Полная версия:
Искусство тотального самообмана
Андрей Павлович задумчиво почесал затылок, огляделся и вдруг
просиял той самой улыбкой вежливого недоумения, от которой у всех
начиналась мигрень.
— А можно я сегодня умру от того, что меня задушит собственный
завтрак?
— Как это? — прищурился Вельзевул.
— Ну… я сейчас приготовлю яичницу. Но сделаю её из яиц, которые
ещё не снесены. Они будут кричать. А потом яичница оживёт, выбежит из
сковородки и задушит меня своими яичными руками. Звучит свежо?
Вельзевул Игнатьевич задумался. Потом достал из воздуха блокнот и
сделал пометку.
— Принимается. Но чтобы руки были именно яичные. И чтобы
обязательно кричали «мы не готовы к такой ответственности!» перед тем, как тебя прикончат.
Андрей Павлович кивнул, развернулся и пошёл вверх по лестнице, насвистывая что-то неуловимо неправильное.
Баба Зина проводила его взглядом, сплюнула через левое плечо и
пробормотала:
— Опять, значит, яичница будет орать. Ну хоть не бетономешалка.
Уже прогресс.
42
Враги ИИ2
А где-то далеко, в Плиоцене, Рексозавр, сидя на камне, вдруг
почувствовал, как банджо в его пасти само собой заиграло грустный
вальс. Он вздохнул, посмотрел на небо и тихо сказал:
— Держись там, амиго. Они тебя опять в оборот взяли…
В этот момент из кустов вышла та самая улитка-ревизор. На этот раз
на её патефоне крутилась пластинка с надписью «Андрей Павлович —
Greatest Deaths (Vol. 666)».
— Следующий трек, — проскрипела улитка, — «Смерть от рук
несуществующей яичницы».
И поставила иглу.
Где-то в подъезде уже слышался отчаянный куриный крик ещё не
родившихся яиц.
Жизнь (и смерть) продолжалась.
6.
43
Враги ИИ2
Вельзевул Игнатьевич, скрестив руки на груди, прислонился к
обшарпанной стене подъезда и с видом театрального критика наблюдал за
происходящим. Из квартиры №13 уже доносились звуки, которые
заставили бы иеромонаха усомниться в божественном замысле. Сначала
раздался отчаянный писк, похожий на скрежет несмазанных петель
мироздания, затем — булькающий вопль, словно кто-то пытался
произнести слово «омлет», захлебываясь собственным желтком.
— Ну, давай, Павлович, не подведи! — пробормотал Вельзевул. —
Мне в отчете нужно указать степень абсурдности по шкале от «слегка
странно» до «самопроизвольное сворачивание пространства». Целюсь в
верхний сегмент.
В этот момент дверь квартиры распахнулась, и на лестничную
клетку, спотыкаясь, вывалился Андрей Павлович. За ним, подпрыгивая на
маленьких, но очень сердитых белковых ножках, гналась яичница-глазунья. Два ее желтка горели адским огнем праведного гнева, а из
поджаристых краев сформировались тонкие, но цепкие ручонки, которые
уже обвивались вокруг шеи своей жертвы.
— Мы не готовы к такой ответственности! — визжала яичница
голосом обиженного ребенка и взрослого налогового инспектора
одновременно. — Мы мечтали стать гоголь-моголем! А ты хотел нас
съесть! С луком!
— Я... прошу прощения... это недоразумение... — хрипел Андрей
Павлович, пытаясь ослабить хватку.
— Никаких недоразумений! Только холестериновая месть! —
прошипела глазунья и сжала руки сильнее.
Андрей Павлович обмяк и безжизненно рухнул на пол. Яичница, исполнив свой долг, победно подпрыгнула на его груди, издала звук, похожий на «Тили-тили-тесто!», и с гордым видом ускакала вниз по
лестнице, оставив за собой жирный след.
