Тень над Гонконгом

В 1894 году на груди убитого ласкара в доках Лаймхауса, Лестрейд видел иной знак — 危 (wēi), «опасность». И тогда он узнал, что красный цвет — любимый цвет Гуань Юя, божества войны и верности, чьи изваяния стояли на алтарях в логовах триад. А кровью скреплялись клятвы, писались угрозы и предупреждения.

Триады контролировали в китайском квартале Лондона практически всё: ростовщичество, игорные дома, проституцию, опиум. Это были не просто банды — тайные общества с древними традициями, жёсткой дисциплиной и сложными ритуалами посвящения. Иногда они оставляли послания на месте преступлений и на телах жертв.

Но здесь его смутила излишняя показушность. Подстроить несчастный случай с портовым грузчиком, отказавшимся платить за «защиту», — запугать, избить, порезать до крови, но не до смерти. Это был «почерк» триад в Лондоне, и вряд ли в Гонконге они вели себя иначе.

Лестрейд попытался представить убийцу, который вместо того, чтобы немедля покинуть место преступления, лезет на каминную полку с краской и кистью, чтобы вывести на стене пожелание долгой жизни.

Зачем?

Чтобы свалить на триады и похоронить расследование в страхе перед ними?

Чтобы увидел и прочёл?

Кто? Полиция?

Но им это ни к чему.

Предупреждение?

Возможно.

И снова — кому?

Получалось, что главный вопрос здесь был не «кто убил» и даже не «почему» — а «кому адресовано послание»?

А может, сэр Персиваль и правда искал нечто, связанное с бессмертием? Занимался алхимией — или как это там в Китае называется?

Надпись «Небесное долголетие»...

Ещё в Индии Лестрейд как-то спросил одного знакомого торговца — банья: какой смысл продавать нарисованные на бумаге иероглифы? Кто их покупает? Ведь это не картины и не книги...

— Книги, сержант, — это копия и часто искажённый смысл чужой мудрости. Иероглиф, выведенный рукой мастера, — всегда оригинал, — ответил старик. — В Японии искусство каллиграфии стоит выше поэзии. А китайцы говорят: «Иероглифы — это наша душа». Для них написать криво — это оскорбить адресат.

Лестрейд поднёс лупу к фотографической карточке. Снимок был сделан на большую форматную камеру — детализация была потрясающей. Горизонтальные штрихи выполнены без диагональной динамики. Кисть ставили жёстко, оставляя кляксы, словно не писали, а тыкали в стену. Рисовальщик спешил, и мазки вышли неровные, с рваными краями.

— Что скажешь, Мориарти?

Сидящий у двери кот потянулся, выгнув спину дугой, и, задрав хвост вертикально, важно покинул комнату.

Лестрейд вернулся к фотографии. Бумаги на столе, нераспечатанный конверт. Керосиновая лампа... Кому-то было темно — и он поднял фитиль слишком высоко, изрядно закоптив стеклянную колбу.

Лестрейд встал и подошёл к карте Лондона. Ткнул пальцем в район доков и повёл вправо-вниз и дальше по обоям — туда, где на карте мира был бы скалистый остров Гонконг.

Через десять минут Лестрейд уже шагал в почтовую лавку мистера Миллера. Там, в тесном закутке, пропахшем солёной селёдкой и сургучом, стоял единственный на всю округу телефон.

Глава 5

Почтмейстер, увидев инспектора, засуетился, вытирая руки о передник.

— Желаете позвонить, мистер Лестрейд? Линия сегодня работает на удивление чисто — Эксетер отвечает сразу. Звоните хоть в Китай.

— Отлично, Артур. Для начала соедините меня со Скотленд-Ярдом.

Миллер зашёл в тесный закуток к телефонному аппарату, яростно покрутил рукоятку магнето и, докричавшись до лондонского коммутатора, попросил соединить со Скотленд-Ярдом. После щелчков и продолжительного кладбищенского гула протянул трубку Лестрейду.

— Слушаю, — донеслось с задержкой, будто звук и вправду долетел из Лондона.

— Слушаю. Говорите, — повторил невидимый собеседник и, несмотря на шорохи и треск, Лестрейд узнал голос инспектора Тобиаса Грегсона — наследовавшего и его дела, и кабинет.

