Геннадий Мещеряков.

Юмористические рассказы. Часть вторая



скачать книгу бесплатно

© Геннадий Мещеряков, 2017


ISBN 978-5-4485-2783-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Колокольня, или сельское СМИ

Пошли вчера с Пахомом в Ивановку, а ее как языком коровы слизало, захотели к Марусе зайти, разговеться: зазнобой была в том веке. Только ветла и осталась с уснувшей на ней вороной.

Петровка встретила музыкой: ветер играл плясовую на органе печных труб, торчащих из осыпающихся домов. Это Пахом так сравнил. Он гармонист и, наверное, разбирается в симфониях.

А как мы узнаем, что нет Ивановки или Петровки? Радио выдрали, районная газетка выходит раз в неделю. Случись беда, никакой Шойгу не поможет. Как бить в набат? Если б не Пахом, и наших Баклуш могло не быть. Не дал он разобрать на кирпичи колокольню, которая стала у нас, как говорит Пахом, главным средством информации.

Мне поручили бить в колокола, если что. Все бы хорошо, да одна нога у меня деревянная, не сгинается. Пока каждую ступень пересчитаю обоими. Если грозятся отключить свет, бью по колоколу один раз, если воду – два раза, если газ – три. На Троицу перепутал, и чуть бунт не вспыхнул, хорошо в деревне в основном старухи остались. Первый раз на колокольню через ступеньки запрыгивал.

Это я вместо двух раз ударил три. Щей-то наварили, а воды не запасли. Никому не говорю, что ослаб памятью. Могут заменить, найдись какая отчаянная старушка. Выглядывают же из машин курносые водители в платках. Одна подвезла меня до дому, видит, словно саженью меряю дорогу. Думал, второй ноги лишусь, так тормознула. Теперь все нервы ноют: и сядаляшний, и зубной. Один зуб у меня остался, а болит, гад, хоть по стене на колокольню лезь. Надо было сразу не пять, а шесть зубов драть. Ходить-то мне с каждым в Дарьевку трудно. Допрыгаешь туда, а деревеньки нет. Слышал, высоченную колокольню будут строить в районе. Не зря б. Облака могут заглушить звон. И кто на нее полезет? Я не заберусь. Пахом и сейчас не успевает мне строгать ноги: ломаются как спички. А где возьмешь в степи хорошее дерево?

В Баклушах народ калганистый. Нет, не размерами голов, умами. Учительница географии, а откуда у нее большая голова, предложила послать в район карту, пусть, мол, обведут карандашом оставшиеся деревни. Так и сделали. Оказались живучими те, где есть колокольни.

Пора мне, работы много. Надо звонить сегодня и по разу, и по два, и по три. Хоть не ошибусь.

Сюрприз

Невезучий я, попадаю частенько, как бы мягче сказать, в переработанную пищу. Купил себе модный клетчатый пиджак и думал, удивлю сослуживцев, когда сниму костюм, на котором даже полоски от старости стерлись.

Как всегда попутал черт в юбке, то есть соседка Вера Гавриловна. Иди, говорит, мимо колокольни, у которой всегда много народа. А там тучи голубей, дождевой помет. Когда коллеги увидели меня, ох, не надо было мне растирать помет бумагой, высох он, и на пиджаке засеребрилось слово лох.

Смеялись все кроме араба Ибрагима. Он прочитал слово справа налево.

Снова попалась на пути Вера Гавриловна. Закажи, говорит, себе на день рождения торт с обручальным колечком для одиноких дам. Подзадоривает: пора, мол, мне жениться – скоро лысина соединится со лбом.

Заказал. Поставил в середине стола. Пригласил Ольгу, Веронику, Вера Гавриловна сама пришла. А форточка была открыта, и дети играли в футбол. Залетел мяч в комнату и – в торт, куда еще? Брызги во все стороны.

