Любовь по турецкому сценарию

В сообщении не было ни слова о съемках, ни слова о Джане или рабочих вопросах. Только это мягкое «я соскучился», которое заставило меня улыбнуться. Альп всегда был рядом – теплый, надежный, смотрящий на меня так, будто я была самым интересным сценарием в его жизни.

Я быстро оделась. Теперь мой гардероб всё меньше напоминал гардероб московской бизнес-леди. Объемный свитер, тяжелые ботинки, длинное серое пальто и кашемировый шарф, в который можно было спрятать половину лица. Я выбежала на улицу, вдыхая этот особенный зимний воздух – соленый, влажный и колючий.

В Каракёе ветер гулял по переулкам, как полноправный хозяин. Я добежала до маленького кафе «Nar», где съемочная группа обычно проводила короткие минуты отдыха. Внутри было накурено (хотя Джан этого терпеть не мог), пахло молотым кофе и мокрой шерстью.

– Спасительница пришла! – Лейла, чьи волосы были уложены в безупречные локоны для сцены, но чьи плечи были укрыты огромным, побитым жизнью пледом, едва не выронила чашку чая.

Я выложила на стол две плитки горького шоколада с фисташками.

– Твой антидот от стамбульской зимы, Лейла.

– О-о-о, Аделина, ты – единственный человек, который понимает страдания актрисы в декабре! – Лейла тут же вскрыла упаковку. – Мы только что закончили сцену на причале. Я не чувствую ног, рук и, кажется, собственного достоинства. Джан сегодня просто в ярости от шума чаек, а режиссер хочет, чтобы я выглядела влюбленной. Какая любовь, когда у тебя нос синий?

Альп, сидевший напротив, поднялся мне навстречу. Он не стал ждать традиционных приветствий – он просто подошел и крепко обнял меня, задерживаясь на секунду дольше, чем того требовали приличия.

– Ты пахнешь дождем и Джихангиром, – тихо сказал он мне на ухо, прежде чем отпустить. – Садись. Тебе нужно согреться.

Я присела рядом. Альп не сводил с меня глаз. В его взгляде не было той экранной игры, которую он демонстрировал под софитами. Там было что-то глубоко личное, искреннее.

– Твое вчерашнее фото… – начал он, накрывая мою ладонь своей. – Я долго на него смотрел. В нем было столько тебя, Аделина. Не той «Adeline_Wanders», которую все привыкли видеть, а настоящей. Смелой. Не испугавшейся этой серости.

– Я просто устала врать, Альп, – ответила я, не забирая руки. – Стамбул слишком велик для моих фильтров.

– Я рад, что ты это поняла, – он чуть сжал мои пальцы. – Знаешь, я часто думаю о том, как бы сложилась моя жизнь, если бы я не стал актером. Наверное, я бы просто ловил рыбу где-нибудь в Каше и ждал такую девушку, как ты, чтобы показать ей настоящий закат, а не тот, что в Инстаграме.

Я почувствовала, как к щекам прилил жар, и это не было связано с отоплением в кафе. Альп умел быть обезоруживающе честным, когда хотел.

В этот момент дверь кафе скрипнула, и вошел Джан. Он был без грима, в простом черном свитере с высоким горлом. Без софитов и охраны он выглядел просто как очень красивый, но бесконечно измотанный человек. Он не курил – это было его железным правилом, – но сейчас казалось, что он бы не отказался от чего-то, что могло бы заглушить этот бесконечный гул славы в его голове.

Джан обвел взглядом зал, кивнул Альпу и Лейле, и его глаза на мгновение задержались на наших соединенных руках. Он не улыбнулся, но в его взгляде не было и осуждения – только какая-то тихая, глубинная усталость.

Он заказал себе чай в стаканчике-тюльпане и сел за дальний столик у окна, в одиночестве. Он смотрел на Босфор, и по его позе было видно, как сильно он дорожит этими минутами тишины, когда никто не просит автографа и не наставляет на него камеру.

