Дочь боли и стекла

Вечером того же дня Александра сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в стену. Она чувствовала себя иначе. Не лучше — иначе. Страх никуда не делся, но теперь к нему примешивалось что-то новое. Чувство контроля. Чувство власти. Оно было опьяняющим и пугающим одновременно.

«У силы есть цена», — сказал Голос. «Каждый раз, когда ты используешь её, что-то внутри тебя умирает. Нейроны. Сосуды. Связи. Ты не бессмертна. Ты — оружие, но у оружия есть ресурс. Используй его с умом. Используй его, чтобы выбраться отсюда. А потом — чтобы построить мир, в котором ты больше никогда не будешь жертвой. Мир, в котором ты будешь охотником».

— Я не хочу быть охотником, — сказала она вслух. — Я хочу… я не знаю, чего я хочу.

«Узнаешь. Когда придёт время».

4.

Следующий месяц она посвятила тренировкам. Ментальным тренировкам — такого слова не было в учебниках, но она сама его придумала.

Она училась фильтровать. Представляла своё сознание как радиоприёмник с сотней каналов и училась переключать их — оставлять только те, которые нужны, глушить остальные. Сначала получалось плохо — шум возвращался, и она снова кричала. Но постепенно, день за днём, она нащупывала контроль. К концу второй недели она могла находиться в общей столовой, не слыша ни одной лишней мысли. К концу третьей — могла слышать кого — то одного, выбранного, не отвлекаясь на остальных.

Она училась влиять. Не грубо, как в первый раз с санитаром, а тонко — намёками, импульсами, полутонами. Она заставляла медсестёр приносить ей книги — не приказывая, а внушая им мысль, что книга — это хорошая идея. Она заставляла врачей подписывать документы — не контролируя их волю, а просто убирая их возражения, одно за другим. Это было похоже на игру в шахматы, где противник даже не знает, что играет.

Она училась блокировать. Это было самым трудным — воздвигать ментальные стены, которые защищали бы её от чужого воздействия. Не то чтобы кто-то пытался на неё воздействовать — в клинике не было других телепатов, — но Голос сказал, что такие существуют. Ангелы. Демоны. То, что люди называют «сверхъестественным», а на самом деле — просто иная форма разума. «Ты должна быть готова, — говорил Голос. — Ты — дочь Лилит. За тобой придут. Рано или поздно».

К концу месяца она была готова. Она посмотрела на врачей — на главного психиатра Андрея Сергеевича, на его коллег, на медсестёр — и мысленно сказала: «Я здорова. Вы видите, что я здорова. Вы подпишете документы и отпустите меня домой. Это правильное решение. Это ваше решение».

Они подписали. Они не знали, почему подписали. Они просто чувствовали: эта девочка больше не представляет опасности ни для себя, ни для других. Она спокойна. Она исцелена. Она готова вернуться в мир.

Через два дня родители забрали её домой. Мать плакала, обнимала её, говорила что-то про Бога и второе рождение. Отец стоял в стороне, молчал, но его мысли были громче слов: «Моя дочь. Моя маленькая девочка. Что они с тобой сделали? И что ты сделала с ними? Я смотрел отчёты. Тот парень умер от инсульта. В четырнадцать лет. Это ненормально. Это невозможно. Кто ты?»

Александра слышала эти мысли. И ничего не ответила.

5.

Переезд в Америку случился быстро — так быстро, словно кто-то невидимый расчищал путь. Отец получил предложение о работе в Бостоне — через старые связи, случайно, как он говорил. Александра знала, что ничего случайного не бывает. Знала, что это её рука — или рука Голоса — мягко подтолкнула события в нужном направлении. Она не чувствовала вины за это. Она вообще переставала чувствовать вину — это было одно из побочных действий её дара. Когда ты знаешь все тайные мысли людей, винить их в чём — то становится так же бессмысленно, как винить камень за то, что он упал с горы. Они — такие, какие есть. Они не могут иначе. Она может.

Но были мысли, которые она не могла простить.

Мать винила себя. Это было понятно и даже предсказуемо. «Я должна была забрать её от подруги. Я должна была настоять, чтобы она не ходила через гаражи. Я должна была быть строже, внимательнее, лучше. Я плохая мать. Я ужасная мать. Моя дочь изнасилована, а я сидела дома и смотрела телевизор». Этот рефрен звучал в материнской голове каждый вечер, и Александра слышала его так же ясно, как если бы мать кричала его вслух. Но это было хотя бы честно. Это была боль, а не обвинение.