– Вот это сюрприз, – закричали дамы, стирая их с лица, а вместе с ними свою штукатурку. Пусть лысина разливается теперь океаном, останусь холостым.

Даже в мелочах не везет мне. Прыгнул в бассейне с метровой вышки и потерял плавки. Сидел в воде до последнего посетителя.

Недавно позвонил в бюро амурных услуг. Вы что? Сам бы не осмелился. Настояла Вера Гавриловна, напомнив, что я все-таки мужик, хотя у подруг другое мнение, и мне особенно вредно любое воздержание. По себе чувствует: ни одна юбка не сходится.

Лучше бы я не звонил в это амурное бюро. Пришла наша секретарша – губы, Маша Распутина позавидует. Объяснила: должностей у нее две, а работа одна. Насильно ее не выпроводишь: услуга оплачена, и она обязана ее оказать. Если проболтается на работе, хоть уходи. А куда устроишься? Пробовал раз. В салон красоты. Осмеяли у входа, показав на мое отражение в зеркале. У них только красавцы работают, и не ниже двух метров. А во мне вместе с кепкой полтора. Кепку подарила Вера Гавриловна, чтобы повыше выглядел. Уговорила меня пойти на последний сеанс в кино.

– Дети до шестнадцати лет не допускаются, – преградила дорогу билетерша. Пришлось снять кепку и показать лысину.

– Лучше паспорт с собой носите, – буркнула женщина.

Не совсем я лох, конечно. В студенческие годы ездил по детскому билету, только приглядевшись, отличишь от первоклассника. Но вот попал в одно купе с преподавателем института.

– Ваш мальчик? – спросил ревизор.

– Это мой студент, – ответил преподаватель.

Оштрафовали ощутимо: месяц водой питался.

С особым чувством вспоминаю службу в армии, где все по приказу. Сказали, прыгай с парашютом, значит, прыгай. А не приняли во внимание мой вес – меньше нормы. Прыжок получился затяжным, парашют раскрылся у самой земли. Все бы тип-топ, да пристала медвежья болезнь. Пришлось через город идти пешком.

У благих пожеланий не должно быть плохого конца, не логично это. Пусть Вера Гавриловна сама поищет в торте золотое колечко. Кажется, она не против, давно туфли без каблучков носит. Только бы не оконфузиться. Было такое. По Интернету познакомился с барышней – оказалась великанша. Хорошо не заметила меня, успел я юркнуть в группу младших школьников.

Фанера

Меня обзывают фанерой. А сами кто, картон? Своего «я» нет ни у кого. Даже в конторе моего отца, где все поддакивают своему начальнику. Ни одной собственной мысли: Иван Иванович сказали, Иван Иванович сказали. И интонация та же, и голос. Репродуктор какой-то.

Это Иван Иванович посоветовал мне поехать в Москву, когда узнал, что я хочу стать певицей. Езжай, говорит, голоса нет, так формами возьмешь, вон какие отъела. Не пойму в кого, мать твоя плоская, и не только стопами.

Как в воду глядел. Будто не в студию, а на ферму попала. Продюсер Зонов, как петух, сразу взял за холку:

– На фабрику звезд бы тебя. Да ладно, сами засветим, если откроешь душу. Формы – формами, а содержание – содержанием.

Заметила я, он во всем подражает коллеге Пригожину, даже прической, и надо было использовать это обстоятельство. Я – в загс, менять имя, правильно – на Валерию. Теперь выхожу на сцену не реже, чем она.

А режиссер наш Попугаев. Даже названия лучших шоу содрал у заокеанских коллег.

Многие восхищаются талантом композитора Воронина: раньше играл на пиле в оркестре «Лесорубы», считая, что фасоль одна нота, а теперь – каждая вторая песня шедевр. Выуживает он музыкальные фразы из эфира. Ввел в оркестр негритянскую дудку вувузелу. А почему? На ней играет его теща. За новаторство получил орден.