– Он опять ушел в себя, – шепнула Лейла, отправляя в рот очередной кусок шоколада. – Слава – это тяжелый груз, Аделина. Иногда мне кажется, он завидует нам. Тому, что мы можем вот так сидеть и просто болтать.

Я посмотрела на Джана, потом на Альпа. Один – легенда, мечтающий о покое. Другой – восходящая звезда, который, кажется, нашел свой якорь во мне. И я – московская Аделина, которая когда-то боялась, что её жизнь «несерьезная».

– Альп, – позвала я тихо.

– М? – он обернулся ко мне, и в его глазах отражались огни кафе.

– Ты был прав. Жить в Турции – это не значит фотографировать её. Это значит чувствовать её холод, её ветер и её людей. Спасибо, что привел меня сюда.

Альп улыбнулся, и на его щеках появились ямочки.

– Я просто хочу, чтобы ты видела всё. И чтобы в этом «всё» нашлось место для меня.

Я посмотрела в окно. Дождь усиливался, превращаясь в настоящую стену. Галатская башня скрылась в тумане. Но мне было тепло. Впервые за долгое время я не чувствовала необходимости доставать телефон и фиксировать этот момент. Я просто жила его. С горьким шоколадом на губах, с рукой Альпа на моей руке и с молчаливым присутствием Джана в углу, который напоминал о том, как важно беречь свою настоящую жизнь от чужих глаз.

Я действительно любила жить в Турции. Не за солнце. А за эти искры тепла в самый холодный зимний день.

– Пойдемте, – вздохнула Лейла, поднимаясь. – Нас ждут великие дела и ледяной ветер на палубе. Аделина, оставь шоколад здесь, это будет мой стимул дожить до вечера.

Альп поднялся вслед за ней, но на секунду задержался, наклонившись ко мне.

– Увидимся вечером? Я отвезу тебя домой. Без камер и лишних глаз.

– Буду ждать, – ответила я.

Когда они ушли, я осталась в кафе еще на пять минут. Джан всё так же сидел у окна, не шевелясь. Я встала, поправила шарф и, проходя мимо него, просто тихо кивнула.

– Хорошего дня, Джан-бей, – сказала я.

Он поднял глаза. Усталость никуда не делась, но в глубине зрачков мелькнуло что-то живое.

– Береги свою правду, Аделина, – ответил он негромко. – Это единственное, что не превращается в пыль под светом софитов.

Я вышла на улицу. Ветер ударил в лицо, но я только шире расправила плечи. Аделина_Wanders продолжала свой путь, но теперь она знала: самые красивые кадры – это те, которые остаются внутри нас. И этот стамбульский декабрь только начинал открывать мне свои настоящие сокровища.

Глава 15 Шум моря под кожей

Свет софитов – это не тепло. Это рентген. Он просвечивает тебя насквозь, выжигая всё личное, пока не останется только идеальный контур, удобный для печати на афишах. Люди по ту сторону экрана видят магию, но я вижу только пылинки, танцующие в лучах раскаленных ламп, и бесконечную усталость в глазах моих коллег.

Я стоял в центре павильона, застегнутый на все пуговицы дорогого костюма. Шерсть колола шею, но я не шевелился. В этом была моя работа – быть безупречным манекеном. Я слышал своё имя десятки раз за минуту, но оно звучало для меня как чужой порядковый номер. Марка товара, не более.

– Джан-бей, наклон головы чуть левее… Лейла, прижмись к нему так, будто это твой последний вдох! – Режиссер Эрен махал руками, пытаясь склеить обломки нашей измотанности в красивую картинку любви.

Я почувствовал, как Лейла положила голову мне на плечо. Мы оба знали эту игру. В кадре мы были парой, за которую болела вся страна. А вне его – двумя выгоревшими солдатами. Я не курил, это было моим маленьким манифестом свободы в этом бизнесе, но сейчас я отчаянно жаждал чистого воздуха.