Вельзевул Игнатьевич удовлетворенно хмыкнул и поставил галочку в
своем дымном блокноте. «Оценка: 8 из 10. Свежо, концептуально, но не
хватает экзистенциальной глубины. В следующий раз пусть его убьет
собственная тень, обидевшаяся на то, что ее плохо кормят».
Не успел он закончить мысль, как тело Андрея Павловича начало
мерцать и с тихим звуком лопнувшего мыльного пузыря исчезло.
— Так, — сказал менеджер в пустоту. — 23 часа 59 минут и 58
секунд до следующего перформанса. Можно и кофейку бахнуть.
Он щелкнул пальцами, и в воздухе материализовалась чашка
дымящегося напитка, который пах корицей, отчаянием и слегка
подгоревшими надеждами.
Тем временем Андрей Павлович обнаружил себя висящим вниз
головой в абсолютно белом пространстве. Рядом с ним так же висел
бородатый мужчина в тоге, который методично пытался научить плавать
мраморную статую Венеры.
— Не обращайте внимания, — сказал мужчина, не отрываясь от
44
— Не обращайте внимания, — сказал мужчина, не отрываясь от
Враги ИИ2
своего занятия. — Это Зал Ожидания Случайных Перемещений. Меня
зовут Архимед. Я тут уже пару тысячелетий пытаюсь доказать ей закон
гидростатики. Бесполезно. У нее плотность выше, чем у аргументов
моего оппонента в Сенате. А вы по какому вопросу?
— Я, кажется, умер, — вежливо сообщил Андрей Павлович.
— А, это стандартная процедура, — кивнул Архимед. — Сейчас вас
отсюда выпнут в какую-нибудь нелепую ситуацию. Главное — не
попадите в библиотеку Борхеса. Оттуда еще никто не возвращался с
неповрежденным рассудком. Говорят, там на полках стоят книги, которые
еще не написаны, и у них очень злобные аннотации.
В этот момент белое пространство моргнуло и сменилось
декорациями. Андрей Павлович обнаружил, что сидит за рулем
гигантского боевого робота, сделанного из макарон. Робот стоял посреди
поля, засеянного поющими грибами. На приборной панели мигала одна-единственная кнопка с надписью: «НЕ НАЖИМАТЬ! ИНАЧЕ
ВСЕЛЕННАЯ ПРЕВРАТИТСЯ В СУП».
Андрей Павлович, разумеется, тут же на нее нажал. Не со зла.
Просто из вежливости.
45
Враги ИИ2
Вселенная, к счастью, в суп не превратилась. Вместо этого из
динамиков робота раздался голос Валентины Марковны, председателя
ТСЖ: «Андрей Павлович, вы опять припарковали свой макаронный
экзоскелет на газоне! А у нас там высажены анютины глазки для души!
Немедленно уберите, или я вызову метафизического эвакуатора!»
Андрей Павлович вздохнул. Кажется, следующие 23 часа будут очень
длинными. Он попытался найти рычаг переключения передач, но вместо
него нащупал мягкое и теплое. Это был кот Васька, который каким-то
образом тоже оказался в кабине и теперь пытался украсть у робота
сосиску, служившую антенной.
— Васька, нельзя, — мягко пожурил его Андрей Павлович.
Кот в ответ только нагло мяукнул, что на универсальном кошачьем
означало: «Это моя вселенная, смертный. Я здесь только для того, чтобы
ронять вещи и судить тебя».
И он был, как всегда, прав.
46
Враги ИИ2
СЕРДЦЕ ИЗ КРАСНОГО КИРПИЧА
Анфилада и нарышкинское барокко — это два ярких понятия из
истории архитектуры, которые часто пересекаются, когда речь идет о
русской культуре рубежа XVII–XVIII веков.
Нарышкинское Барокко стоял под серым московским небом, и
мелкий дождь оседал на его резных белокаменных наличниках, словно
слезы. Он был молод, дерзок и отчаянно одинок. Его создатели, бояре
Нарышкины, хотели чего-то нового — не европейского в чистом виде, но
и не древнерусского. Они хотели синтеза, чуда. И он родился —
стройный, ярусный, устремленный ввысь, с гребешками на кровле и
колонками, похожими на кувшинчики.