Обнаглели наши поп-певички, рта не раскрывают на сцене. Понимаю тех, кому за шестьдесят – челюсти могут вывалиться. А молодые: губы одеревенели от впрыскиваний?

Собратья тащатся друг от друга: как оригинально – трясла ягодицами в такт барабану! Деревянное исполнение им до лампочки, пусть музыкальные столяры разбираются.

Недавно побывал у меня в гостях отец. Познакомила его с партнерами по цеху.

– А чего вы суетитесь, пыжитесь. Голос ягодицами не заменишь, – сказал он.

Я порадовалась его первой собственной мысли.

Один конец

Нет свободы слова в птичьем царстве. Не успеешь на зорьке кукарекнуть, готовы клюв склеить, чтоб не будил ранним утром, хотя все в помете, особенно на нижнем нашесте. Закон курятника никто не отменял.

Радоваться бы первому солнечному лучу Корзинке, нашей несушке, – у нее куриная слепота, а квохчет больше других.

О демократии можно только мечтать. Кукареку, твою мать. Да и сами виноваты. Что собой представляем? Сорока вестницей себя считает, а по мне – обыкновенная трещотка. А кукушка? Вторит, что все мы давно куку, то есть с приветом. А мы о ней – предсказательница, гадалка: «Скажи, скока нам осталось?» Да, стока, скока хозяйка отвела, наш палач. Хрясть топором, и без калгана бегаешь, хоть с гребешком, хоть без гребешка.

Индюк Сопля возомнил себя большой шишкой. А где сейчас? Давно съели. Как и страуса Леню. Все убегал да прятал в песке голову, выпячивая зад.

Ворон Карла, напарник мой (помогает топтать кур, когда устаю), советует вступить в партию соловьев, но мне надоели их трели о манне небесной. Утопические социалисты, твою мать, на мусорках не гребутся.

В последнее время меньше шипит в оппозиции гусь Задира. С ним только цыпленок Пух, недавно вылупился, до топора ему далеко.

Льготами у хозяйки пользуются закупленные за границей серые утки – птицы легкого поведения без имени. Подхалимы, ходят, как и она, вперевалочку. Все время глотают мешанку и гадят в кормушку. Кря, кря, француженки, твою мать.

Надо слетать с плетня: солнышко уже выкатилось. Господи, хозяйка идет с топором. Все, это конец: мне улыбается! И никто не поможет. В яблонях тащатся от самих себя соловьи, друг Карла зовет к себе на высокую крышу. Забыл, наверное, что летать не могу. И куда убегу со шпорами.

В зоопарке

– Белый медведь, белый медведь, – тычут в меня пальцем. Нашли невидаль: зек на пожизненном. Упекли в зону, назвав ее зоопарком, за жару и наводнения, мол, раскачал земную ось, когда терся об нее.

А за что интересно, загнали в клетку Леву, царя зверей, за красоту? Вон как тащатся от него: какая грива, какой хвост, с кисточкой. Впору самому клетку подметать.

Рык бы его перевели лучше на народный язык, тоскует он по свободе, как и все мы.

Обезьяны заважничали, как же: от них человек произошел. А у многих зад голый, не стесняются показывать его за конфетку.

Насмотрелся я на людей. Один мужик, как две капли похожий на гориллу, две недели пьет с ним водку, забеленную молоком. Пойди, догадайся. К обеду песни распевают, взявшись за руки. А вчера к ним присоединился уборщик Коля. Все смеются, все довольны. А если горилла станет алкоголиком?

Боюсь, будут у нас и наркоманы. Бурый медведь уже курит трубку, которую дает ему тайно ветеринар. Табачок, скорее всего, с травкой? Почему мишка пляшет после каждой затяжки?

И со мной подобное было. Как очутились в моем вольере эти парень с девушкой, до сих пор не пойму? Дали мне жареную курицу, хлеб, предварительно обмакнув его в самогонку. Словно сдавленная торосом льдина трещала моя голова с похмелья, теперь отмахиваюсь от спиртного обеими лапами.