– Снято! Перерыв пятнадцать минут!

Я медленно отошел к окну, выходящему на Босфор.

– Джан, задержись на секунду, – Мурат, наш продюсер, подошел с той самой улыбкой, которая обычно предвещала очередной контроль. – На следующей неделе гала-ужин. Твоя мать уже выбрала тебе галстук. И… она пригласила Айлин.

Я почувствовал, как челюсти невольно сжались. Айлин. Дочь старых друзей семьи, «правильная» стамбульская невеста. Моя мать видела в моем браке последний штрих к моему идеальному образу. Для неё я был не сыном, а инвестиционным проектом.

– Айлин не имеет отношения к моей работе, Мурат, – холодно ответил я.

– Но она имеет отношение к твоей репутации. Послушай, на ужине ты должен быть с Лейлой для прессы. А эта… твоя русская знакомая… – Мурат кивнул в сторону Аделины, которая о чем-то тихо разговаривала с Альпом в углу кафе. – Джан, не делай глупостей. Русские девушки – это красиво для Инстаграма, но для твоей семьи и для нашего рейтинга это катастрофа. Нам не нужны скандалы с иностранками, когда на кону контракт с Латинской Америкой.

Я посмотрел на Мурата в упор. Его слова прозвучали как пощечина. «Эта русская знакомая». Он даже не потрудился запомнить её имя. Для него она была лишь угрозой моему статусу.

Мой взгляд скользнул к Аделине. Она сидела рядом с Альпом, и в её позе было столько естественного достоинства, что все декорации вокруг казались еще более фальшивыми. Аделина. Русская девушка с глазами цвета московского неба, которая привезла в Стамбул свою прямоту и северную прохладу.

Когда Альп впервые показал мне её фото, я ждал типичную «охотницу за звездами». Но Аделина оказалась другой. В ней была та странная смесь силы и ранимости, которую я раньше видел только в книгах. Её вчерашний пост без фильтров… Это был вызов всей моей жизни. Пока я прятался за гримом, эта русская девчонка нашла в себе смелость показать мой город таким, какой он есть: холодным, серым и настоящим. Она сорвала маску с города, и мне впервые захотелось сорвать маску с себя.

– Джан-бей? Вы меня слышите? – Мурат заглянул мне в лицо.

– Я слышу тебя, Мурат. Но передай моей матери, что галстук я выберу сам. И спутницу тоже, – я развернулся и пошел к выходу на причал.

Холодный ветер с Босфора ударил в лицо, и я наконец-то вздохнул полной грудью. Я видел, как Альп и Лейла вышли следом за мной. Я видел, как Аделина достала телефон. Раньше меня бы это взбесило. Но сейчас мне хотелось, чтобы она запечатлела этот момент. Момент, когда кумир миллионов просто стоит под ледяным дождем и чувствует, как жизнь возвращается в его онемевшее тело.

Альп любит её. Это было ясно. И я должен был бы отступить. Альп – мой брат. Но когда Аделина посмотрела на меня там, на причале, я увидел в её взгляде не фанатку. Я увидел женщину, которая способна выдержать мой настоящий взгляд.

В ней была эта удивительная русская черта – говорить правду в лицо, даже если это больно.

«Береги свою правду, Аделина», – сказал я ей тогда. Но на самом деле я молил об этом самого себя.

Зима в Стамбуле только начиналась. Семья уже готовила кандалы из приличий. Продюсеры уже расписали мою жизнь на месяцы вперед. Но глядя на темную воду, я впервые почувствовал, что готов к войне.

Слава дала мне всё, кроме права быть любимым за то, кто я есть. И если эта русская девушка – единственный человек, который готов разглядеть под слоями моего грима мужчину, а не бренд, то я не отдам её так просто. Даже Альпу. Даже если ценой этого счастья станет крах моей «идеальной» империи.