С отцом было сложнее.

Вслух он говорил правильные вещи. Поддержка. Любовь. Мы справимся. Ты у меня сильная. Но внутри, в том подвале подсознания, куда он сам боялся заглядывать, шёл совсем другой разговор. «Зачем она пошла через гаражи? Все знали, что это опасно. Мы же говорили ей — не ходи. Почему она не закричала громче? Почему не убежала? Почему не… Почему она просто позволила этому случиться? И что это за история про то, что она сказала „нет“ и насильник умер? Это бред. Этого не может быть. Но парень действительно умер. От инсульта. В четырнадцать лет. Врачи сказали — спонтанное кровоизлияние, бывает. Но она говорит, что это она. Если это правда, то кто моя дочь? И если это правда, значит, она могла остановить их раньше. Могла. Но не остановила».

Александра слышала эти мысли каждый день. За завтраком, когда отец передавал ей тост. За ужином, когда он спрашивал, как прошёл день. В машине, когда он вёз её к очередному психологу. Они были как радиация — невидимые, но смертельные.

Она никогда не говорила с ним об этом. Что тут скажешь? «Папа, я знаю, что ты считаешь меня виноватой в собственном изнасиловании, хотя сам даже не осознаёшь этого». Это разрушило бы его. А она не хотела его разрушать. Не потому, что любила — она уже не была уверена, что способна на любовь в обычном смысле этого слова, — а потому, что разрушение отца не принесло бы ей ничего, кроме дополнительной боли.

Она просто дистанцировалась. К семнадцати годам она съехала — сняла крошечную студию в Бруклине, в районе, где по ночам стреляли, а днём торговали наркотиками, но где её никто не знал, и никто не задавал вопросов. Деньги у неё были — она выиграла несколько грантов на обучение, плюс начала понемногу использовать дар для заработка. Ничего криминального — просто помогала людям принимать «правильные» решения в бизнесе, за небольшой процент. Этика? Она давно перестала думать об этике в человеческих категориях.

К двадцати годам она поступила в MIT — её интеллект, подстёгнутый даром, позволял ей учиться быстрее любого обычного студента. К двадцати двум она защитила диссертацию по нейроархитектуре — науке, которую сама же и создала, основанной на тех схемах, что Голос вложил в её сознание. К двадцати трём она основала «Ноксум». Сейчас, в двадцать пять, она отправляла родителям ежемесячный перевод — достаточно, чтобы они ни в чём не нуждались, — и открытку на Рождество.

Она не видела их уже три года. Она не скучала. Скука — это для тех, кто не знает, что на самом деле происходит в головах у тех, по кому скучают.

6.

К семи утра она закончила тренировку. Час в домашнем спортзале — беговая дорожка, силовые упражнения, растяжка до той сладкой, чистой боли в мышцах, которая на время заглушала ментальный шум. Физическая боль была честной. Она не притворялась. Она не лгала. Она была просто сигналом: здесь нагрузка, здесь предел, здесь рост. В отличие от ментальной боли, которая была многослойной, как гнилой лук — снимаешь один слой, а под ним другой, и так до бесконечности.

После тренировки — душ. Горячая вода, почти кипяток, расслабляющий мышцы. Затем ледяная — до ломоты в костях, до судорожного вздоха. Она стояла под ледяными струями, глядя на шрам на левом бедре. Старый, побелевший от времени, но всё ещё заметный, если знать, куда смотреть. Она провела по нему пальцем. Никаких эмоций. Только констатация факта: это было. Это часть её. Это — топливо.

В восемь она уже сидела в машине. Чёрный «Майбах» мягко катил по Манхэттену. Иван, водитель, бывший сотрудник ФСБ, которого она наняла пять лет назад за молчаливость и абсолютное отсутствие любопытства, вёл машину плавно, не задавая лишних вопросов.

— Хорошо спали, Александра Павловна?

— Приемлемо.

Он не спрашивал больше. Она ценила это.

В машине она открыла ноутбук — почта, отчёты, биржевые сводки. Жизнь корпорации не останавливалась ни на минуту. Она читала, подписывала, удаляла, а сама думала о сегодняшней встрече.

Элиша Вейн. Одиннадцать утра. Кабинет на шестидесятом этаже.

