек, – коротко представил нас Томас. – Подвезти довелось. Шон – к себе в Ирландию пробирается. Джек – в Ливерпуль.

– Мэгги, – кивнула женщина. – Садитесь. Еды немного, но поделимся.

Джек снял фуражку и сделал небольшой поклон.

– Мэм, после армейской баланды это выглядит как банкет в «Ритце», – заявил он с такой искренностью, что хозяйка на мгновение растерялась, а затем позволила себе улыбку.

Из-за двери робко выглянули двое детей – девочка лет восьми и мальчик помладше. Они смотрели на нас широко раскрытыми глазами.

– Лиззи, Джимми, идите поздоровайтесь, – мягко сказала Мэгги.

– Дядя Том! – Дети облепили Томаса, который уже внёс первый ящик.

– Потерпите, сорванцы, потерпите! Сначала гостям надо помочь!

За столом говорили мало. Томас расспрашивал о дороге, мы коротко отвечали. Дети молчали, но не отрывали от нас взгляд.

После еды Томас вручил племянникам обещанную книгу. Джимми взял её с благоговением, тут же начал листать, рассматривая картинки. Лиззи заглядывала через его плечо.

– А у меня для вас тоже кое-что есть, – неожиданно сказал Джек.

Джек опустился на корточки, чтобы быть с детьми на одном уровне. Он покопался в своём вещмешке и достал странный предмет: пустую, отполированную до блеска гильзу от крупнокалиберного пулемёта. В ней было проделано отверстие.

Дети замерли, не решаясь взять.

– Это свисток, – пояснил Джек, поднося его к губам. Он дунул – раздался пронзительный чистый звук. Лиззи вздрогнула, а Джимми засмеялся. – Может предупреждать об опасности. Или сигнал подавать в игре. Хотите?

Мальчик, поборов нерешительность, осторожно взял гильзу. Он повертел её в руках, ощущая вес холодного металла, потом подул. Звук вышел тихим, неуверенным. Джек улыбнулся.

– Сильнее. Не бойся.

Второй свист прозвучал уже громче.

Мэгги смотрела на это, и её глаза вдруг наполнились слезами. Она быстро вытерла их уголком фартука.

– Простите, – прошептала она. – Это они… они так давно не смеялись. Просто так.

– Мой папаша, когда я был ребенком, мастерил игрушки из всего, что попадалось под руку, – пояснил Джек. – Как бы бедно мы не жили, он старался заботиться о нас.

Когда детишки наигрались, Джимми взял книгу и подбежали к дяде.

– Дядя Том, а ты почитаешь нам?

– Я не мастер читать вслух… – смущенно пробормотал тот.

Тут неожиданно для себя я сказал:

– А можно я им почитаю?

Все посмотрели на меня. Я и сам не понял, откуда взялось это предложение. Может, мне очень хотелось отблагодарить принявших нас людей.

Я взял книгу. Страницы пожелтели. Открыл на первой главе: «В первый понедельник апреля 1625 года…».

Сначала я запинался. Но постепенно слова потекли сами, обретая ритм. Я читал про гасконца, который приехал в Париж без гроша, но с горящим сердцем.

Я почти не смотрел на детей, но чувствовал их взгляды. Джимми подобрал ноги под себя и уставился на меня, забыв про свою взрослую серьёзность. Лиззи притихла, устроившись на коленях у матери, и её пальчик бессознательно водил по узору на скатерти. Даже Джек перестал вертеть в руках пустую кружку и молча слушал.

А я читал. И сам постепенно переносился в тот мир, где зло было ясным и его можно было побороть сталью, где дружба была нерушимой клятвой, а честь – не пустым звуком. Это был побег. Ненадолго. Всего на несколько страниц.

Когда я сделал паузу, в комнате повисла тишина.

– И что было дальше? – тут же выпалил Джимми.

– Дальше будет завтра, – мягко сказала Мэгги, гладя сына по голове. – Гостям нужно отдыхать.

Нам постелили на полу в гостиной, дав два старых, но чистых одеяла. Дети нехотя поплелись спать.

Лёжа в темноте и слушая, как за стеной Томас и Мэгги тихо о чём-то разговаривают, я думал о Д’Артаньяне. Ему было восемнадцать, когда он отправился покорять Париж. Мне сейчас было двадцать два. Но мы оба начинали с дороги. И у нас обоих впереди был долгий путь.

Утро было прохладным и туманным. Оксфорд тонул в молочной дымке.

Мэгги, несмотря на скудные запасы, накормила нас густой овсянкой.

– Оставайтесь ещё на денёк, – тихо сказала она, моя кружки. Голос её звучал почти умоляюще. – Погода скверная. И Том говорит, по слухам, дороги дальше неспокойны.

Томас, стоя у печки и попивая свой чай, мрачно кивнул.

– Горючего у меня, ребята, в обрез. До следующей заправки, если она вообще есть, едва дотяну. А вас подбросить… не выйдет. Простите.

Мы с Джеком переглянулись. Идея остаться в этом тёплом, тихом и уютном доме, была почти нестерпимо заманчивой. Это была первая за много лет нормальная ночь под крышей, где не содрогаются стены от канонады. Но останавливаться нельзя.

– Мы должны идти, – сказал я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал. – Пока ноги несут.

Джек лишь хмуро кивнул, доедая кашу. Его взгляд был прикован к окну, за которым медленно ползли низкие серые тучи. Он уже собрал свой тощий вещмешок.

Мэгги вздохнула, но не стала настаивать. Она поняла. Возможно, лучше нас. Она сама ждала человека, который должен был вернуться дорогой, и знала цену каждому лишнему дню промедления.

– Подождите, – сказала она вдруг и вышла из кухни.

Вернулась она с небольшим свёртком в руках – два ломтя чёрного хлеба, плотно завёрнутых в чистую тряпицу.

– Это вам в дорогу.

Дети, Джимми и Лиззи, высыпали в прихожую провожать. Мальчик сжимал в руке свисток Джека, девочка прижимала к груди толстый том «Трёх мушкетёров».

– Вы ещё почитаете? – спросила Лиззи, глядя на меня своими большими глазами.

– Когда-нибудь, – пообещал я.

Томас вышел с нами на порог. Он молча пожал нам руки своею мозолистой ладонью.

– Удачи вам, ребята.

– Спасибо за всё, Том, – сказал Джек. – За дорогу. За кров.

– Вам всегда будут здесь рады, – добавила Мэгги.

Мы вскинули мешки на плечи и шагнули в хмурое утро. Дорога перед нами была пуста и сыра. Повернувшись у калитки, я увидел в окне три силуэта – Мэгги и детей. Они махали нам. Мы помахали в ответ.