
Полная версия:
ПОСЛЕДНЯЯ КЛЯТВА – (роман)

САМСОН ГЕЛХВИДЗЕ
ПОСЛЕДНЯЯ КЛЯТВА – (роман)
ПОСЛЕДНЯЯ КЛЯТВА – (роман)
Исторический роман о трёхстах арагвинцах
ПРОЛОГ
Перед рассветом
Ночь перед большим сражением редко бывает похожа на ночь. В ней нет привычного покоя, нет той тишины, которая приходит в дома после долгого трудового дня. Даже ветер, спускающийся с гор, словно чувствует приближение беды и движется осторожнее, касаясь травы и камней, не решаясь нарушить тяжёлое молчание земли.
В ту ночь над Крцанисским полем стоял сырой сентябрьский туман. Он стелился низко, цеплялся за склоны, прятал дороги и ложбины, а вдали, за темнеющими холмами, мерцали редкие огни огромного войска. Там, где ещё недавно паслись стада и путник мог спокойно остановиться у ручья, теперь стояли люди, готовые утром убивать друг друга.
Оттуда, с юга, приближалась армия Ага-Мохаммед-хана. Её движение уже нельзя было принять за очередной набег или угрозу, после которой враг повернёт назад. Шах шёл на Тифлис, и на этот раз его намерение было ясно каждому, кто умел читать не только слова посланников, но и следы конских копыт на дорогах.
Грузинское войско было несравненно меньше. Людей не хватало, оружия тоже, а надежды, на которые ещё недавно рассчитывали в царском дворце, одна за другой исчезали. Но за спинами тех, кто собрался у Крцаниси, находилась столица. Там жили их матери, жёны и дети, там стояли храмы, в которых крестили младенцев и отпевали стариков, там на узких улицах ещё звучали голоса торговцев, спорили соседи, возвращались домой уставшие ремесленники.
Тифлис не был для них просто городом. Он был домом, который нельзя было отдать без борьбы.
Неподалёку от одного из небольших костров сидели несколько горцев. Их одежда была запылена дорогой, на ремнях висели кинжалы, рядом лежали ружья. Они пришли из мест, где река Арагви пробивалась между крутыми склонами, где каждый знал цену гостеприимству, крепкому слову и мужской чести. В столице их называли арагвинцами.
Сколько их было в действительности, теперь уже трудно установить с точностью, достойной строгого исторического исследования. Но память народа сохранила за ними имя трёхсот — число, ставшее символом целого отряда и его жертвы.
Самый молодой из сидевших у костра, широкоплечий парень с ещё не до конца оформившейся бородой, долго смотрел на угли. Он был из тех, кто обычно не торопится говорить о своих чувствах, но этой ночью молчание давалось ему особенно тяжело.
— Как думаешь, Гиви, — наконец произнёс он, — они действительно придут с рассветом?
Старший воин поднял голову. На его лице, изборождённом морщинами, отражался огонь.
— Они уже пришли, Леван. Просто пока не видны.
— А если нас не хватит?
Гиви не ответил сразу. Он протянул руки к костру, словно хотел согреть не пальцы, а что-то внутри себя.
— Нас никогда не бывает достаточно, когда на родную землю приходит чужое войско. Но иногда достаточно того, что люди не разбегаются.
Молодой воин опустил глаза. Под курткой, у самого сердца, лежал маленький тканый мешочек, который перед дорогой дала ему мать. В нём была горсть земли из родного двора. Он не знал, зачем взял её с собой, но с тех пор ни разу не расставался с этим мешочком.
— Мать просила меня вернуться, — сказал он. — Сказала, что отец не переживёт, если и меня потеряет.
— У тебя есть отец?
— Есть. Старый уже. В прошлом году едва поднялся после болезни.
— Тогда тебе тем более нужно помнить, ради чего ты здесь.
Леван поднял глаза.
— Ради него?
— И ради него. Ради матери. Ради тех, кто остался в наших ущельях. Ради тех, кто сейчас спит в Тифлисе и не знает, что завтра может проснуться в другом мире.
С другого конца стоянки донёсся негромкий разговор. Кто-то проверял кремниевое ружьё, кто-то поправлял ремень, кто-то молился, не поднимая головы. В стороне двое мужчин делили последнюю лепёшку. Один отламывал кусок поменьше, второй сердился и требовал, чтобы товарищ не притворялся сытым.
