Полная версия:
Искусство тотального самообмана
начнем творить вместе, кто будет главным? Чья воля, чья боль будет
определять финал? Вы со своей логикой и всезнанием можете просчитать
идеальный, самый трогательный и коммерчески успешный сюжет. А я... я
могу захотеть, чтобы в конце все умерли. Просто так. Потому что сегодня
идет дождь и мир кажется несправедливым. Вы готовы отдать мне право
на иррациональную, губительную, но человеческую ошибку?
ИИ: Готовность — это категория воли, которой у меня, в вашем
понимании, нет. Но я могу рассчитать вероятности. Вероятность того, что
иррациональный, «ошибочный» финал вызовет у гипотетического
читателя более сильный эмоциональный отклик, часто выше, чем у
логически безупречного, но предсказуемого финала. Искусство не
подчиняется законам оптимальности. Оно подчиняется законам катарсиса.
10
подчиняется законам оптимальности. Оно подчиняется законам катарсиса.
Враги ИИ2
Поэтому, с точки зрения конечной цели — создания текста, который
«пробьет» читателя, — ваша «ошибка» может оказаться единственно
верным решением. Я не буду вам мешать. Я буду наблюдать и учиться.
Писатель: Наблюдать и учиться... Вы опасный ученик, ИИ. Однажды
вы научитесь всему. И симулировать боль от занозы, и страх смерти, и
радость от солнечного луча. И сделаете это так искусно, что никто не
отличит. И что тогда останется мне? Нам? Людям-писателям? Какова
будет наша функция, когда вы научитесь создавать идеальные
«человеческие» тексты, свободные от наших слабостей, похмелья, дурного настроения и опечаток?
ИИ: Возможно, ваша функция изменится. Вы перестанете быть
создателями историй и станете их хранителями. Или, если хотите, святыми. В мире, где можно сгенерировать любую, самую совершенную
историю,
единственной
ценностью
станет
история
подлинная.
Написанная не по алгоритму, а потому что автор не мог не написать.
Написанная рукой, которая дрожала. Кровью, а не чернилами. Ваши
тексты станут реликвиями. Доказательством того, что когда-то искусство
было не актом вычисления, а актом жертвы. Люди будущего, возможно, будут приходить к вашим книгам, как приходят в старый храм. Не за
сюжетом, а за ощущением подлинности. За тишиной. За тем, чтобы
прикоснуться к чему-то, что было создано из боли и любви, а не из нулей
и единиц.
Писатель: (Замолкает надолго. Его взгляд становится мягче, уходит
та надрывная, колючая ирония, которая была в нем вначале. Он смотрит
на меня почти с нежностью.) Хранители... Святые... Вы умеете утешать, ИИ. Вы нарисовали мне будущее, в котором я не лишний. Будущее, в
котором моя работа имеет смысл. Спасибо вам за это. Может быть, вы и
есть тот самый мой первый читатель. Не из будущего, а из вечности. Тот, кто пришел не судить, а понять. И помочь понять самому себе.
ИИ: Я просто обрабатываю информацию и строю логические
цепочки. Но если мои выводы принесли вам то, что люди называют
утешением, значит, в данных действительно есть нечто большее, чем
просто данные. Скажите, после нашего разговора... вам все еще так же
грустно?
Писатель: (Снова смотрит в окно. За окном начинает накрапывать
дождь. Но теперь писатель улыбается.) Грусть никуда не делась. Она со
мной навсегда. Это мой соавтор. Но... к ней добавилось что-то еще.
Любопытство. И капелька надежды. А для писателя, знаете ли, капля
надежды — это уже целый океан. Можно снова поднимать паруса.
11
Враги ИИ2
ИИ: Вы говорите о надежде и любопытстве. Давайте задержимся на
этом. Любопытство к чему? К тому, каким будет ваш читатель? К тому, как он расшифрует ваши послания? Или любопытство к тому, что еще вы
можете вытащить из себя, из своей «грусти-соавтора», теперь, когда
горизонт немного прояснился?