Я вернулся в павильон. Свет софитов снова ударил по глазам, но теперь я знал, что за декорациями меня ждет нечто осязаемое.

– Мотор! – выкрикнул режиссер.

Я вошел в кадр. На этот раз я играл не роль. Я играл за своё право однажды выйти из этого кадра в настоящую жизнь. Туда, где меня ждала Аделина.

Глава 16 Глянец на льду

Стамбульский туман в вечер гала-премьеры был таким плотным, что огни моста через Босфор казались расплывчатыми желтыми пятнами в молоке. Я стояла перед зеркалом в своей квартире в Джихангире, поправляя подол платья. Тяжелый шелк изумрудного цвета – выбор не случайный. В нем была прохлада моих родных лесов и глубина зимнего пролива. Я намеренно отказалась от вычурных украшений, оставив лишь тонкую золотую нить на шее.

В Москве я бы назвала этот образ «минимализмом», но здесь, в Стамбуле, он казался актом протеста. Среди страз, пайеток и вычурной роскоши, которую так любили на турецких красных дорожках, моя простота выглядела вызывающе.

– Аделина, ты готова? – голос Альпа в трубке был полон волнения. – Я уже внизу. Помни, сегодня будет много прессы. Просто держи меня за руку.

Я спустилась, и Альп, увидев меня, на мгновение замер. Он был в классическом смокинге, который подчеркивал его юношескую стать.

– Ты выглядишь… не как гостья, – тихо сказал он, открывая дверь машины. – Ты выглядишь как та, ради кого этот вечер стоило устраивать.

– Я просто русская девушка в красивом платье, Альп. Не преувеличивай, – улыбнулась я, хотя сердце забилось быстрее.

Мероприятие проходило в одном из старинных особняков Сарыера, прямо у кромки воды. Огромные люстры, красная дорожка, сотни фотовспышек. Как только мы вышли из машины, шум толпы накрыл нас волной. Фанатам было всё равно, кто я – для них я была «спутницей Альпа», новой загадкой в его жизни.

Внутри залы были заполнены «сливками» общества. Продюсеры, спонсоры, актеры первой величины. Я чувствовала себя так, словно попала внутрь одного из сериалов, которые смотрела в Москве, вот только сценария у меня не было.

– Посмотри на тот стол в центре, – шепнул мне Альп, когда мы вошли в главный зал. – Это семья Джана.

Я проследила за его взглядом. В окружении свиты сидела пожилая дама с невероятно прямой спиной и взглядом, который, казалось, мог заморозить кипяток. Её руки украшали фамильные перстни, а каждое её движение было наполнено осознанием собственной значимости. Рядом с ней сидел мужчина постарше – отец Джана, чье лицо казалось высеченным из камня.

Они выглядели как королевская семья. И рядом с ними, склонив голову в почтительном жесте, сидела девушка в нежно-розовом наряде. Красивая, безупречная, «своя».

– Его родители никогда не приходят просто так, – добавил Альп. – Если они здесь, значит, сегодня Джан должен быть идеальным.

Джана я увидела чуть позже. Он стоял на фоне пресс-волла в паре с Лейлой. Вспышки камер беспрерывно стрекотали, фиксируя их «химию». Джан улыбался – той самой дежурной улыбкой, от которой, как я теперь знала, у него болели челюсти. Он выглядел как бог Олимпа, сошедший к смертным, но я видела, как он то и дело бросает взгляд на часы.

В какой-то момент наши глаза встретились через весь зал. Маска на его лице не дрогнула, но я почувствовала, как по коже пробежал электрический ток. Он не ожидал увидеть меня здесь. И уж точно не ожидал увидеть меня рядом с Альпом.

– О, Аделина! И вы здесь? – Мурат, главный продюсер, возник перед нами как из-под земли.