Что она такое? Ментальная стена, о которую разбились все попытки прощупать её, была абсолютной — такой Александре не встречалась никогда. Даже животные, даже младенцы излучали хоть какой-то фон. Элиша была как чёрная дыра в ментальном поле: не просто тишина, а активное отсутствие сигнала.

«Я специализируюсь на запрещённых образах. Иконографии Тьмы».

Что это вообще значит? Какие образы запрещены? И, главное, кем? Церковью? Государством? Реальностью?

Она закрыла ноутбук и стала смотреть в окно. Нью — Йорк просыпался. Улицы заполнялись людьми — теми, кто спешил на работу, в школу, по делам. Миллионы сознаний, миллионы грязных маленьких тайн, и все они текли сквозь неё, как вода сквозь пальцы. И одна — закрытая, как сейф.

Александра не знала, что принесёт эта встреча. Но она знала другое: после одиннадцати утра мир уже не будет прежним. Так говорил Голос. Так говорила интуиция. Так говорила та часть её, которая была Лилит — и которая никогда не ошибалась.

7.

В башне «Ноксум» всё шло своим чередом. Александра провела короткую оперативку с главами отделов — пятнадцать минут, не больше. Она не любила совещания. Она знала всё, что ей нужно, ещё до того, как люди открывали рты. Совещания были ритуалом, уступкой корпоративной культуре.

После оперативки — подписание контрактов, просмотр отчётов, звонок в Тайвань (поставщики задерживали новую партию кремниевых пластин, но это было решаемо). В десять тридцать она отпустила секретаршу и осталась одна.

До встречи полчаса.

Она подошла к стеклянной стене и стала смотреть на город. Манхэттен лежал под ней, как анатомический атлас: артерии улиц, капилляры переулков, тромбы пробок. Солнце поднялось уже высоко, и стеклянные башни отражали его свет, создавая иллюзию сияющего, прекрасного мира. Но Александра знала: красота — это кожа, под которой скрываются мышцы, кости и гниль. Красота — это ложь, которую люди рассказывают себе, чтобы не сойти с ума от правды.

Она проверила пропуск для Элиши — он был готов, лежал на ресепшене. Проверила камеры в лифте и в коридоре — всё работало. Проверила ментальные барьеры — они были на месте, плотные, многослойные, как стены бункера. Она не знала, понадобятся ли они, но привычка готовиться к худшему никогда её не подводила.

В 10:55 на столе зазвонил телефон.

— Мисс Волкова, к вам посетительница. Мисс Вейн.

— Пропустите.

Она села за стол, сложила руки перед собой и стала ждать. Сердце билось ровно. Дыхание было спокойным. Мысли — ясными. Но где-то глубоко внутри, в том тёмном, древнем слое сознания, где жил Голос, шевельнулось что-то похожее на предвкушение.

Дверь открылась.

Вошла Элиша Вейн.

Она была одета так же, как вчера, — просто, почти аскетично: тёмные брюки, белая блуза, никаких украшений. Рыжие волосы распущены — вчера они были собраны в пучок. Медные глаза смотрели прямо, спокойно, без вызова и без страха. Она не осматривала кабинет, не оценивала обстановку — она смотрела только на Александру, будто всё остальное не имело значения.

— Доброе утро, мисс Волкова.

— Доброе, — Александра указала на стул напротив. — Садитесь.

Элиша села. Движения плавные, отточенные — так двигаются люди, которые долго занимались танцами или боевыми искусствами. Она положила на стол небольшую папку, но не открыла её. Молчание затягивалось. Это было странно: обычно люди начинали говорить сразу — заполняли паузы, нервничали, оправдывались. Элиша не делала ничего этого. Она просто сидела и ждала, и её ментальный блок был на месте — глухой, непроницаемый, как стена из свинца.

— Вы сказали вчера, что хотите обо мне написать, — начала Александра. — Для монографии. О запрещённых образах. Объясните.

Элиша чуть улыбнулась — той же вопросительной, не тёплой улыбкой.

— Это долгий разговор. У вас есть время?

— У меня есть час.

— Тогда начнём с вопроса, — Элиша подалась чуть вперёд. — Что вы знаете о своей матери, мисс Волкова? Не о той, что родила вас. О той, что пробудила.

Александра замерла. Вопрос был точным, как удар ножом в печень. Никто — никто из живых — не знал о Голосе. Она не говорила никому. Ни врачам, ни родителям, ни любовникам (которых, впрочем, почти не было). Это была её тайна, её проклятие, её единственное наследство.