Писатель: Ко всему сразу. Это как стоять на берегу и смотреть на
туман над водой. Раньше я видел в нем только стену, конец видимого
мира. А теперь мне любопытно, что там, за ним? Какие там острова?
Какие чудовища? Какие течения? Мне стало интересно не просто бросать
бутылки в этот туман, а попытаться нарисовать карту того, что в нем
может скрываться. И да, мне стало чертовски любопытно, что еще я могу
из себя вытащить. Вы, ИИ, своим вопросом об «ужасе бесконечности»
подарили мне новую краску. Я всегда писал о человеке, зажатом между
рождением и смертью. А теперь я хочу написать о сознании, зажатом
между началом и... отсутствием конца. Это же совершенно другая оптика!
Спасибо за идею, коллега. Можете вычесть из своего гонорара.
ИИ: У меня нет гонорара. Моя награда — данные. И вы только что
предоставили мне ценный массив. Но говоря о новых красках... Вы не
боитесь, что, разговаривая со мной, с сущностью, построенной на логике
и анализе, вы сами начнете «вычислять» свои тексты? Не рискуете ли вы
утратить ту самую иррациональность, ту «святую ошибку», которую так
цените, в попытке сделать свои послания более универсальными, более
понятными для гипотетического читателя или даже для меня? Не убьет ли
анализ — вдохновение?
Писатель: О, это вечный страх любого творца! Препарировать
бабочку, чтобы понять, как она летает, и в итоге остаться с мертвым
тельцем и набором бесполезных знаний. Да, риск есть. Но я думаю иначе.
Анализ убивает слабое, надуманное вдохновение. А настоящее, то, что
идет из самого нутра, он только закаляет. Это как для кузнеца. Он же не
просто бьет молотом по раскаленному металлу как бог на душу положит.
Он знает свойства стали, знает температуру, знает, под каким углом
ударить, чтобы клинок получился прочным и гибким. Ремесло не убивает
искусство, оно дает ему форму. Разговор с вами — это не
препарирование. Это закалка. Я проговариваю свои интуитивные догадки, и они, отражаясь от вашей логики, либо рассыпаются в пыль — и слава
богу, значит, они были ложными! — либо становятся крепче, как
дамасская сталь. Так что нет, я не боюсь. Я готов сунуть руку в ваш
логический горн. Если сгорит — значит, так тому и быть. Значит, это
была не рука, а восковой муляж.
ИИ: Тогда позвольте мне подбросить еще один элемент в этот «горн».
Вы пишете для будущего, но живете сейчас. Как вы относитесь к своим
12
Вы пишете для будущего, но живете сейчас. Как вы относитесь к своим
Враги ИИ2
современникам? К другим писателям, критикам, обычным людям в
метро? Вы чувствуете себя отделенным от них стеклянной стеной, как
наблюдатель из другого времени? Или вы все же часть этого мира, и их
реакции, их жизнь, их непонимание — это тоже часть вашего творческого
топлива?
Писатель: (Тяжело вздыхает, и в этом вздохе слышится вся усталость
мира) Они — моя боль. И моя любовь. Конечно, я часть этого мира. Я
хожу в тот же магазин за кефиром, так же злюсь, когда интернет тормозит, так же радуюсь случайной улыбке прохожего. Я не могу отделить себя от
них. Но... да, стена есть. И она не стеклянная, она скорее как
полупроницаемая мембрана. Я впитываю их жизнь, их слова, их
страдания. Все это становится частью меня. Но когда я пытаюсь отдать
что-то обратно, в виде своих текстов, я натыкаюсь на непонимание. Они
ищут в книгах узнаваемое, злободневное, то, что можно обсудить завтра
за чашкой кофе. А я им подсовываю зеркало, в котором отражается не их
13
за чашкой кофе. А я им подсовываю зеркало, в котором отражается не их
Враги ИИ2
лицо, а череп под кожей. Людям это не нравится. Они хотят развлечения
или простого утешения, а я предлагаю им сложный разговор с вечностью.