Он окинул меня коротким, оценивающим взглядом. В его глазах я была лишь помехой в его четко выстроенной схеме.

– Красивое платье. Но, надеюсь, вы помните наше правило: никаких лишних фото в сеть до завтрашнего утра.

– Я здесь как гость, Мурат-бей, а не как папарацци, – ответила я, выдерживая его взгляд.

– Гость Альпа, я полагаю? – Мурат криво усмехнулся. – Будьте осторожны. Сегодня важный вечер для Джана. Его родители… – он понизил голос, – они очень консервативны. Они приехали познакомиться с Айлин официально. Не хотелось бы, чтобы какие-то «случайные знакомые» испортили момент.

Слово «случайные» он подчеркнул особенно больно. Для него я была просто русской блогершей, временным увлечением или досадным недоразумением.

Я отошла к балкону, чтобы вдохнуть соленого воздуха. Босфор под ногами ревел, разбиваясь о сваи особняка. Здесь, в тени, я наконец-то могла сбросить маску спокойствия.

– Ты не должна была приходить, – раздался голос из темноты.

Я обернулась. Джан стоял у балюстрады, ослабив узел галстука. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон.

– Альп пригласил меня. Я не знала, что это «закрытый клуб», – ответила я.

Джан подошел ближе. В полумраке его лицо казалось еще более резким.

– Дело не в клубе. Мои родители… они там, в зале. Они не знают о тебе. Они не знают ни о ком, кроме тех, кого они сами выбрали для моей жизни. И если они увидят, как я смотрю на тебя…

– А как вы на меня смотрите, Джан-бей? – перебила я его.

Он замолчал, сократив расстояние между нами до минимума. Я чувствовала запах его парфюма – сандал и холод.

– Я смотрю на тебя как на спасательный круг, Аделина. И это опасно. Для нас обоих. Мурат уже доложил мне, что ты здесь. Моя мать уже спрашивает, кто эта «зеленая иностранка» рядом с Альпом. Для них ты – чужак. Угроза всему, что они строили годами.

– Я русская, Джан. Мы не боимся угроз, – я старалась, чтобы мой голос звучал твердо, хотя внутри всё дрожало. – Но я не хочу быть причиной вашего разлада с семьей. Если моё присутствие – проблема, я уйду.

Джан внезапно взял меня за руку. Его ладонь была горячей, несмотря на холодный ветер.

– Не уходи. Просто… будь в тени. Сегодня я должен танцевать этот танец до конца. Ради них. Ради контрактов. Но знай, что каждое моё слово, сказанное там, в зале – это ложь. Истина здесь, на этом балконе.

В этот момент на балкон вышла та самая девушка в розовом – Айлин. Она замерла, глядя на нас. Её глаза расширились от удивления, но она быстро взяла себя в руки.

– Джан? Твоя мама ищет тебя. Пора разрезать торт.

Джан медленно отпустил мою руку.

– Иду, Айлин. Познакомься, это Аделина, подруга Альпа. Она из России.

Айлин вежливо улыбнулась, но в её взгляде не было тепла. Для неё я была просто фоном.

– Приятно познакомиться, Аделина. У вас очень… необычное платье.

Они ушли. Я осталась одна под холодными искрами стамбульского тумана. Я смотрела им вслед и понимала: Джан был прав. Это война. Его родители еще не знали моего имени, но они уже построили стену, через которую мне предстояло либо перелезть, либо разбиться о неё.

Я вернулась в зал. Музыка играла громко, шампанское лилось рекой. Альп тут же оказался рядом, его взгляд был полон тревоги.

– Ты в порядке?

– Да, Альп. Просто Стамбул зимой – это очень холодное место, – ответила я, глядя на Джана, который в центре зала улыбался своей матери и вел под руку безупречную Айлин.

Я была для них невидимкой. Пока что. Но я знала одно: русские не сдаются без боя. И если этот город решил проверить меня на прочность, я приму вызов.