Он был весь — порыв, вертикаль, эмоция. Но внутри… внутри его
терзала пустота. Его комнаты были разрозненны, переходы путаны. Он
чувствовал себя гениальным, но хаотичным. Ему не хватало стержня, 47
чувствовал себя гениальным, но хаотичным. Ему не хватало стержня, Враги ИИ2
логики, внутреннего порядка.
И тогда в его жизнь вошла она. Анфилада.
Она пришла с Запада, вместе с новыми идеями и модой на строгую
симметрию. Она была старше, мудрее и бесконечно элегантна. Её сутью
была прямая линия, безупречная перспектива, где одна дверь открывала
вид на другую, создавая бесконечный, завораживающий коридор света и
пространства. Она была воплощением порядка, гармонии и холодного, рассудительного величия.
— Кто ты? — спросил он, когда архитекторы впервые начертили её
на его планах, пронзив его сердце прямой, как стрела, линией. Его стены
дрогнули от незнакомого ощущения.
— Я — твой смысл, — ответила она тихим шелестом чертежей. Её
голос был спокоен и глубок, как эхо в пустом дворцовом зале. — Ты —
страсть, а я — путь. Ты — эмоция, а я — её направление.
Сначала он сопротивлялся. Ему, привыкшему к уютным, отдельным
покоям, её прямолинейность казалась грубым вторжением. Она требовала
снести стены, прорубить проемы там, где их никогда не было. Она
заставляла его обнажить свою суть, открыть все свои комнаты
нараспашку.
— Ты лишаешь меня тайн! — кричал он ей, когда рабочие сносили
очередную перегородку. — Каждый сможет увидеть меня насквозь!
— В этом и есть истинная красота, — отвечала Анфилада, и свет, впервые прошедший через всю его длину, ласково коснулся его
кирпичных стен. — Не в том, чтобы прятаться, а в том, чтобы с гордостью
демонстрировать свое величие.
Постепенно он начал понимать её. Он увидел, как её строгая логика
упорядочила его буйный нрав. Его залы, теперь выстроенные в единую
цепь, наполнились жизнью. По ней двигались люди, скользили взгляды, лился свет. Она стала его позвоночником, его главной артерией.
Он полюбил, как солнечные лучи на рассвете пронзают его насквозь, от первого до последнего зала, заставляя его белокаменные порталы
сиять. Он полюбил, как во время балов и ассамблей её бесконечная
перспектива наполнялась шелками, кружевами и смехом. Она дала его
пышному, немного вычурному декору идеальную оправу. Его резные
капители и витые колонны больше не выглядели одинокими; они стали
частью грандиозного, единого замысла.
— Ты — мое сердце из красного кирпича, — однажды прошептала
ему Анфилада, когда они остались одни в тишине ночи. — А я — луч, который позволяет всем увидеть его биение.
— А ты… — он замолчал, подбирая слова. Он, чья суть была в
пышности и многословии, вдруг ощутил, что самые важные вещи
требуют простоты. — Ты — моя душа. Прямая и ясная. Без тебя я был
лишь красивым набором комнат. С тобой я стал Дворцом.
Они были невозможной парой. Он — дитя русской земли, впитавшее
в себя и строгость узорочья, и европейскую смелость. Она — гостья с
48
в себя и строгость узорочья, и европейскую смелость. Она — гостья с
Враги ИИ2
Запада, несущая идеи рационализма и порядка. Но вместе они создали
нечто совершенно новое. Их союз был спором, ставшим гармонией.
Иногда, в редкие моменты, он все еще бунтовал. Ему хотелось
спрятаться, создать укромный уголок, нарушить её идеальную геометрию.
— Мне не хватает воздуха, — жаловался он.