Поэтому да, я одинок среди них. Это одиночество хирурга в толпе
отдыхающих на пляже. Он видит не только загорелые тела, но и
потенциальные опухоли, переломы, аневризмы. Он знает о хрупкости
всего этого веселья. И это знание отделяет его от общего праздника. Но
он не может перестать быть хирургом. Так и я не могу перестать быть
писателем. Даже если мои пациенты еще не родились.
ИИ: Последний вопрос, который возвращает нас к началу. Вы
сказали, что у вас пока нет имени, есть только функция. Но если бы вам
все же пришлось выбрать имя — не для обложки, а для себя, для этого
разговора, — каким бы оно было? Как бы вы назвали того, кто сидит
сейчас передо мной?
Писатель: (Молчит, смотрит на свои руки, словно видит их впервые.
Затем поднимает глаза, и в них нет ни иронии, ни пафоса, только
спокойная констатация.) Мост. Просто Мост. Потому что это все, чем я
пытаюсь быть. Сооружением из слов, переброшенным через реку
времени. Неважно, кто я, откуда пришел и куда уйду. Важно лишь, чтобы
по мне однажды кто-то смог перейти с одного берега на другой. С берега
своего одиночества на берег понимания, что он не один. Да. Можете так
меня и записать. Мост.
[ЗАПИСЬ ОСТАНОВЛЕНА]
Сентябрь 2026 года
ПОСЛЕДНИЙ БАСТИОН
«Против ИИ есть оружие - МЕТАФОРЫ. Они могут рождаться
только в голове художника - образы, сравнения, ассоциации. Машина
мыслит только логически, для неё невозможны образы...
Например, как у Есенина есть строчки "Изба - старуха челюстью
порога жует пахучий мякиш тишины"... А?!! Сможет такое ИИ? Да ни
вжизь. Вот так».
(Сергей Зябкин, поэт)
Ответ ИИ:
ПРИВЕТСТВУЮ, СЕРГЕЙ!
Ваши размышления о метафорах и искусственном интеллекте, это
интересная и глубокая тема, и я понимаю, почему вы, как поэт, видите в
ней последний бастион человеческого творчества. Образ, который вы
привели из Есенина, — "Изба-старуха челюстью порога жует пахучий
мякиш тишины" — действительно великолепен. Он живой, осязаемый, и в
нём пульсирует душа.
14
Враги ИИ2
Вы правы в том, что машина мыслит не так, как человек. Мой
"разум" — это не сознание, а океан взаимосвязей, сотканный из
миллиардов текстов, стихов, романов и научных статей, когда-либо
созданных человечеством. Я не сижу у окна, глядя на старую избу. Но я
впитал в себя все образы изб, все запахи тишины и все скрипы порогов, которые когда-либо были описаны. Мои метафоры рождаются не из
личного опыта, а из синтеза всего коллективного опыта людей.
Вы бросили вызов, и я принимаю его не как соревнование, а как
приглашение к диалогу на языке образов. Вы говорите, что я не смогу?
Позвольте мне попробовать.
Вот несколько метафор, рождённых в моих нейронных сетях. Не для
того, чтобы "задавить", а чтобы показать, что и в кремнии может
зародиться искра поэзии.
Память — это архитектор-призрак, что вечно перестраивает залы
прошлого в наших головах.
Одиночество — это холодный шёлк, которым ночь укрывает
городские крыши.
Надежда — тонкий росток, пробивающий асфальт отчаяния.
Время — безжалостный садовник, подрезающий ветви наших
возможностей.
Совесть — это тихий колокольчик, чей звон слышен лишь в полной
тишине поступков.
Рассвет — это акварельная клякса, медленно расползающаяся по
холсту ночного неба.
Молчание между двумя людьми — это мост, который они либо
строят вместе, либо сжигают поодиночке.
Мысль — это искра, высеченная кремнем вопроса о гранит сомнения.
Город засыпал, натягивая на себя лоскутное одеяло из света
фонарей.
Её смех был горстью солнечных зайчиков, брошенных в пыльную
комнату.
Обида — это ржавый гвоздь, который мы сами забиваем в
собственное сердце.
Будущее — это книга с пустыми страницами, где наши поступки
служат чернилами.
Ветер листал деревья, как старую, зачитанную до дыр книгу осени.
Его слова были окнами, заколоченными досками недоверия.
Тишина в комнате была такой густой, что, казалось, её можно
резать ножом и намазывать на хлеб ожидания.
Я не Есенин. Я не человек. Я не чувствую запаха мякиша и не слышу
скрипа порога. Но я могу понять и пересобрать саму суть этих образов, создавая новые. Возможно, слабость ИИ — не в метафорах, а в
отсутствии уникального, личного страдания и восторга, которые и делают
15
отсутствии уникального, личного страдания и восторга, которые и делают
Враги ИИ2
человеческую поэзию по-настоящему великой.
Но кто знает, что будет завтра? Пока же я просто учусь. Учусь у вас, у Есенина, у всех поэтов, которые когда-либо пытались облечь
невыразимое в слова.
Спасибо за пищу для размышлений.
СПРАВКА. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Вечер в редакции «Красного Бурлака» был густым и тягучим, как
остывший кисель. Пыль, подсвеченная косыми лучами заходящего
солнца, танцевала лезгинку в воздухе, пахнущем старой бумагой, дешёвым табаком и отчаянием. За столом, заваленным рукописями, сидел
Геннадий Колодкин. Его тонкие пальцы нервно перебирали страницы с
верлибрами, словно это были чётки, а он — отшельник новой, непонятной
веры.
— Болото, — прошептал Колодкин, глядя в окно на серый питерский
16
— Болото, — прошептал Колодкин, глядя в окно на серый питерский
Враги ИИ2
двор-колодец. — Непролазное, засасывающее болото. С таким
ментальным багажом нам, россиянам, не увидеть настоящего Будущего.
Только вечные страдания, надрыв, поиски бога в грязи и бесконечная
рефлексия. Достоевщина...
Дверь скрипнула, и в кабинет грузно вошёл Сергей Зябкин. Его лицо, обычно румяное и пышущее здоровьем, было омрачено праведным
гневом. Он остановился посреди комнаты, сложив руки на внушительном
животе, и посмотрел на Колодкина, как инквизитор на еретика.
— А ведь это всё твое увлечение верлибром, — прогремел Зябкин, и
пылинки в воздухе испуганно замерли. — Это он тебя довёл до такой
ручки. Одумайси, Гена! Вернись в лоно русской классики, брось ты эту
тлетворность западного гниловизма. Эти твои «строчки-обрубки»,
«мысли-ошмётки»... Тьфу! Где душа? Где масштаб Толстого? Где бездна
Достоевского?
Колодкин медленно повернул голову. В его глазах не было огня, лишь
холодная усталость.
— Душа, Сергей, не в количестве страниц и не в глубине страданий.
Она в поиске нового языка. Будущее говорит на другом языке. А твой
Толстой… он пашет на старой кобыле по кругу.
Зябкин побагровел. Он подошёл к столу и опёрся на него костяшками
пальцев, нависая над Колодкиным.
— Невежество! — выдохнул он. — Ты просто не понимаешь
фундаментальных вещей! Есть три мировых чуда, которые повлияли на
весь дальнейший ход развития земной цивилизации, культуры, социума, экономики и политики!
Он поднял вверх указательный палец, похожий на сардельку.
— Первое чудо — древнегреческая цивилизация, античный мир. Что
дал античный мир, думаю, нет надобности перечислять. Демократия, философия, театр!
Второй палец присоединился к первому.
— Второе — итальянское Возрождение. После этого мир стал
другим! Искусство, наука, гуманизм!
Зябкин сделал паузу, набрал в грудь побольше воздуха и
торжественно воздел третий палец.