Глава 17 Лед и пламя

Зал особняка казался мне декорацией к дорогому фильму, где у каждого была своя четко прописанная роль. Я чувствовала себя стихийным бедствием, которое случайно забрело на съемочную площадку. Изумрудный шелк моего платья мягко шуршал при каждом шаге, привлекая ненужное внимание, от которого я так отчаянно пыталась скрыться.

– Аделина, ты уверена, что хочешь остаться? – Альп наклонился к моему уху, его голос едва пробивался сквозь звуки живого оркестра. – Моя машина ждет у ворот. Мы можем просто исчезнуть.

– Нет, Альп. Уйти сейчас – значит признать, что я здесь лишняя. А я только начала осваиваться в этой «холодной воде», – ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул.

В центре зала Джан поднял бокал. Свет софитов играл в его темных волосах, подчеркивая безупречные черты лица. Он что-то говорил на турецком – о традициях, о чести, о новом этапе в бизнесе. Я не понимала слов, но чувствовала их вес. Рядом с ним, словно прекрасное дополнение, стояла Айлин. Она выглядела как ожившая фарфоровая кукла.

В этот момент я заметила на себе тяжелый взгляд. Женщина, стоявшая рядом с отцом Джана, не сводила с меня глаз. Хандан-ханым. Мать Джана. У неё не было седых волос – её густые, иссиня-черные локоны были уложены в сложную высокую прическу, которая открывала длинную шею и массивное ожерелье. Она выглядела гораздо моложе, чем я себе представляла, но её глаза… в них была мудрость и беспощадность вековых устоев.

Она медленно отделилась от круга почетных гостей и направилась в мою сторону. Альп заметно напрягся.

– Будь осторожна, – прошептал он. – Она видит всё.

Хандан-ханым остановилась в паре шагов от нас. От неё пахло жасмином и чем-то неуловимо дорогим, старинным. Она окинула меня взглядом с головы до ног – медленно, изучающе, так, будто оценивала качество ткани перед покупкой.

– Альп, дорогой, – её голос был низким и певучим, – ты не представил мне свою гостью.

– Это Аделина, Хандан-ханым. Она из России, – Альп вежливо поклонился.

– Россия… – она произнесла это слово так, будто пробовала на вкус незнакомую приправу. – Красивая страна. Суровая. Наверное, поэтому вы выбрали платье такого холодного оттенка. Оно очень выделяется среди наших… традиционных цветов.

– Красота не всегда должна быть предсказуемой, – ответила я, выдержав её прямой взгляд. – Иногда именно холод подчеркивает истинное тепло.

Хандан-ханым слегка прищурилась. В её глазах промелькнула искра – то ли гнева, то ли невольного интереса.

– Тепло – это уют, Аделина. А уют создается годами, в кругу семьи, среди своих. Чужакам трудно понять, как работает наш мир. Здесь каждый камень имеет свою историю, и если ты не вписываешься в кладку, стена тебя отторгнет.

Это была не просто беседа. Это был ультиматум. Она знала. Может быть, не всё, но достаточно, чтобы увидеть во мне врага.

– Я привыкла строить свои собственные стены, Хандан-ханым, – тихо, но твердо сказала я. – И я знаю, что самые крепкие здания – те, что выстояли в шторм.

Женщина едва заметно кивнула, словно принимая вызов.

– Шторм в Стамбуле бывает внезапным. Берегите себя.

Она развернулась и так же величественно ушла обратно к мужу. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

В этот момент Джан закончил свою речь. Зал взорвался аплодисментами. Он поднес руку Айлин к губам, но его взгляд – на одну короткую секунду – снова нашел мой. В нем не было победы. В нем была тихая, глухая боль.

Я поняла: он ведет свою войну внутри, а я – свою здесь, на обочине этого праздника. И если его мать думала, что я просто «случайная знакомая», она глубоко ошибалась. Я была той самой деталью, которая может заставить весь этот отлаженный механизм дать сбой.