— Тобиас, это Джордж Лестрейд.

На том конце воцарилась тишина.

— Джордж? Что случилось? В Бадли-Солтертоне украли призовую тыкву с ярмарки?

— Оставь свои шутки, Тоби, — сухо сказал Лестрейд. — Сегодня я получил письмо от старинного приятеля из Гонконга. Ему нужна моя помощь. Выправи мне полномочия от CID.

— Гонконг? Ты с ума сошёл, Джордж. Ты газеты читаешь? В Европе пахнет порохом, кайзер бряцает саблей или, что там у него висит на поясе, — а ты собрался на край света ловить китайских кули? Если начнётся заваруха, ты можешь застрять там надолго.

— Я еду завтра восьмичасовым до «Ватерлоо». В Лондоне буду к половине второго. Хочу успеть на поезд до Тилбери и у меня не будет времени заезжать в Ярд. Пришли кого-нибудь с бумагами на вокзал.

— Джордж, ты — всё такой же. Умеешь озадачить с первой фразы. Ладно. Сделаю всё, что смогу, но я не бог и даже ещё не старший инспектор.

Лестрейд попрощался и повесил трубку.

— Вы нас покидаете, — огорчился почтмейстер, слышавший весь разговор. — А как же ваши розы и кот?

Лестрейд посмотрел на доску объявлений, где рядом с рекламой удобрений появилось свежее объявление о добровольческом наборе в армию Его Величества.

— Ничего. Розам расставание пойдёт только на пользу. А Мориарти я возьму с собой, будет кому за мной присматривать в логове китайского беззакония.

Лестрейд повернулся к телефону и энергично провернул ручку, повторно вызывая коммутатор.

— Барышня, соедините меня с офисом «Peninsular and Oriental Steam Navigation Company» в Лондоне.

Дождавшись соединения, Лестрейд спросил про ближайший рейс до Гонконга.

— SS «Maloja», — ответил клерк прокуренным голосом. — Отбывает из Тилбери завтра, в субботу четвёртого июля, в четырнадцать тридцать. Двухвинтовой почтово-пассажирский лайнер. Скорость — девятнадцать узлов. Заходы в Порт-Саид, Аден, Коломбо...

— Прекрасно, — перебил Лестрейд. — Сколько стоит место в первом классе?

— Каюта на двоих — от шестидесяти до семидесяти фунтов, одноместная — от восьмидесяти пяти...

— Дорого. А второй класс?

— Двухместная каюта — тридцать пять фунтов.

— А оба места?

— Мистер путешествует не один или предпочитает одиночество?

— Мистер предпочитает одиночество.

— Полуторный тариф.

— Хорошо, — сказал Лестрейд. — Беру оба места в каюте второго класса в районе миделя.

В трубке повисло одобрительное молчание.

— Вы морской капитан, сэр? — уважительно спросил клерк.

— Бывший полицейский инспектор.

— Уважаю, мистер. По мидель-шпангоуту — наименьшая амплитуда бортовой качки, да и килевая переносится лучше. Специально для вас, сэр, со скидкой за предварительный заказ — пятьдесят фунтов ровно. Билет заберёте у кассира перед посадкой.

Лестрейд прикинул: сто фунтов — пенсия за полгода, семьдесят пять персональная доплата от монарха, пятьдесят пять — осталось с прошлого года, минус расходы с января по июнь... До Гонконга им с Мориарти должно было хватить, а там Реджинальд компенсирует расходы.

— Договорились. Бронируйте.

Задержавшись в дверях, Лестрейд достал бумажник, вынул десятифунтовую банкноту и протянул её почтмейстеру.

— Надеюсь, Артур, этого хватит, чтобы мои розы не превратились в шиповник?

Дома Лестрейд открыл шкаф, вытащил чемодан и старый кожаный саквояж. На самом дне, завёрнутый в промасленную тряпицу и уложенный в деревянную коробку из-под гаванских сигар, лежал револьвер Webley калибра .455. Инспектор вынул коробку из саквояжа, убрал её в платяной шкаф, плотно прикрыв обе двери.

