Любовь по турецкому сценарию

После занятия я задержалась на коридоре, просматривая записи, когда вдруг услышала знакомый голос. Он звучал так же мягко, как в тот вечер: «Ты здесь?» Я подняла голову и увидела Джана. Он стоял между дверями, в лёгком пальто, и в его взгляде читалась усталость, смешанная с интересом. Это был не зал мраморного приёма – это был университет, нейтральное пространство, где правила другие. Он подошёл ближе, перекидывая одну ногу через ступеньку, как будто выбирал, как начать разговор без зрителей.

– Я не знал, что ты здесь учишься, – сказал он, и в интонации не было ни упрёка, ни восхищения. Просто констатация факта.

– Я не афишировала это, – ответила я ровно. – Для меня это больше работа, чем статус.

Он кивнул, и между нами повисла пауза, в которой слова казались лишними. Я почувствовала, как внутри что-то сжалось и одновременно расправилось – старое испытание: стоять спокойно в присутствии того, кого называли частью враждебной машины, и не дать себе увести в слабость.

– Урок начинается через полчаса, – сказала я, и в голосе звучало больше решимости, чем прежде. – Увидимся.

Он ушёл по коридору, а я вернулась к своим записям. Внутри меня горело то же чувство, что и в ту ночь: сталь под шелком. Учёба в Турции уже не была только учебой – она становилась ареной, где нужно было укреплять позиции, находить союзников и учиться играть по своим правилам.

День прошёл в лекциях, встречах с сокурсниками и небольшом визите в библиотеку – там я искала документы и статьи, которые могли бы помочь понять, как устроены сети власти в этом городе. Вечером, возвращаясь домой, я ещё раз посмотрела на дом, где была та галa – окна его были закрыты, но за ними продолжалась жизнь из свечей и фарфора. Я подумала о матери Джана, об её предупреждениях, о том, что уклад города не прощает непрошеных гостей.

Я открыла сумку и достала изумрудный шелк. На ткань опиралось утро и вечеринка, страх и надежда. Сев у окна, я записала в блокнот: «Первый семестр – учиться, наблюдать, действовать». Под этим – несколько пунктов: наладить контакт с местными студентами, выучить юридические нюансы, собрать информацию о тех, кто решает судьбы людей за закрытыми дверями. Внизу – простая строка, написанная крупно: «Не позволять страху управлять выбором».

Город за окнами задыхался от огней и тумана, но в этой смеси, как и прежде, было место для начала. Я уже жила в Турции. Это было больше, чем прописка – это была возможность. Я сложила шелк, выключила свет и уснула с ощущением, что следующий день принесёт не просто лекции, а первые шаги на пути, который я выбрала сама.

Глава 19. Неожиданный резонанс

Университетские коридоры, обычно такие однообразные и гулкие, сегодня казались наполненными каким-то новым, электрическим напряжением. Аромат крепкого кофе смешивался с запахом старых книг и витал в воздухе, словно предвещая что-то необычное. Я шел к выходу, погруженный в мысли о предстоящей встрече с отцом, когда мой взгляд случайно упал на девушку, склонившуюся над тетрадью у стены.

Она выглядела совершенно иначе, чем в тот день на съемках, когда я впервые мельком её увидел. Там она была частью декораций, частью суеты, неразличимой в общей массе людей. Потом, на приеме, она появилась в том изумрудном шелке, который так опасно подчеркивал её хрупкость, и тогда я, кажется, впервые по-настоящему её заметил. Но сейчас, без вечернего макияжа и струящегося платья, в простой одежде, она казалась хрупкой, но в то же время невероятно сосредоточенной. Её волосы, собранные в простой хвост, открывали линию шеи, а брови были сведены в легкую складку, выдавая глубокую задумчивость. Эта «новая» Аделина притягивала с еще большей силой, потому что в ней не было ни грамма фальши или желания произвести впечатление. Просто чистая, нетронутая сила интеллекта.

– Ты здесь? – мой голос прозвучал мягче, чем я ожидал. Именно так, как в тот вечер на приеме, когда я подошел к ней, чтобы выяснить, кто она. Я подошел ближе, стараясь не спугнуть её сосредоточенность, но не мог отвести взгляда. Она подняла голову, и в её глазах мелькнула та самая сталь, которую я увидел в первый раз, ещё на площадке, а потом и на приеме. Усталость, да, но под ней – невероятный внутренний стержень.

Я перекинул ногу через невысокую ступеньку, как бы создавая невидимую преграду между нами и остальным миром, пытаясь найти нужные слова. Здесь не было мраморных залов и десятков пар любопытных глаз. Здесь были только мы.

– Я не знал, что ты здесь учишься, – сказал я, и в моих словах не было ни упрека, ни восхищения. Просто факт, который полностью менял её образ в моих глазах, добавляя новую грань к её тайне.