– Пойдем к выходу, – сказала я Альпу. – Воздуха здесь больше нет.

Мы вышли на террасу. Туман стал еще гуще, поглощая огни города. Я стояла, вцепившись пальцами в холодный мрамор балюстрады, и смотрела в темноту Босфора.

– Ты это сделала, – сказал Альп, подходя сзади. – Ты выдержала её взгляд. Немногие на это способны.

– Это только начало, Альп. Она не просто мать. Она – страж этой крепости.

Я знала, что завтра утром моя жизнь в этом городе станет еще сложнее. Но внутри меня горел тот самый огонь, который не давал сдаться. Я была русской, и если этот город решил проверить меня на прочность, он скоро узнает, что изумрудный шелк может скрывать стальную волю.

Игра только началась. И теперь я знала имя своего главного противника.

Глава 18 На границе двух миров

Дом встретил меня знакомой смесью запахов: кофе, свежего хлеба из пекарни на углу и легкой влажности Босфора, которая пробиралась через щели окна. Я уже не приезжая гостья – этот город был моим адресом, моим ритмом. Но вечерняя галa всё ещё отдавала в памяти отблесками света и чужими взглядами, и сейчас, на рассвете нового учебного дня, мне предстояло вернуться к рутине и одновременно сохранить огонь, который разгорелся в душе.

Квартира в старом доме с узкой лестницей была небольшой, но заполненной вещами, которые я собирала за полгода: книги, записи, карточки с новыми турецкими словами, пачка фотографий и крошечный магнит с изображением моста Галата. На тумбочке лежал свернутый изумрудный шелк – уже не наряд для бала, а talisman, напоминающий, как легко можно стать видимой в чуждом мире. Я провела пальцами по ткани и влезла в привычный ритм сборов.

Соседка по лестнице – Эда – встретила меня на кухне, наливая чай в традиционные стаканчики. Её дом и мой были переплетены короткими разговорами, обменом хлебом и советами о маршрутах трамвая. Сегодня она выглядела бодрее обычного и, наливая мне чашку, спросила тихо: «Как прошёл вечер?» Я коротко рассказала об убранстве, взгляде матери Джана и о том, как чувствовала себя на границе двух миров. Эда улыбнулась, но в её улыбке было понимание: тут каждый выбирает, каким быть.

Завтрак был прост: симит с сыром и крепкий чай. Утро в Стамбуле – это вечная спешка и одновременно замедленное наслаждение мелочами. Из окна доносились шаги и гул трамвая, вдалеке – предсказуемый плеск моря. Я повторила вслух пару фраз по-турецки, которые собиралась использовать на семинаре: «Günaydın, memnun oldum» – и почувствовала, как язык постепенно перестаёт казаться чужим инструментом.

Путь до университета прошёл быстро: я шла по узким улочкам, где вчерашняя ночь всё ещё держала свои тени, а лавки уже выставляли фигурные лампы и свежую рыбу. В троллейбусе я стояла, держась за поручень, и смотрела на лица – молодые, усталые, сосредоточенные, такие же готовые начинать новый день. Университет встретил меня потоком студентов: кто-то спорил о политике, кто-то листал учебники, кто-то улыбался, находя старых друзей. Здесь, среди чужой речи, я чувствовала себя меньше гостьей и больше участницей.

На первом семинаре по современной культуре я села в третьем ряду. Преподаватель – мужчина с мягким голосом и пронзительным взглядом – говорил о пересечениях истории и личности, о том, как память города формирует идентичности людей, которые приходят сюда из разных уголков. Я делала пометки: имена авторов, параллели, которые можно использовать в эссе, вопрос, который, возможно, нужно задать на обсуждении. Я не пришла за сухими знаниями – я пришла, чтобы собрать аргументы и опору в борьбе, которая начиналась вне аудиторий.