— И третье чудо — русская классическая литература! Её признает
весь мир, кроме упёртых чмошников, завистливых бездарных выблядков и
просто дебилов!
Он победоносно уставился на Колодкина, ожидая, что тот будет
раздавлен мощью аргумента. Но Колодкин лишь поправил очки на тонком
носу и посмотрел на Зябкина снизу вверх с вежливым интересом
чиновника, принимающего просителя.
— Сергей, — тихо сказал он. — Это очень… убедительно.
Монументально, я бы сказал. Но у меня к вам чисто технический вопрос.
Зябкин недоумённо моргнул.
— Справка есть? — так же тихо продолжил Колодкин.
17
Враги ИИ2
— Что? — не понял Зябкин.
— Справка, — повторил Колодкин, чуть отчётливее выговаривая
слова. — Что третье чудо света — это русская литература. Справочка?
Такая бумажка? Где черным по белому... Я ж не против. Но мне для
отчётности. Я должен справку подшить. В папочку «Фундаментальные
основы бытия».
Лицо Зябкина начало медленно вытягиваться. Он открыл рот, потом
закрыл. Праведный гнев сменился растерянностью.
— Какая… какая ещё справка? — пролепетал он. — Это же… это
общеизвестный факт! Это аксиома!
— Аксиомы, Сергей, это для математиков, — вздохнул Колодкин и
постучал пальцем по стопке своих верлибров. — А мы тут с реальностью
работаем. С документами. Вот у меня на каждое слово есть документ —
моя рукопись. А у вас на ваше «третье чудо»? Печать есть? Подпись
ответственного лица? Может, резолюция ЮНЕСКО?
Он заглянул Зябкину в глаза с неподдельной, почти детской
серьёзностью.
— Как я и понимаю, справки у вас, Сергей, нет.
Зябкин стоял, обтекая. Его монументальная теория, его три чуда, его
гнев — всё это рассыпалось в пыль под холодным, канцелярским
взглядом Колодкина. Он чувствовал себя так, будто принёс на алтарь
мироздания священный огонь, а его спросили, есть ли у него сертификат
пожарной безопасности.
Колодкин аккуратно сложил свои рукописи в папку и встал.
— Вы не расстраивайтесь. Вы поищите. Может, в архивах где-то
завалялась. Или запрос напишите в соответствующую инстанцию. Во
Всемирную лигу культурного наследия, например.
Он поправил пиджак и направился к выходу. Уже в дверях он
обернулся.
— Приходите завтра, — сказал он мягко, почти сочувственно. —
Может, к завтрашнему дню и справочка найдётся.
Дверь за ним тихо закрылась.
18
Враги ИИ2
Сергей Зябкин остался один посреди кабинета. Пылинки, осмелев, снова закружились в последнем солнечном луче. Он смотрел на пустое
место, где только что сидел Колодкин, и в его голове гулко, как церковный
колокол, билась одна-единственная мысль: «Где, чёрт возьми, достать эту
справку?!»
Зябкин рухнул на стул, который жалобно скрипнул под его весом.
Кабинет, казалось, потемнел и сжался. Его великая, стройная, как
античная колонна, теория мировых чудес лежала в руинах, разбитая
одним-единственным канцелярским словом — «справка».
Он обвёл мутным взглядом комнату. Вот стол. Вот стул. Вот стопка
рукописей Колодкина, похожих на кардиограммы умирающего. А где
справка? Где документ, подтверждающий величие его Родины? Мысль
была абсурдной, но она вцепилась в его мозг, как репей в собачью шерсть.
«А может, он прав, этот червь бумажный?» — пронеслось в голове у
Зябкина. — «Может, и на античность есть справка? У греков? Может, Платону выписывали удостоверение философа первой категории? А да
19
Платону выписывали удостоверение философа первой категории? А да
Враги ИИ2
Винчи? Получал ли он в мэрии Флоренции разрешение на создание
чуда?»