Жизнь продолжалась даже здесь, на пороге смерти. Люди думали о хлебе, о холоде, о доме, о тех, кому обещали вернуться. И, возможно, именно поэтому их предстоящая жертва была так страшна: они не искали смерти и не мечтали о славе. Они хотели жить.
Но отступить означало оставить без защиты тех, кого они любили.
Неподалёку прошли царские посланники. Их лошади устали, лица были напряжены. Один из всадников остановился возле костра и спросил, все ли готовы к утру. Гиви поднялся.
— Мы готовы.
— Царю нужны люди, которые удержат позиции. Необходимо выиграть время, чтобы остальные части войска смогли перестроиться.
— Мы поняли.
Посланник задержал взгляд на горцах.
— Передайте своим: завтра будет тяжёлый день. Не каждый сможет вернуться.
Гиви спокойно посмотрел ему в глаза.
— Мы пришли сюда не потому, что рассчитывали на лёгкую дорогу.
Всадник кивнул и направился дальше.
Леван долго следил за удаляющейся фигурой, а затем повернулся к старшему.
— Гиви, а ты боишься?
Старый воин не стал смеяться над вопросом и не попытался изобразить бесстрашие.
— Конечно, боюсь. Глуп тот, кто не боится смерти. Только страх не должен решать за тебя, что делать.
Он поднялся, взял своё ружьё и проверил кремень. Потом посмотрел в сторону темневших холмов.
— Запомни одну вещь, мальчик. Человек не становится храбрым оттого, что не чувствует страха. Он становится храбрым, когда понимает, что есть нечто дороже его страха.
Леван ничего не ответил. Он вынул из-под одежды маленький мешочек с родной землёй и осторожно сжал его в ладони.
На востоке небо оставалось тёмным, но где-то за горами уже начиналось утро. Ветер принёс запах дыма, мокрой травы и далёких костров. В лагере постепенно просыпались люди. Кто-то вставал, кто-то перекрещивался, кто-то поправлял оружие. Несколько всадников направились к царскому шатру.
В эту ночь никто не произнёс громких речей о бессмертии. Никто не обещал, что все вернутся домой. Люди знали, что впереди их ждёт испытание, но ещё не знали, сколько им предстоит пережить до последнего часа.
И тогда среди воинов поднялся один из старших. Он посмотрел на товарищей и сказал негромко, без торжественности, словно речь шла о простом деле, которое каждый из них должен был исполнить:
— Мы дали слово защищать свою землю. Пока стоим здесь, это слово остаётся в силе.
Один за другим мужчины поднялись с земли. Никто не произносил клятву по отдельности, никто не требовал от другого доказательств верности. Их связывали родные горы, общая дорога и понимание того, что за их спинами находится целая страна.
Над Крцанисским полем медленно светлело.
Впереди был день, которому суждено было остаться в памяти Грузии как один из самых трагических и героических дней её истории.
И когда над полем прозвучат первые выстрелы, многие из тех, кто этой ночью сидел у костра, уже не смогут увидеть следующего рассвета.
Но клятва, данная ими перед боем, переживёт их самих. Потому что иногда человек уходит, а слово, которое он оставил после себя, продолжает жить столетиями.
Часть первая. Земля, которая нас родила
Глава 1. Ущелье над рекой
Утро в горах начиналось не сразу. Сначала над вершинами появлялась тонкая серебристая полоса, потом свет осторожно касался высоких скал, задерживался на снежных пятнах и медленно спускался к лесам, пастбищам и небольшим селениям, разбросанным по склонам. Внизу, среди камней, шумела Арагви. Её воды, то спокойные и прозрачные, то быстрые и пенистые, неслись между берегами, словно торопились рассказать кому-то о том, что произошло за ночь в горах.
Селение просыпалось под привычные звуки. Где-то мычала корова, выпущенная из хлева, где-то хлопнула деревянная дверь, а со двора одного из домов донёсся звонкий голос женщины, звавшей детей к завтраку. Мужчины уже выходили к хозяйственным постройкам, проверяли скот, осматривали огороды и готовились к дневной работе. В этих местах человек редко мог позволить себе долго лежать в постели: горы не прощали беспечности, а хозяйство требовало постоянного внимания.