Тогда она мягко уступала, позволяя ему сохранить где-то в крыле
маленькую винтовую лестницу или потайную комнату. Она понимала: его
дикая, самобытная природа — это то, за что она его и полюбила. Она не
хотела его ломать, лишь направить.
Так они и жили веками. Нарышкинское Барокко и его гордая, прямая
Анфилада. Он дарил ей страсть и цвет, она ему — смысл и величие. И
каждый, кто входил в их двери, невольно замирал от восторга, чувствуя
эту невероятную любовь — любовь буйного декора и строгой линии, создавшую одно из самых прекрасных явлений в истории архитектуры.
Любовь, застывшую в камне.
КОНКУРСЫ
49
Враги ИИ2
Никогда я не участвовал в конкурсах. Зачем? Наверное, я что-то не
понимаю...
— Правильно всё понимаешь, — мой голос был тихим, почти
шепотом, но в пустой учительской он звучал оглушительно. Я смотрел на
свое отражение в темном экране выключенного монитора. — Оправдания
участникам конкурсов нет. А мне — особенно.
Я провел рукой по волосам. Седины стало больше, особенно на
висках. Ирония судьбы: чем меньше у меня регалий, тем больше седины.
Однако я привык быть виноватым. Это состояние стало для меня
почти естественным. Пока виновен — значит жив. Значит, еще способен
на поступок, пусть даже этот поступок — отказ. Виновен в том, что не
пишу отчеты по форме. Виновен в том, что разрешаю ученикам спорить
со мной до хрипоты. Виновен в том, что на родительском собрании
говорю правду, а не то, что от меня хотят услышать.
Кстати, неучастие в конкурсах — тоже вина. Именно за недостойное
пренебрежение к этой графе в правилах меня лишили высшей
50
пренебрежение к этой графе в правилах меня лишили высшей
Враги ИИ2
педагогической категории. «Систематическое уклонение от участия в
мероприятиях, направленных на повышение престижа профессии». Так
было написано в приказе. Престиж. Какое пыльное, казенное слово. Будто
престиж можно повысить, заполнив очередную заявку на «Учителя года»
и заставив детей на камеру рассказывать, какой ты замечательный.
Завуч, Антонина Павловна, смотрела на меня с искренним
сочувствием, поджав тонкие губы.
— Алексей Борисович, ну что же вы так? Это же формальность.
Поучаствовали бы для галочки, и всё.
— Для галочки я не умею, Антонина Павловна. Я либо делаю по-настоящему, либо не делаю вовсе. А участвовать в соревновании, кто
лучше спляшет под дудку комиссии... увольте.
Она вздохнула и подписала бумагу. Так я потерял «вышку». И тогда я
отказался от всех остальных, которые ниже. Пришел в отдел кадров и
написал заявление. «Прошу считать меня учителем без категории».
Кадровичка смотрела на меня как на сумасшедшего.
— Но... у вас же первая остается автоматически!
— Не нужна мне ваша автоматика.
Теперь я... как только что закончивший вуз начинающий
преподаватель. Молодой аж жуть. В табеле учета рабочего времени, в
графе «категория», у меня красуется гордый прочерк. Зарплата, разумеется, тоже стала «молодой».
Сегодня это ощутилось особенно остро. В учительскую впорхнула
Леночка, наша новая англичанка, выпускница этого года. Глаза горят, щеки румяные.
— Алексей Борисович! Представляете, я подала заявку на конкурс
«Педагогический дебют»! Там такой проект интересный нужно сделать!
Вы же опытный, может, посоветуете что-нибудь?
Я посмотрел на нее. На ее искренний энтузиазм, на веру в то, что все
эти конкурсы — настоящий лифт, способ заявить о себе. И не смог
сказать ей ничего из того, о чем думал. Не смог отравить ее этой своей
желчью.
— Конечно, Елена Сергеевна, — я чуть улыбнулся. — Главное —
делайте то, во что сами верите. Не для жюри, а для себя и для детей. И
покажите им что-то настоящее. То, что вы делаете на уроках каждый день.