Рядом со мной оборудовали место носорогу. Мрачный зверь, того и гляди боднет. Потерся я о загородку и отлетел от нее, как игрушечный. К железным решеткам не подхожу вообще, а зачем мне дыра в туловище.

Самый добрый у нас слон Кузя. Директор заставляет его перетаскивать тяжелые грузы. Весь хобот исцарапал. А Кузя тихий, но умный, уронил бревно на ногу директору. Лев позавидовал его рыку со словами о Боге и матери. Директор теперь сильно хромает, и те двое у клетки, мужик с гориллой, передразнивают его, попивая огненное молочко.

Чукча с Крайнего севера, почти мой земляк, пришел к нам в оленьей шубе. А олени обитают у нас в загонке, их только лайки охраняют.

Что было? Загнали собаки мужика в стадо. Олени – в бой. Когда его вынесли из загонки, носорог посчитал его своим, такая на лбу была шишка.

Вон опять дразнят мартышку детсадовцы. Дали ей очки. Мартышка хочет надеть их на нос, а он маленький. Очки падают, все смеются…

Эх, на льдине бы поплавать, разорвать грудью снежную бурю. И никого рядом! Только зеленые глаза Большой Медведицы

Пахом и Кузьмич

– Сколь идем, Кузьмич, а все степь, когда кончится?

– Никогда, или не знаешь, Пахом, в Казахстан она протянулась, к лиманам.

– Я больше к Волге ходил, откуда она зачинается.

– Зачинается, все бы тебе о зачатии говорить. Сколько детей-то настрогал, пока столяром работал.

– Осьмнадцать.

– Осьмнадцать. Чего уж не двадцать до ровного счета.

– Грамотный ты очень, осилил бы я двадцать-то? С осьмнадцатью еле справился, высох весь.

– Это да. Наша ветла на пруду лучше выглядит, а он лет десять без воды.

– Попробуй сам не попить с год, чай, сдохнешь.

– Смотри, Пахом, Узень показался и водохранилище.

– На твою лысину похоже водохранилище, обросло все камышом.

– А по мне так краше картины нет: словно лента с ожерельем вплетена в степь.

– Ты вот что скажи, Кузьмич, все же ветеринар. Помнишь, как выкладывал мово жеребца? Убег он тогда от нас, так с одним яйцом и остался.

– Говорил я, надо спутать ноги, а ты: удержу. Вот он тебя и лягнул в промежность. Может, поэтому перестали вы с Манькой рожать.

– Я тогда так закрутился на месте, что воронку в земле вырыл. Ты еще в нее провалился, когда пьяный от меня уходил.

– Темно было в два часа ночи. Не надо было Маньке поднимать тосты за каждого из своих детей, удивительно, как она помнит их всех по имени?

– Она завсегда так, если за здоровье и на благо.

– Так о чем ты хотел меня спросить?

– Скажи мне, Кузьмич, в степи засуха, полынь не растет, а где суслики воду берут? У них ведер нет, чтобы носить ее с Узеня.

– Они умные, Пахом. Роют норы вблизи водоемов, и бегают к ним, когда захотят пить.

– А если козявка. Сколь ей надо ползти до реки, как нам с тобой до Волги.

– Для козявки каждая утренняя росинка – ведро воды, Пахом. В природе все предусмотрено. Вот мы идем с тобой по степи пешком, ботинки расползлись. А камыши рядом. Почему не сплести лапти? Насади на крючок жука, закинь удочку – вот тебе и уха. Понял намек?

– Устроим отдых у реки?

– Соображаешь. А почему настрогал восемнадцать детей, никак не пойму.

– А чо понимать. Дерево с одной веткой – бревно, а с осьмнадцатью?

– Восемнадцать бревен. Знаешь, как называют твою Маньку?