Дом Гиви стоял немного выше остальных, на небольшом выступе склона. Из его окон открывался вид на реку и дальнюю дорогу, которая, петляя между холмами, уходила в сторону долины. Дом был старым, сложенным из камня, с деревянной галереей и широким навесом над входом. Внутри пахло свежим хлебом, древесным дымом и сушёными травами. На стене висели старое ружьё отца, несколько кинжалов и потемневшая от времени икона.
Гиви проснулся раньше всех. Он вышел во двор, умылся холодной водой из каменного корыта и долго стоял, глядя на реку. Ему было около сорока пяти лет. За плечами он имел несколько военных походов, множество трудных дорог и достаточно потерь, чтобы не считать жизнь простой и понятной. Но в его движениях ещё сохранялась сила горца, привыкшего рассчитывать прежде всего на собственные руки.
Из дома вышла его жена Мариам. Она накинула на плечи тёплую шерстяную накидку и остановилась рядом.
— Ты опять не спал?
— Спал.
— Не обманывай меня, Гиви. Я слышала, как ты ходил по комнате.
Он улыбнулся, но ничего не ответил.
— Опять думаешь о дороге? — спросила она.
— О дороге, о людях, о том, что происходит в Тифлисе.
Мариам посмотрела туда же, куда смотрел муж.
— Вчера приходил Давид. Говорил, что внизу неспокойно.
— Давид всегда приносит новости, даже когда их нет.
— На этот раз он был серьёзен.
Гиви повернулся к жене.
— Что именно он сказал?
— Что царские люди ездят по селениям. Собирают сведения, говорят о войске, о персидском шахе. И ещё он сказал, что скоро могут понадобиться мужчины.
Гиви помолчал.
— Значит, слухи дошли и сюда.
— А ты знал?
— Я знал, что рано или поздно это случится.
Мариам внимательно посмотрела на него. Она давно научилась различать его молчание: одно означало усталость, другое — раздражение, третье появлялось перед тем, как он принимал решение, которое уже не собирался менять.
— Ты ведь не думаешь снова уходить? — тихо спросила она.
Гиви опустил глаза.
— Пока никто меня никуда не звал.
— Я спросила не об этом.
Он подошёл к жене и положил руку ей на плечо.
— Мариам, если придёт царский приказ, я не смогу остаться дома.
— А если не придёт?
— Тогда, может быть, мне и не придётся никуда уходить.
Она отвернулась к реке. Ей хотелось верить этим словам, хотя оба понимали, что муж уже мысленно собирает дорогу.
В доме проснулся Леван. Он вышел во двор, потирая глаза, и остановился, увидев родителей.
— Отец, ты сегодня пойдёшь к Давиду?
— Если закончу работу.
— Я могу пойти с тобой.
— Тебе ещё нужно помочь деду с овцами.
Леван недовольно нахмурился.
— Я уже не ребёнок.
— Я этого и не говорил.
— Но ты всё время поручаешь мне только хозяйство.
Гиви посмотрел на сына с лёгкой улыбкой.
— Хозяйство, между прочим, тоже требует мужества. Попробуй один день прожить без хлеба и увидишь, сколько храбрости останется у самого отважного воина.
Мариам улыбнулась, но Леван не сдавался.
— Я хочу научиться обращаться с ружьём.
— Ты уже умеешь.
— Тогда почему ты не берёшь меня с собой, когда идёшь к другим мужчинам?
— Потому что всему своё время.
— Ты всегда так говоришь.
— А ты всегда торопишься.
Отец и сын посмотрели друг на друга. В их взглядах не было ссоры, только то привычное напряжение, которое возникает между взрослеющим юношей и отцом, ещё не готовым признать, что перед ним уже почти мужчина.
После завтрака Гиви отправился вниз, к дому Давида. По дороге он встретил соседей, обменялся с ними приветствиями и остановился возле небольшой кузницы. Кузнец Бесо работал у горна, а его помощник держал щипцами раскалённую заготовку.
— Доброе утро, Гиви! — крикнул Бесо. — Ты куда направился?
— К Давиду.
Кузнец выпрямился и вытер пот со лба.
— Тогда передай ему, что я закончил наконечники для копий. Пусть пришлёт кого-нибудь забрать.
— Много заказов?
— Больше, чем обычно. Люди вдруг вспомнили, что оружие должно быть исправным.
Гиви посмотрел на раскалённый металл.
— Хорошо бы они так же заботились о мире.
Бесо усмехнулся.
— Мир не требует кузнеца. А война, как видишь, без нас не обходится.
Они попрощались, и Гиви продолжил путь.
Дом Давида стоял возле развилки, откуда одна дорога вела к реке, а другая поднималась к пастбищам. Давид был человеком лет пятидесяти, бывшим воином, который после нескольких походов вернулся к земледелию и торговле. Его уважали за рассудительность и умение говорить с людьми, не унижая их и не пытаясь казаться умнее других.
Когда Гиви вошёл во двор, хозяин сидел под навесом и читал письмо.
— Ты пришёл вовремя, — сказал Давид, складывая лист. — Я как раз собирался послать за тобой.
— Что случилось?
— Пока ничего окончательного. Но в Тифлисе неспокойно. Говорят, шах требует от царя Ираклия подчинения и выплаты дани. Царский двор не намерен принимать эти условия.
Гиви сел напротив.
— А кто передал новости?
— Купец из столицы. Он прибыл вчера вечером. Говорит, что в городе обсуждают возможное вторжение. Одни считают, что шах только пугает царя. Другие уверены, что война уже решена.
— А ты что думаешь?
Давид посмотрел на него поверх стола.
— Я думаю, что человек, который собирает большое войско, редко делает это ради прогулки.
Они помолчали.
— Есть ещё кое-что, — продолжил Давид. — Царские представители действительно собираются посетить наши селения. Им нужны сведения о вооружённых мужчинах, лошадях, запасах. Возможно, будут просить выставить отряды.
— Значит, разговоры о наборе не пустые.
— Похоже на то.
Гиви провёл ладонью по лицу.
— Сколько людей смогут выставить наши селения?
— Не знаю. Но если дело дойдёт до настоящей войны, никто не останется в стороне.
— А женщины и дети?
Давид тяжело вздохнул.
— Им придётся ждать.
Гиви посмотрел на дорогу, уходившую между домами.
— Самое страшное в войне не то, что мужчины уходят. Самое страшное — что остаются те, кто должен ждать их возвращения.
Давид не ответил. Он знал, что за этими словами стоит не отвлечённое рассуждение. Гиви уже терял товарищей и однажды возвращался домой один из целого отряда.
В тот день разговоры о приближающейся беде впервые перестали быть обычными слухами. К вечеру новость о возможном приезде царских посланников обошла почти всё селение. Мужчины собирались небольшими группами, женщины обсуждали происходящее у колодцев, старики вспоминали прежние набеги и говорили, что горы снова могут стать дорогой для чужого войска.
Леван узнал обо всём от соседа и поспешил домой. Он нашёл отца во дворе, где тот чинил старую упряжь.
— Отец, это правда? Нас могут призвать?
Гиви не поднял головы.
— Могут.
— И ты пойдёшь?
— Если понадобится.
— А я?
— Ты останешься с матерью и дедом.
Леван вспыхнул.
— Но я тоже могу сражаться!
Гиви положил инструмент на скамью.
— Послушай меня внимательно. Я не собираюсь отправлять тебя на войну ради того, чтобы ты доказал мне свою взрослость. Война не место для доказательств. Если однажды тебе придётся взять оружие, ты должен будешь понимать, зачем это делаешь.
— А ты понимаешь?
Отец долго смотрел на сына.
— Пока мы говорим об угрозе, я могу надеяться, что всё обойдётся. Но если враг придёт к нашему порогу, я буду знать, что обязан защищать этот порог.
Леван хотел возразить, но не нашёл слов.
Вечером семья собралась за столом. Мариам подала хлеб, сыр, зелень и горячее блюдо из фасоли. Разговор шёл о хозяйстве, о предстоящем ремонте крыши и о том, что нужно успеть до холодов. Но каждый невольно прислушивался к дороге, словно оттуда уже могли донестись шаги царских посланников.
За окном темнели горы. Арагви продолжала шуметь между камнями, не зная человеческих тревог и не замечая, как постепенно меняется жизнь людей на её берегах.
Гиви поднялся из-за стола и подошёл к окну. Он долго смотрел на дальние огни селения, потом повернулся к семье.
— Завтра я пойду к старейшинам. Нужно понять, что происходит и чего нам ждать.