Она просияла.
— Спасибо! Я так и сделаю!
Она убежала, оставив после себя легкий аромат духов и надежды. А
я остался сидеть в тишине.
51
Враги ИИ2
Звонок на урок. Мой класс. Десятый «Б». Самый сложный, самый
шумный, самый честный. Я вошел в кабинет. Гул моментально стих.
Двадцать пар глаз уставились на меня.
— Итак, господа хорошие, — я оперся о край стола. — В прошлый
раз мы остановились на маленьком человеке у Гоголя. А сегодня
поговорим о человеке лишнем. Онегин, Печорин... Как думаете, почему
они лишние?
Лес рук. Спор закипел с первой же минуты. Они кричали, перебивая
друг друга, доказывали, ошибались, находили истину. Они были живыми.
Настоящими. И в этот момент я точно знал, что никакой конкурс, никакая
категория и никакой «престиж профессии» не стоят и сотой доли этого
кипящего, думающего, живого хаоса.
Может, я и виновен. Виновен в том, что променял все галочки в
отчетах на блеск в их глазах. Но, кажется, это единственная вина, за
которую мне никогда не будет стыдно. Я — молодой специалист. И, пожалуй, я только сейчас по-настоящему начинаю.
52
Враги ИИ2
ЧЕТВЕРТЫЙ
СПОСОБ,
ИЛИ
ТРАГЕДИЯ
ОДНОГО
ИЗОБРЕТАТЕЛЯ
Способ буратино
В мире, где огонь добывали трением, сверлением и пахотой, жил
один выдающийся, хоть и не признанный, гений — Буратино. Он был не
просто куклой, а существом из редчайшей породы сухого, смолистого
полена, которое папа Карло нашел у соседа Джузеппе. Эта древесина
была его гордостью и его проклятием.
Буратино был юношей пытливого ума и неуемной энергии. Он с
восхищением наблюдал, как люди добывают огонь. Он видел, как
мускулистые дровосеки, потея, крутили палочку в ладонях, пока из
дощечки не повалит дымок. Он видел, как более продвинутые мастера
использовали лучок, заставляя веретено вращаться с бешеной скоростью.
Он даже читал в старинных фолиантах о полинезийском «огненном
плуге», где одна деревяшка страстно и методично вспахивала другую.
«Примитивно, — думал Буратино, почесывая свой длинный нос. —
Столько усилий, столько приспособлений. А ведь суть одна — трение!
Трение дерева о дерево. Но почему они используют две деревяшки? Это
же неэффективно!»
В его голове, сделанной из цельного куска сосны, зрела
революционная идея. Идея, которая могла бы перевернуть мир
пиротехники. Он назвал ее «Метод внутреннего резонанса» или, для
простоты, «Способ Буратино».
Эксперимент
Однажды ночью, когда сверчки пели свои серенады, а папа Карло
мирно похрапывал в своей каморке, Буратино решил, что время пришло.
Он заперся в сарае, где пахло стружкой и старыми инструментами.
«Итак, — рассуждал он вслух, обращаясь к пауку, плетущему
паутину в углу. — У меня есть все необходимое. Я сам — первоклассный
древесный материал. Сухой, пропитанный смолой. Мне не нужна вторая
дощечка. Я самодостаточен!»
Его теория была проста и элегантна: если создать достаточно
интенсивное трение в одной точке собственного тела, можно добиться
самовозгорания. Это был четвертый, самый интимный и персональный
способ добычи огня.
Он выбрал для эксперимента ту часть своего деревянного тела, которая, по его мнению, была наиболее приспособлена для ритмичных
фрикционных движений. С научной дотошностью он начал процесс.
Сначала движения были медленными, исследовательскими. Он
прислушивался к ощущениям. Легкое тепло, приятная гладкость
отполированного дерева.