— Ну что, Мориарти, — сказал он коту, уже выглядывавшему из оставленного открытым саквояжа. — Придётся нам сменить чёрный цейлонский чай на зелёный гонконгский.

Глава 6

Сборы подошли к концу. Два твидовых костюма, один льняной, стопка отглаженного белья, бритвенный прибор, блокнот в кожаном переплёте, большой коробок на сто спичек, на всякий случай, набор трубок и жестяная банка с табаком уже покоились в саквояже.

Лестрейду пока было непонятно, куда девать Мориарти.

Почуяв неладное, кот демонстрировал фантастическую изворотливость: выглядывал из-за плиты, проскальзывал между ножками стула, прятался под кроватью. То становился противно надоедливым, заплетая ноги в самый неподходящий момент.

— Хватит тут устраивать цирк, — пробормотал инспектор, вытаскивая его из-за портьеры.

— Ты едешь со мной, — сказал Лестрейд коту, наливая молоко в блюдце. — Но не думай, что ты будешь без присмотра шнырять по трапам в своё удовольствие.

В лавке всё того же Миллера, среди наборных бамбуковых удилищ, керосиновых ламп и ящиков с гвоздями, была только одна подходящая для Мориарти вещь: большая клетка для попугая, которую Лестрейд заприметил ещё вчера, когда приходил звонить.

Увидев инспектора, Миллер всё понял без слов. Он вытащил из жилетного кармана мягкую портняжную ленту длиной в ярд, с дюймовой разметкой и провёл замеры клетки.

— Высота — немногим более ярда, ширина двадцать пять дюймов. Мориарти сможет в ней даже лежать и, главное, ему из неё всё будет видно.

Лестрейд взял клетку, внимательно осмотрел со всех сторон, и остался доволен — стальные прутья, ручка для переноски и маленькая качелька внутри.

По словам Миллера, клетка была его самым невыгодным приобретением. Он даже не помнил, когда и за сколько она ему досталась. Деревенские приходили, глазели, трогали, спрашивали цену, но не покупали, упорно предпочитая попугаям кур. А клетки для канареек мастерили сами, обтягивая деревянные рамки делью от старых дрифтерных сетей.

— Сойдёт, — пробормотал инспектор и, заплатив три шиллинга и шесть пенсов, отправился к кузнецу, который приварил к дверце стальной накидной крючок. Уже дома Лестрейд постелил на дно старый шерстяной свитер, привинтил консервную жестянку для воды и, подумав, добавил керамическую миску, вместо лотка.

— Временное жилище, — пояснил он коту, внимательно наблюдавшему за приготовлениями.

Лестрейд, прекрасно знавший повадки своего товарища, оставил дверцу клетки открытой и ненадолго вышел. А когда вернулся, обнаружил кота, свернувшегося калачиком на новом спальном месте. Лестрейд аккуратно накрыл клетку чистым джутовым мешком.

Глава 7

Утро отъезда выдалось серым и промозглым, словно сама Англия решила напоследок показать, что покидать её в такую погоду — невелика потеря. Лестрейд поднялся затемно, зажёг лампу в кухне и поставил на примус чайник. Мориарти ходил по пятам, тревожно мяуча.

Позавтракав, Лестрейд открыл дверцу в клетку и вопросительно посмотрел в жёлтые кошачьи глаза. Мориарти почти сразу же отвёл взгляд и, помедлив, занял место внутри с достоинством, но без восторга. Обнюхал прутья, чихнул и сел, обернув хвост вокруг передних лап, всем своим видом показывая, что терпит подобное унижение исключительно ради хозяина.

— Вот и славно. — Лестрейд накинул навесной крючок. — Впереди у нас поезд, пароход и долгое отсутствие свежей морской рыбы. Будем привыкать.

Поезд до Лондона отходил из Бадли-Солтертона в восемь утра и выглядел скромно — всего четыре коричневых вагона. Но для сонной девонширской станции их было достаточно. В Эксетере к составу прицепят основные вагоны магистрального экспресса, и тёмно-зелёный паровоз, озабоченно пыхтя, сверкая до блеска надраенными медными деталями и золотой латунной табличкой с надписью «London and South Western Railway», помчит их в столицу.

Вагон второго класса был полупустой, но в купе, куда Лестрейду продали билет, сидели трое: пожилая дама в шляпке с фиолетовыми лентами, её дочь — девица лет двадцати, уткнувшаяся в июньский выпуск журнала «The Strand», где на центральном развороте красовался анонс грядущей повести о Холмсе — «Долина ужаса», и немолодой джентльмен с усами и бакенбардами, с виду отставной военный.

Когда Лестрейд поправил мешок и поставил клетку на багажную полку, дама не удержалась и спросила:

— Жако или какаду? Говорят жако самые умные, а какаду очень быстро начинают говорить.

— Не знаю, мадам, — спокойно ответил Лестрейд. — Моему уже пятый год, и он до сих пор не разговаривает. Хотя, если ему это было бы надо...

— Наши родственники в Манчестере завели обезьянку, — не выдержала девушка.

— Обезьяна, мисс, пострашнее вражеского отделения с гранатами, — вмешался бывший офицер.

В третий раз прозвенел колокол. Паровоз прогудел низко и протяжно, состав дёрнулся, и мешок сполз с клетки.

— Сэр, у вас в клетке кот, — удивилась девушка.

— Я знаю, мисс. Мы с ним следуем в колонии. Вообще-то я хотел купить ему отдельный билет, но в кассе отказались продавать.

Мориарти, почувствовав всеобщее внимание, приоткрыл жёлтые глаза, потянулся и зевнул, продемонстрировав розовую пасть и шершавый язык.

Лестрейд встал и поправил сползшую ткань. Бывший военный хмыкнул.

— В колонии... с котом. Направляетесь в Индию?

— Нет. Там я уже был. В Гонконг.

— Далеко. По делам или в гости?

— По делам, — коротко ответил Лестрейд.

— Какой красавец, — не выдержала девица. — А как его зовут?

— Мориарти.

Военный нахмурился.

— Постойте… Так ведь звали самого известного преступника.

— Самого известного... — подтвердил Лестрейд. — В литературном мире.

Военный посмотрел на Лестрейда с любопытством. Дама в шляпке неодобрительно поджала губы. Девица рассмеялась.

— Вы хотите сказать, что мистер Холмс реален? — Она прижала к груди журнал. — Но здесь пишут...

— В «Стрэнде» ещё и не то напишут, мисс, — мягко перебил её Лестрейд. — Сэр Артур Конан Дойль — прекрасный человек, но склонен к злоупотреблению театральными эффектами. Настоящее расследование — это не игра на скрипке и не дедукция, а протёртые до дыр подошвы и горы скучных отчётов.

— Вы, случайно, не полицейский, сэр? — вмешался военный.

— В отставке, — ответил Лестрейд.

— Я так и подумал. — Попутчик удовлетворённо кивнул. — Позвольте представиться. Я полковник Блэквуд, Девонширский полк линейной пехоты, тоже, к сожалению, в отставке. В Гонконге не бывал, но слышал, что из-за повышенной влажности климат там прескверный.

— Мне не привыкать, — сказал Лестрейд. — Я служил в Бомбее.

— Но в Гонконге ещё и китайцы! — оживился Блэквуд.

Сказано было так, словно жители Поднебесной были отдельным бедствием — вроде муссонных дождей или жёлтой лихорадки.

— А в Индии — индусы, — парировал Лестрейд.

Поезд набирал ход. За окном поплыли зелёные холмы Девона. Состав шёл по одноколейке, и ветки придорожных деревьев изредка хлестали по оконным стёклам.

Глава 8

На вокзале «Ватерлоо» Лестрейда с чемоданом, саквояжем и громко негодующим в клетке котом встретил шум, дым, людской гам и толчея. На перроне его атаковал мальчишка-газетчик, с криком: «Кризис в Ольстере! Британский парламент отложил принятие законопроекта о самоуправлении Ирландии».

Лестрейд купил «Daily Telegraph», сунул газету под мышку и осмотрелся.

У входа в здание вокзала стоял молодой человек, лет двадцати пяти, гладко выбритый, в котелке и с кожаным портфелем в руках. Он сделал шаг вперёд и приветственно поднял левую руку.

— Мистер Лестрейд? Констебль Харрис, CID. Инспектор Грегсон описал вас удивительно точно. Он велел передать вам вот это.

Лестрейд поставил свой багаж и принял у констебля конверт из плотной коричневой бумаги с чёрным штампом «Criminal Investigation Department» и припиской от руки: «Confidential». Вынул оттуда письмо на бланке Управления уголовных расследований, адресованное «Капитану-суперинтенданту полиции Гонконга Чарльзу Макилвейну Мессеру и подчинённым ему чинам».

В письме указывалось, что бывший инспектор Джордж Лестрейд направляется «в качестве гражданского консультанта по делам колониальной безопасности» с просьбой оказывать ему «всяческое содействие в изучении обстоятельств, затрагивающих интересы Империи». Письмо полномочий не давало, но печать CID открывала двери практически в любые кабинеты.

— Инспектор Грегсон велел передать, что это максимум, что он сумел сделать за один день, — добавил Харрис. — Официальная командировка требует личного визита к комиссару, а к нему сейчас не пробиться. Он занят... — Констебль замялся.

— Европейским кризисом, — закончил за него Лестрейд. — Понимаю. Передайте Тобиасу мою благодарность. И скажите, что я его должник. Вернусь из Гонконга — сочтёмся.

— Будет исполнено, сэр. Счастливого пути.

Харрис козырнул и растворился в толпе. Лестрейд спрятал конверт с письмом во внутренний карман, подхватил вещи и вышел на привокзальную площадь.

— На вокзал Фенчерч-стрит, — бросил он водителю моторного такси, заталкивая вещи и клетку в салон.

Шофёр повёз его через мост Блэкфрайарс. Пока машина пробиралась сквозь плотный поток омнибусов и кэбов, Лестрейд с любопытством разглядывал взбудораженный Лондон. Город гудел, как потревоженный улей. У правительственных зданий толпились люди. На Флит-стрит у редакций газет выставили доски с последними телеграммами из Европы.

Добравшись до вокзала, Лестрейд купил билет на «корабельный экспресс».

Поезд LT&SR («London, Tilbury and Southend Railway») шёл до Тилбери меньше часа, но пейзаж за окном изменился радикально. Зелёные холмы уступили место фабрикам и складам, а к тяжёлым запахам смазки, смолы и ржавчины, добавился свежий привкус йода и соли.

Инспектор вышел на перрон Тилбери-Таун, нанял носильщика с тележкой и направился в контору пароходства.

Тилбери. Касса

Порт встретил Лестрейда какофонией звуков, от которых он уже отвык. На гул портовых буксиров накладывался рёв паровых лебедок, крики и ругань докеров. Лязгали портовые краны, напомнившие Лестрейду боевые треножники из прочитанного романа «Война миров» Герберта Уэллса. Воняло угольной гарью, гниющими водорослями и застарелой речной тиной.

Контора пароходства «P&O» располагалась в массивном гранитном здании, всем своим видом внушавшем почтение к морскому могуществу Британии.

Лестрейд снял вещи с тележки, расплатился с носильщиком и прошёл к большому дубовому столу, за которым корпел пожилой клерк в чёрных сатиновых нарукавниках.

— Билет на имя Джорджа Лестрейда — бронирование по телефону, — сухо произнёс он.

Не поднимая головы, клерк открыл пухлую книгу, нашёл нужную строчку и, ведя по ней пальцем, медленно прочитал:

— Мистер Джордж Лестрейд... Каюта сорок два, второй класс. Здесь написано: «В полное единоличное распоряжение».

Клерк поднял глаза и поймал взгляд Лестрейда.

— Именно так, — подтвердил тот.

— С вас пятьдесят фунтов, сэр.

Когда золото перекочевало из кошелька Лестрейда в выдвижной ящик стола, клерк выложил билет на стойку. В этот момент из клетки послышалось низкое протяжное ворчание. Клерк привстал со стула и увидел накрытую джутовым мешком клетку.

— Простите, сэр, — он поправил очки. — У вас там что? Птица... Согласно правилам компании «Peninsular and Oriental», перевозка птиц и домашних животных в каютах запрещена. Они должны находиться в специальном отсеке на палубе «D» под присмотром судового плотника.