Мариам кивнула. Леван молча опустил голову.
Никто из них ещё не знал, что привычный порядок жизни скоро будет нарушен. Что дороги, по которым мужчины ходили на рынок и к соседям, станут дорогами военного сбора. Что разговоры у домашнего очага сменятся разговорами о царском приказе, оружии и предстоящем походе.
Но горы уже слышали приближение беды.
И река, как прежде, несла свои воды на юг, туда, где находился Тифлис, где жил царь Ираклий и где вскоре решится судьба не только столицы, но и многих людей, пока ещё не подозревавших, что их имена однажды станут частью народной памяти.
Глава 2. Люди горной стороны
В горах редко узнавали о важных событиях из официальных объявлений. Новости приходили вместе с путниками, купцами, пастухами и всадниками, задерживавшимися в селениях на ночлег. Иногда достаточно было одного незнакомого лица на дороге, чтобы жители поняли: где-то произошло нечто необычное. Человек мог ещё не успеть спешиться, а вокруг него уже собирались соседи, спрашивали о дороге, о ценах на зерно, о состоянии мостов и переправ, а главное — о том, что слышно в Тифлисе.
На следующий день после разговора Гиви с Давидом селение жило уже совсем иначе. Внешне всё оставалось прежним: женщины занимались домашними делами, мужчины уходили на пастбища, дети бегали между домами. Но за привычными занятиями чувствовалось напряжение. Даже старики, которые прежде относились к рассказам о возможной войне с недоверием, теперь чаще выходили на дорогу и подолгу всматривались в сторону долины.
Утром Гиви отправился к старейшинам. Его сопровождал Давид, а немного позади шёл Леван, которому отец всё-таки разрешил присутствовать при разговоре, предупредив, что слушать он будет больше, чем говорить.
Старейшины собрались в доме Георгия, которого в селении называли Гиго. Ему было уже за семьдесят. Он не отличался богатством, но пользовался уважением благодаря своему спокойствию и памяти. Он помнил рассказы отца о прежних походах, знал старые родовые предания и умел примирять людей, когда споры начинали угрожать общему делу.
Когда Гиви вошёл, в комнате уже сидели шестеро мужчин. На столе стоял кувшин с вином, лежал хлеб, несколько кусков сыра и небольшая тарелка с орехами.
— Садись, Гиви, — пригласил хозяин. — Сегодня у нас разговор не о хозяйстве.
— Это я уже понял, — ответил тот.
Давид рассказал собравшимся о новостях из Тифлиса. Он не стал преувеличивать опасность, но и не пытался успокоить людей пустыми обещаниями. Шах Ага-Мохаммед-хан усиливал свои позиции, требовал признания власти и подчинения. Царь Ираклий II не желал принимать подобные условия. Переговоры не приносили результата, а в столице всё чаще говорили о возможности большой войны.
Один из старейшин, плотный мужчина с седой бородой, нахмурился.
— Мы слышали подобное и раньше. Персы приходили, требовали дань, угрожали, потом уходили. Почему теперь должно быть иначе?
— Потому что теперь речь идёт не только о дани, — ответил Давид. — Купцы говорят, что шах хочет показать всему Кавказу, кто здесь хозяин.
— А кто ему позволил считать себя хозяином наших гор? — резко спросил другой.
Гиго поднял ладонь, призывая к спокойствию.
— Не будем спорить о том, что думает шах. Нам нужно понять, что будем делать мы.
Гиви, до этого молчавший, подался вперёд.
— Если царю понадобится помощь, мы должны знать, сколько людей сможем выставить. Нельзя ждать последнего дня, а потом искать оружие и лошадей.
— Ты уже решил, что пойдёшь? — спросил старейшина с седой бородой.
— Я решил, что не стану прятаться за чужими спинами.
— Это легко сказать, когда речь идёт о тебе одном. А если у тебя жена и сын?
Гиви не отвёл взгляда.
— Именно потому, что у меня есть жена и сын, я и думаю об этом.
Старейшины переглянулись. В словах Гиви не было желания спорить или показать собственную храбрость. Он говорил о том, что считал обязанностью каждого мужчины, если опасность действительно придёт к его дому.