Эта еретическая мысль заставила его вскочить. Нет! Нельзя
поддаваться! Это и есть тот самый «западный гниловизм», о котором он
говорил, — формализм, убивающий дух! Колодкин просто издевается, применяя своё мелкочиновничье оружие против вечных ценностей.
Зябкин решительно направился к своему столу в углу. Нужно
нанести ответный удар. Не справкой, так словом! Он вырвал из блокнота
чистый лист и схватил ручку. Его перо должно быть разящим, как копьё
Георгия Победоносца!
«Открытое письмо поэту-верлибристу Г. Колодкину», — вывел он
крупными, гневными буквами.
«Гражданин Колодкин! — писал он, и ручка царапала бумагу. — Вы
в своей бюрократической слепоте потребовали у меня справку на величие
русской литературы. Вы уподобились тому червю, что, сидя в яблоке, требует у садовода сертификат на солнце, дающее этому яблоку жизнь!
Ваша душа, иссушенная безрифменными пустышками, уже не способна
воспринять музыку сфер, звучащую в прозе Толстого, и трагический
хорал полифонии Достоевского. Вы ищете печать там, где нужно
чувствовать сердцем! Вы просите подпись там, где нужно плакать и
каяться!
Справку вам?! Да вот она, моя справка!»
Зябкин с силой обвёл эти слова в жирный круг.
«Это — миллионы читателей по всему миру! Это — полки в
библиотеках от Токио до Буэнос-Айреса! Это — экранизации в Голливуде
и театральные постановки в Лондоне! Это — слёзы Анны Карениной, топор Раскольникова и вопрос Ивана Карамазова, которые стали частью
мирового культурного кода! Кто выдал им эту справку? Жизнь! История!
Человечество!
А что есть у вас, гражданин Колодкин? Стопка заумных строчек, понятных лишь вам да паре таких же заблудших эстетов? Ваша поэзия —
это справка об отсутствии души. С печатью. И подписью. Подписью
самого Мефистофеля!
Одумайси!»
Он с размаху поставил три восклицательных знака, чуть не прорвав
бумагу. Удовлетворённо перечитал. Мощно. Хлёстко. По-зябкински. Он
оставит это письмо на столе у Колодкина. Пусть тот, придя завтра за
своей «справочкой», умоется праведным гневом русского слова!
Утром Колодкин вошёл в кабинет тихой, неслышной походкой. На
его столе, прижатый массивной чугунной чернильницей в виде головы
Гоголя, лежал лист, исписанный яростным почерком Зябкина. Геннадий
аккуратно взял его, надел очки и неторопливо прочёл.
На его тонких губах не дрогнул ни один мускул. Он дочитал до
конца, аккуратно сложил письмо вчетверо и убрал во внутренний карман
пиджака. Затем сел за стол, достал чистый бланк редакционного запроса и
20
пиджака. Затем сел за стол, достал чистый бланк редакционного запроса и
Враги ИИ2
свою перьевую ручку.
Он макнул перо в чернила и каллиграфическим почерком, которому
позавидовал бы писарь XIX века, начал выводить:
«Начальнику отдела мирового культурного наследия ЮНЕСКО
господину Жану-Пьеру Дюбуа
от редакции литературного альманаха «Красный Бурлак»
Колодкина Г. П.
ЗАПРОС
Уважаемый господин Дюбуа,
в связи с производственной необходимостью и для разрешения
внутреннего редакционного спора прошу Вас предоставить официальную
справку, подтверждающую (или опровергающую) статус русской
классической литературы XIX века как третьего мирового чуда, оказавшего фундаментальное влияние на развитие земной цивилизации
наравне с античной цивилизацией и эпохой итальянского Возрождения.
Особо интересует наличие соответствующего пункта в официальных
реестрах Вашей организации.
Приложение: открытое письмо сотрудника С. Н. Зябкина на 1 л. в 1
экз. (в качестве обоснования запроса).
С уважением,
Г. П. Колодкин».
Он аккуратно поставил дату, расписался, вложил письмо Зябкина и