– Я не афишировала это, – ее ответ был ровен, даже чуть холоден. – Для меня это больше работа, чем статус.

Она отстранялась, и это задевало. Девушки из нашего круга стремились к статусу, жаждали его. Аделина от него бежала. Я кивнул, позволяя неловкой паузе повиснуть в воздухе. В этот момент я чувствовал, как что-то внутри меня сжалось от странного разочарования и одновременно расправилось от нового, интригующего вызова. Стоять напротив неё, такой отстраненной и сильной, было похоже на старое испытание – не дать себя увлечь, сохранить спокойствие. Но теперь я чувствовал, что это спокойствие трещит по швам.

– Урок начинается через полчаса, – сказала она, и в её голосе звучало больше решимости, чем прежде. – Увидимся.

Она повернулась к своим записям, давая понять, что разговор окончен. Я пошел по коридору, чувствуя, как её «увидимся» повисло в воздухе, словно обещание. Внутри меня горело то же чувство, что и в ту ночь: сталь под шелком. Только теперь я понимал, что шелк – это лишь внешняя оболочка. А сталь – это её суть. Учеба в Турции для неё была не просто учебой; это была арена. И она уже заняла на ней свою позицию.

Выйдя из университета, я сел в машину. Водитель, старый Хасан, молча тронул с места. Стамбул за окном проносился мимо – шумный, многоликий, пронизанный невидимыми нитями власти и денег. Каждый шаг, каждое слово здесь имело вес. И появление Аделины в этом уравнении было чем-то совершенно новым и непредсказуемым.

Дома, в кабинете отца, пахло дорогим табаком, старой кожей и веками фамильной истории. На массивном столе, унаследованном от деда, лежали отчеты о поставках на предстоящий квартал и графики расширения наших инвестиций в порту. Я сел в кресло, чувствуя привычную тяжесть этой ответственности.

– Ты опоздал к обеду, Джан, – голос матери, холодный и властный, застал меня врасплох. Она вошла бесшумно, словно призрак власти, всегда знающая всё, всегда контролирующая.

Её безупречный костюм сидел идеально, подчеркивая каждую линию.

– Дела в университете затянулись, – ответил я, стараясь говорить максимально нейтральным тоном. Я знал, что любой намек на Аделину вызовет бурю.

Мать подошла к окну, поправляя тонкую нить жемчуга на шее. Она смотрела на Босфор, но её мысли были здесь, в этой комнате.

– Дела? Или случайные встречи? Стамбул – большая деревня для таких, как мы. Мне сказали, ты разговаривал с той девушкой. С иностранкой.

Я почувствовал, как челюсти непроизвольно сжались. Ее осведомленность не удивляла, но раздражала.

– Её зовут Аделина.

Мать медленно повернулась, и её взгляд был острым, как лезвие.

– Случайностей не существует, когда речь идет о нашем положении, сын. Эта девочка… она как песок в часовом механизме. Кажется мягкой, но способна остановить всё. Не позволяй её простоте обмануть тебя. Иностранцы приходят и уходят, а уклад этого города стоит веками.

Она вышла из кабинета так же бесшумно, как вошла, оставив после себя шлейф дорогих духов и горькое послевкусие. Я знал, что она права в одном: Аделина опасна. Не для меня, а для себя самой. Она сунулась туда, куда неподготовленным вход заказан. Но она ошибалась в другом – Аделина не была песком. Она была искрой. Необузданной, яркой, потенциально способной поджечь весь наш чопорный и прогнивший мир.

Я подошел к столу и открыл запертый ящик. Там лежала небольшая папка с моим личным штампом.

Я вспомнил, как она перехватила мой взгляд в коридоре. В ней не было страха. Была выдержка. Она приехала сюда не просто жить, не просто учиться. Она приехала, чтобы понять, как работает этот город, как он дышит, и, возможно, как его изменить. Или хотя бы найти в нем свое место на своих условиях.

Я подошел к окну и посмотрел на ночной Стамбул. Город задыхался от огней и тумана, скрывая тысячи тайн. Где-то там, в одной из маленьких квартир, Аделина сейчас записывала свои планы, готовясь к войне, о которой официально еще не объявили. Она думала, что стоит одна против целой машины, и что никто не видит её намерений.

Я усмехнулся собственным мыслям, чувствуя, как привычная усталость сменяется острым азартом.

– Ну что ж, Аделина, – прошептал я в пустоту кабинета. – Давай посмотрим, чьи правила окажутся сильнее.

В ту ночь я долго не мог уснуть. Образ Аделины не выходил из головы. Я понимал, что защитить её от своей семьи будет почти невозможно, если она продолжит копать так глубоко, как намеревалась. Но еще яснее я осознавал, что сделаю всё, чтобы эта искра не погасла в холодном мраморе нашего дома, под давлением моего рода. Даже если ради этого мне придется самому стать частью её опасной игры. И, возможно, против своей собственной семьи.