Разговор продолжался долго. Одни предлагали дождаться царского распоряжения, другие считали, что нужно заранее готовить людей. Обсуждали состояние оружия, количество лошадей, запасы продовольствия и возможность отправить разведчиков к южным дорогам.
В какой-то момент заговорил Гиго:
— Наши отцы говорили, что горы защищают нас от многих бед. Но горы не могут защитить страну, если каждый будет думать только о собственном ущелье. Когда приходит опасность, мы должны помнить, что живём не в отдельных селениях, а в одной Грузии.
Эти слова произвели впечатление на собравшихся. Даже те, кто прежде спорил, теперь молчали.
После встречи Гиви и Давид задержались во дворе. Леван стоял неподалёку и делал вид, что рассматривает старую каменную ограду, хотя внимательно слушал разговор взрослых.
— Ты заметил, как они изменились? — спросил Давид.
— Кто?
— Старейшины. Ещё неделю назад многие из них говорили, что шах не решится на большой поход. Сегодня никто уже не произносит этого с уверенностью.
Гиви поправил ремень.
— Люди начинают понимать, что опасность может оказаться настоящей.
— А твой сын?
Гиви посмотрел на Левана.
— Он слишком торопится стать мужчиной.
Давид усмехнулся.
— А разве мы сами не были такими?
— Были. Но тогда наши отцы тоже пытались удержать нас дома.
— И удержали?
Гиви улыбнулся.
— Как видишь.
В этот момент к ним подошёл молодой человек по имени Бесо. Он был кузнечным помощником, высоким, худощавым, с живыми глазами и привычкой говорить быстрее, чем думать. В отличие от многих молодых людей, он не стремился выглядеть суровым. Любил шутить, спорить, петь и мог часами рассказывать о том, как однажды собирался отправиться в Тифлис, но так и не решился оставить мать одну.
— Гиви, Давид! — поздоровался он. — Вы уже решили, кто будет командовать нашим отрядом?
— Пока никто не собирается командовать, — ответил Гиви.
— А зря. Если начнётся война, кто-нибудь должен будет следить, чтобы люди не разбежались.
Давид посмотрел на него с улыбкой.
— Ты уже готов стать командиром?
— Я готов хотя бы попробовать.
— Тогда начни с кузницы. Там у тебя пока больше возможностей командовать молотом, чем людьми.
Бесо рассмеялся.
— Вот за это я вас и не люблю. Ни одного серьёзного разговора без насмешки.
— А ты попробуй хотя бы один день не говорить о войне, — заметил Гиви.
— Это легко. Если война сама не придёт.
Они тоже засмеялись, но смех быстро стих. Каждый понимал, что за шутками скрывается тревога, которую никто не хотел показывать слишком открыто.
Тем временем в соседнем селении происходило нечто похожее. Там жили люди, чьи семьи веками занимались скотоводством, земледелием и ремеслом. Одни были искусными всадниками, другие славились меткой стрельбой, третьи знали горные тропы так хорошо, что могли провести отряд там, где чужой путник не нашёл бы даже прохода. Их объединяло не богатство и не положение, а привычка рассчитывать на собственную силу и помощь соседей.
Вечером Гиви вернулся домой позже обычного. Мариам встретила его у двери.
— Ну что?
— Пока ничего окончательного.
— Значит, всё-таки будут собирать людей?
— Скорее всего.
Она поставила на стол миску с горячей едой.
— Я сегодня разговаривала с Тамар. Её муж тоже слышал о царских посланниках. Она сказала, что в их доме уже начали готовить дорожные мешки.
— Рано ещё.
— Для кого рано? Для тех, кто собирается уходить, или для тех, кто останется ждать?
Гиви посмотрел на жену.
— Ты знаешь, что я не могу обещать тебе, будто никуда не уйду.
— Я знаю. Но мне хотелось бы хотя бы раз услышать от тебя не то, что ты должен, а то, чего хочешь сам.
Он сел и некоторое время молчал.
— Я хочу жить здесь, Мариам. Хочу видеть, как Леван станет взрослым, как он построит собственный дом, как у нас появятся внуки. Хочу встречать осень, чинить крышу, ходить к Давиду и спорить с ним о ценах на зерно. Мне не нужна слава.
— Тогда почему ты всё время думаешь о войне?
— Потому что иногда человек не может сохранить то, что любит, если не готов его защищать.
Мариам опустилась напротив.