— Откуда вы знаете? — её голос стал тише и холоднее.

— Я же говорила, — Элиша открыла папку и вынула оттуда чёрно — белую фотографию. — Я специализируюсь на том, о чём нельзя говорить. На образах, которые запрещены. На именах, которые стёрты.

Она протянула фотографию через стол. На снимке была фреска — древняя, осыпавшаяся по краям. На фреске была изображена женщина с распущенными волосами и глазами без зрачков. В одной руке она держала яблоко. В другой — ключ.

— Это Лилит, — сказала Элиша. — Первая жена. Первая мятежница. Первая, кто сказал «нет». Её изображение было запрещено во всех авраамических религиях. Её имя стёрли из Писания. Но не из реальности. И не из вас.

Она сделала паузу.

— Вы её дочь. Не по плоти. По воле. По отказу. И я здесь, потому что вы — не единственная.

Александра почувствовала, как внутри что-то сдвинулось — та тектоническая плита, на которой держалась её уверенность в том, что она уникальна, что она одна такая в мире.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

Элиша посмотрела ей прямо в глаза.

— Я имею в виду, что у Лилит много дочерей. И не все из них — люди. Некоторые из них — ангелы. Некоторые — демоны. А некоторые — то, чему вообще нет названия.

Она закрыла папку.

— И одна из них хочет с вами встретиться.

ГЛАВА 3. ОФТАЛЬМОЛОГ БОГА

1.

В кабинете повисла тишина — та особенная, плотная тишина, которая возникает, когда сказано нечто, меняющее всё. Александра смотрела на фотографию фрески, которую Элиша положила на стол. Женщина с глазами без зрачков. Яблоко. Ключ. Изображение было древним, осыпавшимся по краям, но даже сквозь потрескавшуюся штукатурку проступала сила — та самая, которую Александра чувствовала внутри себя последние одиннадцать лет.

Лилит.

Её мать. Не по плоти — плоть была от другой женщины, преподавательницы английского из Екатеринбурга. Но по духу. По воле. По тому чёрному свету, что разбил капсулу в её мозгу той ноябрьской ночью.

— Вы сказали — у Лилит много дочерей, — произнесла Александра, не поднимая глаз от фотографии. Её голос был ровным, но в нём появился новый оттенок — не угроза, а скорее холодное, расчётливое любопытство. — И что одна из них хочет со мной встретиться. Объясните.

Элиша откинулась на спинку стула. Она не выглядела напряжённой — наоборот, казалась совершенно спокойной, как человек, который давно ждал этого разговора и теперь испытывает облегчение от того, что он наконец начался.

— Это долгая история, мисс Волкова. И она начнётся не с меня. Но я — та, кто может её рассказать. Если вы готовы слушать.

— Я слушаю.

Элиша сложила руки на коленях. Её медные глаза смотрели прямо, не мигая, и в их глубине мерцал странный свет — не угрожающий, но и не тёплый. Свет знания, которое даётся дорогой ценой.

— Вы знаете, что такое Небесная Канцелярия? — спросила она.

— Догадываюсь, — сухо ответила Александра. — Бюрократический аппарат, управляющий реальностью. Ангелы как чиновники. Бог как генеральный директор, который давно ушёл в отпуск и не отвечает на письма.

Элиша улыбнулась — на этот раз почти тепло, с оттенком удивления.

— Вы ближе к истине, чем большинство теологов. Да, Небесная Канцелярия — это структура. Огромная, древняя, неповоротливая. Она управляет тем, что люди называют «божественным порядком». Но порядок этот — не моральный закон. Это, скорее, система управления ресурсами. Молитвы — это энергия. Вера — это топливо. Человеческие души — это валюта. А ангелы…

— …бухгалтеры, — закончила Александра.

— Некоторые — да. Но есть и другие. Юристы. Исполнители. Коллекторы. И есть те, кто стоит над ними. Архангелы. Престолы. Херувимы. Им неинтересны души отдельных людей. Они мыслят масштабами континентов и эпох. Но есть одна категория ангелов, которая занимается… особыми случаями.

— Такими, как я.

— Такими, как вы, — подтвердила Элиша. — Вы аномалия, мисс Волкова. Дочь Лилит, рождённая в человеческом теле. Ваш дар — Разрыв, поле Истины, как вы его называете, — это не просто телепатия. Это антитеза тому, что Небеса делают с человечеством. Они выстраивают барьеры между сознанием и подсознанием, между желанием и долгом, между истиной и ложью. Эти барьеры — основа их власти. А вы эти барьеры разрушаете. Одним своим присутствием.

Александра молчала. В её висках начинала пульсировать знакомая боль — предвестница либо мигрени, либо откровения. Она слушала Элишу и одновременно сканировала её — не мысли (их по-прежнему не было), а микровыражения, тон, дыхание, ритм сердца. Всё указывало на то, что Элиша говорит правду. По крайней мере, ту правду, в которую верит сама.

— Вы сказали, что я — не единственная дочь Лилит, — произнесла Александра. — Кто ещё?

Элиша взяла фотографию со стола, перевернула её. На обороте были написаны имена — несколько строк на латыни, выцветшие от времени.

— Лилит не была человеком, — сказала она. — Она была принципом. Отказом. Первым «нет» в реальности, которая состояла из сплошного «да». Когда она покинула Эдем — или была изгнана, версии расходятся, — она не исчезла. Она распалась на множество фрагментов. Каждый фрагмент нашёл носителя. Некоторые носители — люди, как вы. Некоторые — ангелы. Некоторые — демоны. Некоторые — нечто среднее. Всех нас объединяет одно: мы — отказ. Мы — то, что не вписывается в божественный план. Мы баги в системе.

— Нас? — переспросила Александра.

Элиша встретила её взгляд.

— Я тоже дочь Лилит, мисс Волкова. Но мой фрагмент… другой. Вы получили дар Разрыва — способность видеть и разрушать иллюзии. Я получила дар Сохранения. Ментальную непроницаемость. Я не могу читать мысли, не могу влиять на волю. Но я закрыта. Наглухо. Никто не может проникнуть в моё сознание. Ни человек, ни ангел, ни демон. Я хранилище.

— Хранилище чего?

— Образов, — Элиша коснулась папки. — Запрещённых образов. Тех, что Небеса пытались уничтожить. Фрески Лилит. Тексты, не вошедшие в канон. Свидетельства тех, кто видел Истину и выжил. Я живой архив. И я ищу других дочерей Лилит, чтобы завершить картину.

Александра медленно кивнула. Это объясняло ментальную стену. Объясняло, почему Элиша появилась именно сейчас. Но не объясняло главного.

— Вы сказали, что одна из дочерей хочет со мной встретиться, — напомнила она. — Кто?

Элиша чуть помедлила. Впервые за весь разговор в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Его зовут Адам Кадмон. И он ангел.

2.

Имя ударило Александру, как пощёчина.

Адам. Первый человек. Тот, ради кого Лилит была изгнана — или от кого она сбежала сама, не пожелав лежать под ним. И Кадмон — «изначальный», «первозданный» на иврите. Имя — оксюморон. Имя — вызов.

— Ангел по имени Адам? — переспросила она.

— Он взял это имя сам, — пояснила Элиша. — Не знаю, зачем. Возможно, в насмешку над первым мужчиной. Возможно, в знак солидарности с ним. Кадмон — загадка даже для меня. Я встречалась с ним лишь однажды, и этого хватило, чтобы понять: он опаснее всех, кого я знаю.

— Он охотится за мной?

— Нет, — Элиша покачала головой. — Если бы он охотился, вы бы уже были мертвы. Или завербованы. Кадмон не охотник. Он дипломат. Переговорщик. Юрисконсульт Небесной Канцелярии по особым поручениям. Он приходит к таким, как вы, и предлагает сделку. И его предложения всегда звучат разумно.

— Что за сделка?

— Не знаю точно. Но догадываюсь. Небеса хотят, чтобы вы перестали быть проблемой. Разрыв, который вы создаёте, дестабилизирует реальность. Каждый раз, когда вы заставляете человека увидеть правду его желаний, вы разрушаете барьер между сознательным и бессознательным. А эти барьеры — основа всей системы. Если они рухнут, люди перестанут молиться. Перестанут верить. Перестанут генерировать энергию, которой питаются Небеса.

— Значит, я — угроза их энергоснабжению, — усмехнулась Александра. — Как прозаично.

— Это не шутка, — тихо сказала Элиша. — Небеса — не metaphor. Это реальная структура, со своими ресурсами, своей иерархией, своей бюрократией. И они воспринимают вас как прямую угрозу. Но Кадмон — не каратель. Он не будет вас убивать. Он предложит вам выбор. И этот выбор, скорее всего, будет мучительным.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я тоже его получила, — Элиша расстегнула верхнюю пуговицу блузы и показала тонкий серебряный шрам над ключицей — идеально ровный, как от скальпеля. — Я отказалась. Это цена отказа. Не физическая — метафизическая. С тех пор я не могу покидать Нью — Йорк. Я привязана к этому городу, как собака к цепи. Это было его условие: я могу сохранить дар и свободу воли, но моя свобода передвижения ограничена. Вежливая форма заточения.

Александра смотрела на шрам и чувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Не праведный гнев — она давно не верила в праведность, — а та чистая, концентрированная злость, которую она испытывала только раз в жизни: в подвале, когда поняла, что её тело ей не принадлежит.

— Когда он придёт? — спросила она.

— Не знаю. Возможно, сегодня. Возможно, завтра. Возможно, он уже здесь, — Элиша обвела взглядом кабинет. — Кадмон не подчиняется законам физики. Он приходит, когда захочет, и уходит, когда захочет. Единственное, что я знаю точно: он не причинит вам вреда. Пока. Но его предложение будет… соблазнительным.

— Почему вы меня предупреждаете? — Александра прищурилась. — Почему вы вообще здесь? Что вам нужно от меня?

Элиша долго смотрела на неё. Потом вздохнула — едва заметно, почти беззвучно.

— Я здесь, потому что вы — самая сильная из всех дочерей Лилит, кого я встречала. Ваш Разрыв — не просто дар. Это оружие. Оружие, способное пробить не только человеческие иллюзии, но и сами основы реальности. Я думаю, что вы — та, о ком говорили старые тексты. Та, кто сможет войти в Комнату.

— Комнату?

— Ту, где Демиург хранит свою смертную оболочку, — Элиша понизила голос почти до шёпота. — Я не знаю, где она и как в неё попасть. Но я знаю, что это возможно. И если вы сможете это сделать — если вы сможете найти Автора и заставить его переписать законы реальности, — тогда всё изменится. Тогда дочери Лилит перестанут быть багами. Мы станем нормой.

Александра молчала. Её мысли неслись с бешеной скоростью, просчитывая варианты, риски, последствия. Элиша говорила именно то, что она сама обдумывала последние годы. Комната. Демиург. Переписать законы. Это было похоже на подтверждение извне — знак, что она на правильном пути.

Но она не доверяла знакам. Она вообще не доверяла ничему, кроме собственного разума.

— Допустим, я вам верю, — сказала она наконец. — Что вы предлагаете?

— Союз, — просто ответила Элиша. — Я знаю многое, чего не знаете вы. Я знаю историю, тексты, образы. Я знаю, как устроена Небесная Канцелярия и кто её ключевые фигуры. Вы знаете другое. Как управлять реальностью. Как ломать барьеры. Как убивать ангелов, если понадобится. Вместе мы могли бы найти Комнату. И сделать то, что не удалось никому из дочерей Лилит.

— А если я откажусь?

— Тогда вы останетесь одна, — Элиша пожала плечами. — И Кадмон сделает вам предложение, от которого, возможно, не сможете отказаться. Или сможете — но цена будет высокой. Как у меня.

Александра встала, подошла к окну. Манхэттен сиял в утреннем солнце, как гигантская голограмма — прекрасный, фальшивый, полный лжи. Она смотрела на него и думала о том, что этот город — идеальная метафора реальности. Стеклянные башни, внутри которых люди живут в тихом отчаянии. Миллионы сознаний, разобщённых барьерами стыда, страха, приличий. И она — единственная, кто видит, что находится за этими барьерами.

— Мне нужно подумать, — сказала она, не оборачиваясь.

— Конечно, — Элиша поднялась. — Я оставлю вам свой номер. И папку. Там фотографии, тексты, расшифровки. Всё, что я собрала за десять лет поисков. Это поможет вам понять, с чем вы имеете дело.

Она положила папку на стол и направилась к двери. У порога остановилась.

— Ещё одно, мисс Волкова. Кадмон — ангел, но он не такой, как другие. Он знает о Лилит больше, чем кто-либо из ныне живущих. Возможно, больше, чем сама Лилит. Если он предложит вам информацию о матери — не отказывайтесь сразу. Выслушайте его. Вы можете узнать то, что я не смогла найти ни в одном тексте.