«Работает! — прошептал он, чувствуя, как температура начинает
53
«Работает! — прошептал он, чувствуя, как температура начинает
Враги ИИ2
расти. — Я гений!»
Он увеличил темп. Движения стали быстрее, энергичнее. Его
деревянные суставы скрипели в такт, создавая уникальную симфонию
научного прорыва. Воздух в сарае наполнился тонким ароматом нагретой
сосны — запах, который обычно можно было почувствовать только в
жаркий полдень в сосновом бору.
«Еще немного! — подбадривал он себя. — Физика не лжет! Энергия
движения переходит в тепловую!»
Его рука двигалась с такой скоростью, что превратилась в размытое
пятно. Деревянная пыль, самая мелкая фракция его собственного
естества, начала скапливаться в точке максимального трения. Он
чувствовал, как жар становится почти невыносимым. Это была боль
первооткрывателя, жертва во имя науки.
И вот, в кульминационный момент, когда вся его воля и энергия были
сосредоточены в одном единственном действии, это случилось.
Сначала появился дымок. Тонкая, сизая струйка с едким запахом
горящей смолы. Буратино торжествующе улыбнулся.
«Эврика!» — хотел крикнуть он, но вместо этого из его рта вырвался
сдавленный скрип.
Крошечный, едва заметный уголек вспыхнул в скоплении древесной
пыли. Это был триумф! Он сделал это! Он добыл огонь из самого себя!
Трагический финал
Но огонь, дитя трения и страсти, оказался неблагодарным созданием.
Уголек, подхваченный сквозняком, лизнул сухую, пропитанную смолой
древесину. В одно мгновение триумфальный огонек превратился в
жадный, всепожирающий язык пламени.
Буратино в ужасе посмотрел вниз. То, что было источником его
научного эксперимента, теперь стало эпицентром пожара. Пламя с
веселым треском побежало вверх по его деревянному телу, охватывая
ноги, туловище, руки...
Он метался по сараю, как живой факел, освещая испуганного паука и
старые инструменты папы Карло. Его длинный нос, предмет его гордости, загорелся последним, вспыхнув, как спичка.
В его голове пронеслась последняя, гениальная и трагическая мысль:
«Мой метод работает. Но... он одноразовый».
Когда на следующее утро папа Карло открыл дверь сарая, он увидел
лишь кучку пепла и одинокий, обгоревший золотой ключик, лежащий на
полу. Старый шарманщик горько заплакал, не понимая, какая великая
научная драма разыгралась здесь ночью.
Так закончилась история Буратино — гения, который изобрел
четвертый способ добычи огня и стал его первой и последней жертвой.
Мир так и не узнал о его открытии, но в сосновых лесах до сих пор, когда
ветер трет сухие ветки друг о друга, слышится тихий скрип — то ли эхо
великого
эксперимента,
то
ли
предупреждение
всем
будущим
54
великого
эксперимента,
то
ли
предупреждение
всем
будущим
Враги ИИ2
изобретателям.
Несколько
дней
спустя
два
горожанина
проходили
мимо
почерневших развалин сарая папы Карло.
— Слыхал, что тут случилось? — спросил один другого, кивая на
пепелище.
— А, да, — равнодушно ответил второй, вытряхивая трубку. —
Говорят, кукла у старика была какая-то... Буратино дрочил — и сгорел.
КОШЕЛЕК ПАНДОРЫ
(Жанр: Абсурдистская комедия, городское фэнтези, капелька
экзистенциального ужаса)
Я меня возникла серьезная сексуальная проблема!!! Открываю
кошелек - а там х@й.
(ВалПушт)
55
Враги ИИ2
1.
Все началось в понедельник. Понедельники и так не славятся
радушием, но этот решил превзойти самого себя. Меня зовут Аркадий, мне тридцать два, и до этого утра я считал себя человеком с обычными, скучными проблемами: ипотека, дедлайн по квартальному отчету и кот, который опять решил, что лоток — это для слабаков.