– Знаю, свиноматкой, зато есть к кому пойти в гости.

– Вот и идем третьи сутки. Предлагал ехать на автобусе до Грачева Гая, нет, ему лучше напрямки.

– Дешевле. Только еда да башмаки в расходе. А если из камыша лапти сплетем, забесплатно дойдем.

– Забесплатно. Эх, Пахом, Пахом. А отца твоего как звали?

– Царство ему небесное, Генрихом.

– Значит, ты Пахом Генрихович. Удивительное соответствие, и фамилия по образу и подобию – Беззубов.

– У самого один зуб остался, показывашь его. Лучше скажи, как ты живешь без бабы? Не верю я Гришке. Он говорит, ты сам себя, ну того…

– Оскопил что ли?

– Ну, да.

– Если Гришка говорит, значит, правда. Поэтому он и отпускал со мной в командировки без всякой боязни свою жену, хотя она известная блудница.

– Все шутками отделывашься. А мне не до шуток: как будем через Узень перебираться, плавать я не умею.

– Надуем целлофан и переберемся, Узеня тут – три ручья. А знаешь, почему я пошел с тобой через степь?

– Я бы заблудил один.

– Куда тебе еще блудить. Вон видишь, наблюдает за нами из кустов лиса, и слышал ли ты ночью, как плакал заяц. Кто-то его обидел? Узнал бы я об этом, будучи дома? И для меня честь быть рядом с тобой, возможно, единственным в наши дни героем.

Услышанный разговор

Он плел из тростника и ракиты изделия необычайной красоты, а фигурки из дерева казались живыми: вот-вот, заговорят с вами или вспорхнут на крышу.

Сегодня их продавал на рынке не сам мастер – старик с большими руками и длинной бородой, которую затыкал за пояс, а молодой человек с синими глазами.

– Берите, господа, плетеные корзины, кресла, полки, все они из местного материала, взятого с Малого Узеня.

– А где вы резали ракиту? – спросила девушка в ситцевом платье.

– Видите, она испачкалась о степную зарю, значит, у истока, – блеснула веселая синь в глазах парня.

– А где нашли дуб, из которого вырезали бюст президента? – не унималась девушка.

– Ты, незнакомка, наверное, ботаник. Это обыкновенная осина с речной плотины. Древесина у нее мягкая, но прочная, так как закалена суховеями.

– Я бы взяла этот бюст, схожесть стопроцентная – только глазами не моргает, да скоро выборы. Может быть другой президент.

– По должности оцениваете? Тогда ждите другого.

– Изделия у вас из местного материала, а сам продавец имеет к ним отношение?

– Все здесь сделано мастером, но есть и мое. Угадаешь – подарю.

– Из лозы и тальника – не твое. Тут больше ремесла, чем творчества. Твои герои должны быть угловатыми и…

– И нагловатыми, – добавил парень. – Не гадай – угадывай.

Она взяла в руки деревянную фигурку старика, сидящего в плетеном кресле с заткнутой за пояс бородой. Глаза его улыбались доброй улыбкой. Большие руки, на которых были видны вены, устало лежали на коленях.

– Вот твоя работа, – сказала девушка.

– Я рад, что не продал фигурку мастера, и дарю ее тебе.

– Есть у меня и замечания. Клюв у твоего орла действительно похож на угол, а вот у доярки с подойником слишком толстые губы – не Распутина же.

– Таков мой стиль. В твоей фигурке я бы, наоборот, укоротил ноги и уменьшил глаза: много видят. Откуда ты встревожившая мне душу? И кто по профессии, если не секрет?

– Художник.

– У нас больше художников, чем картин. Ты из области?

– Нет, я из Большеузенки, где по речке полно ивняка, а в селе – тополей и вязов.

– А почему ты остановилась около наших поделок?

– Остальные китайские, даже запах. Еще я хотела встретиться здесь с дедушкой.

– Так ты Таня, студентка художественного училища?