Лестрейд снял с клетки ткань. Несмотря на разоблачение, Мориарти продолжал прикидываться спящим и только нервное подёргивание кончика чёрного хвоста выдавало его.

— Это не птица, — Лестрейд достал из внутреннего кармана письмо из CID и положил поверх билета. — Это кот по имени Мориарти.

— Неужели тот самый? — удивился клерк.

Лестрейд кивнул.

Клерк ещё какое-то время смотрел на клетку, потом перевёл взгляд на бумагу с красной печатью, взял в руки, перечитал вслух: «интересы Империи», «содействие чинам» и, словно черепаха в панцирь, спрятавшись за стол, сказал:

— Прошу прощения, инспектор. Запишем как личные вещи, — он быстро выписал посадочный талон, сделав на нем косую пометку красным карандашом. — Я лично уведомлю старшего стюарда, — клерк кивнул в сторону причала, — чтобы вас не беспокоили.

Так кот Мориарти официально стал пассажиром рейса до Гонконга на правах личного имущества подданного Британской Империи.

Пароход SS «Maloja» стоял у причала номер семь. Лестрейд всякий раз, приближаясь к океанским лайнерам, испытывал чувство, сродни детскому благоговению.

Пароход был спущен на воду в 1911 году и работал на линии Лондон – Бомбей – Гонконг. Корпус — чёрный, высокий, с лёгким скосом форштевня. Надстройка белая, вытянутая, с рядами иллюминаторов. Две массивные жёлтые трубы с чёрными оголовками, а сразу за ними грот-мачта, обтянутая кружевами радиотелеграфных антенн. По обоим бортам располагались шлюпки, на полубаке ещё одна мачта для подъёма сигнальных флагов. По закруглённой корме золотыми буквами тянулась надпись: «Peninsular and Oriental Steam Navigation Company».

Трап был спущен и по нему непрерывно тянулись люди: дамы в неброских платьях, джентльмены в дорожных костюмах, носильщики с багажом. Стюарды в белоснежных куртках расторопно проверяли документы, объясняя и помогая пассажирам.

Когда очередь дошла до Лестрейда, старший стюард — мужчина с лицом, словно высеченным из мореного дуба, — подозрительно покосился на клетку, но, заметив красную пометку на билете, козырнул.

— Каюта сорок два, сэр. Палуба «С», правый борт. И прошу не выпускать животное в коридор — капитан не одобряет.

Поднявшись по трапу, Лестрейд пошёл по довольно узкому коридору, застеленному линолеумом, с надраенными до блеска медными поручнями вдоль дубовых переборок, пестревших информационными табличками и указателями: «На палубу», «В салон», «В обеденную залу». Глубоко внизу, набирая обороты, гудела паровая машина. Стальное сердце парохода запустили, и оно начало биться.

Каюта

Закрыв дверь, Лестрейд стянул мешок с клетки, откинул крючок и открыл дверцу. Завибрировал протяжный пароходный гудок. Испугавшийся кот выскочил чёрной молнией, запрыгнул в открытый шкаф и затаился.

— Вот мы и дома, Мориарти, — Лестрейд снял котелок и вытер со лба пот.

Двухместная каюта оказалась тесной. Пол был застелен однотонным тёмным линолеумом. К противоположным переборкам за раздвижными чёрными занавесями были прикреплены две койки с панцирными сетками и деревянными боковыми ограничителями.

Подушки и матрасы набиты морской травой; поверх лежали простые шерстяные одеяла.

Над каждой койкой висела багажная сетка. Внизу, в деревянных ящиках хранились пробковые спасательные жилеты, обтянутые светлой парусиной.

Под иллюминатором из толстого стекла, задраенного четырьмя медными «барашками», располагался раскладной столик с графином и двумя стаканами.

У входа слева размещалась фарфоровая раковина с двумя латунными кранами, над ней — небольшое зеркало. Между кроватями выступал шкаф-пенал, где спрятался Мориарти. Освещение давала электрическая лампа под матовым плафоном.

Кот вышел. Обошёл каюту, потёрся о выступы, обнюхал углы и запрыгнул на левую кровать.