– Вернее, выпускница.

– Неисповедимы пути Господни?!

Они обменялись номерами телефонов, потом девушка ушла. Я двинулся вдоль рядов ширпотреба, радуясь услышанному разговору. Вслед раздавался голос веселого парня: «Изделия из местного материала, взятого с Узеня».

Сам по себе

Лилипут Гена сидел на скамейке во дворе детского сада.

– Пойдем, малыш, – взяла его за руку длинноногая воспитательница, – я в садике первый день, всех еще не запомнила. Как тебя зовут?

– Гек.

– А меня Вероника Герасимовна. – Он прижался головой к ее бедрам и увидел под коротенькой юбкой белые трусики.

– Сейчас у детей послеобеденный сон, ложись в свою кроватку.

– А на вашу можно, я боюсь спать один.

– Нельзя, но я посижу возле тебя.

Гек работал артистом кукольного театра и играл новую роль с воодушевлением. Засыпая, он положил ручку на грудь девушки, поглаживая ее, и она уснула первой.

В тот день в детском саду произошло много невероятного. Сначала Гек обыграл в шахматы заведующего.

– Все, вам мат, Гавлила Гавлилович.

– Я же перворазрядник, значит, у нас появился гений, – вскрикнул заведующий и от радости порвал на себе тельняшку: раньше он служил на корабле боцманом.

Сенсация сменялась сенсацией.

– Гек, сколько будет пятью семь? – спросила старая няня Никитична.

– Тридцать пять.

– Господи, а я таблицу умножения учила до замужества. До сих пор не знаю, сколько будет семью семь.

– Солок девять.

– Ох, киндервунд, – упала в обморок Никитична.

– Дайте ей немного аш два о, – еще больше удивил всех своими знаниями Гек.

А повариха тетя Клава впала в экстаз и пересолила борщ, когда увидела свой портрет, написанный Геком акварельными красками.

– Даже бородавку изобразил на верхней губе, – восхищалась она, – а я все хотела вывести ее, да боялась дырка будет: не попьешь и чаю – польется струя изо рта.

– А вот не сможет он подтянуться на турнике, – сказал вдруг молчавший все время физрук Моня, – тут мышцы нужны, а не мозг. Мозги у каждого есть.

– Сполим на твой свисток, подтянусь, – предложил Гек.

– А как я буду без свистка?

– Не соловей, а тут не лоща. – Гек подошел к детской перекладине и подтянулся пять раз.

– Потому и умный, – сделал вывод физрук.

Вечером детей забрали родители, остался один Гек.

– За тобой еще не пришли? – удивилась воспитательница.

– И не придут, я сам по себе. Могу подвезти, если желаете.

От растерянности Вероника Герасимовна потеряла дар речи. Ребенок сел за руль легковой машины и скрылся за поворотом. Гений во всем гений.

Символ плодородия

Как осень, так дачникам горе – поневоле делишься плодами труда с другими. Решил Потап поймать воров и, принарядившись, встал вместо пугала.

Забрезжило утро, пришли с сумками трое не проспавшихся мужиков. Подозрительно посмотрели на пугало:

На живого похож, – сказал один.

– Этому воробьи обгадили нос, живой давно бы стряхнул, – возразил второй. И в это время на нос Потапа упала новая порция птичьего помета.

– Как своевременно, – обрадовался он, стараясь не моргнуть, чтобы не выдать себя: могут сделать из него настоящее пугало.

Воры набили сумки овощами, фруктами.

– А давайте приделаем пугалу к интимному месту кабачок с помидорами, пусть любуются дачницы, – предложил один из троих.

– Сначала опохмелимся, – достал из кармана поллитровку второй.

Когда они уходили с дачи, солнце уже вскарабкалось на бугор, и первые его лучи осветили пугало с выделяющимся символом плодородия.

– Хорошо, не побили, – радовалось оно, моргая при каждом шаге удаляющихся.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное