Сделка на Краю света

А может, в этом неосязаемом чувстве, будто за спиной, из самой сердцевины тундры – этой бескрайней паутины замерзших озер и болот, где летом комары роились тучами, а зимой все замирало в ледяном сне, – кто-то наблюдает. Не духи предков, с которыми у шамана был ясный диалог через ритмы бубна и жертвы; не хитрые песцы, воровато шныряющие по окраинам стойбища в поисках объедков.

Что-то иное, холодное, оценивающее, бездушное. Взгляд самой пустоты, которая обрела любопытство и теперь скользит по затылку, когда он поворачивается к костру; таится в каждом порыве ветра, что внезапно меняет направление, неся с собой запах соли от Ледовитого океана или пыль вечной мерзлоты; эхом отзывается в ненормальной тишине, где даже полярные совы не кричат в сумерках.

Шаман откинул голову, подставив лицо призрачному свету луны и вечному солнцу-призраку, и вздохнул – дыхание повисло густым облаком, медленно оседая на меховую накидку из оленьих шкур. Он натянул ее поплотнее, но внутренний холод предчувствия не прошел.

Тундра, этот крайний север, где люди веками сражались с природой за выживание, говорила с ним на языке холода, звезд и крови: равновесие нарушено. Что-то вошло в этот мир – сквозь трещины во льду, через искаженные сияния, из-за горизонта, где кончаются карты и начинаются легенды о конце света. Что-то проснулось в глубинах, где спят древние силы, и оно уже здесь, дышит ему в спину, наблюдает бледными, безразличными очами с того края мира, где земля встречается с вечным льдом.

Конец первой главы.

Глава 2

Глава Вторая.

Утро было туманным. Не в смысле атмосферного явления за окном – окна были плотно зашторены, и в комнате царила густая, ватная полутьма. Туман клубился в сознании Романа, который с трудом пытался склеить в единую последовательность обрывки вчерашнего вечера.

Он лежал, не двигаясь, прислушиваясь к тупой, ритмичной пульсации в висках. Во рту стоял горький привкус самогонки и железа, будто он всю ночь жевал медную проволоку. Язык был сухим и шершавым, как наждачная бумага.

Часов на руке не было. Смартфон исчез из зоны досягаемости. Пришлось собирать память по кусочкам.

Вот они приехали в дом к Ючи. Хозяин, немногословный и замкнутый в Красноярске, на своей земле заметно преобразился. В каждом движении, в спокойном взгляде читалось: он дома, он в своей стихии. Гостей встречала вся его большая семья: мать, теща, жена, старшая дочь с зятем, сын-подросток и пятилетняя малышка. Дом, как и полагается, был рассчитан на всех – восемь спален, как позже пояснил болтливый Володя.

Зять, представившийся Максимом (как звучало его нганасанское имя, Роман не запомнил), провел короткую экскурсию по ухоженному поместью: гараж, баня, основной сруб, спуск к реке. Все было образцом рациональности и достатка. Снег, не думавший тут таять, был аккуратно сгребен в высокие белые брустверы вдоль дорожек.

Женщины в доме представляли собой три разных мира. Мать Ючи – миловидная, с типичной северной внешностью, но в современной одежде. Его теща – в расшитом национальном костюме, казавшаяся ее ровесницей. И жена – ухоженная, стильная, говорящая без малейшего акцента, будто перенесенная сюда прямиком с улиц Красноярска. Как выяснилось из разговоров с Владимиром, так оно и было: основной бизнес и жизнь семьи были привязаны к краевому центру. Здесь же, в Хатанге, хозяйничали дочь с мужем, а сам Ючи делил время пополам. Сын учился в Красноярске, младшая дочь кочевала с родителями. Сейчас все собрались вместе – и на майские, и на местный нганасанский праздник.

Роману досталась небольшая комната на втором этаже. Сбросив вещи и переодевшись, гости спустились в столовую. Комната была украшена трофеями хозяина: со стен смотрели голова лося и оленей, на полу лежала пышная шкура белого медведя.

Ужин был настоящим путешествием на Север. Сначала строганина из оленя и рыбы, потом наваристая шульма, затем медвежатина с терпким брусничным пюре. Соленья, ягодные деликатесы. А сопровождал все это крепкий, обжигающий самогон на морошке.

Потом была баня. Огненный жар, хлестание вениками, и наконец – головокружительный, смывающий все мысли прыжок в ледяную черную прорубь. Контраст был настолько экстремальным, что тело перестало понимать, где жар, где холод, а сознание начало мягко отключаться. Аркадий Петрович появился, когда они уже возвращались, и удалился ужинать в компании женщин.

Дальше воспоминания Романа теряли четкость, превращаясь в калейдоскоп ярких, но бессвязных картинок: шеф, смешно натягивающий ненецкую малицу; Володя, жарящий на каминной вилке оленьи уши; сын Ючи, отбивающий в экстазе дробь на бубне… Все смешалось в густом, хмельном тумане.

Он даже не заметил, как туман воспоминаний окончательно поглотил его, сменился туманом похмельного беспокойного сна.

Сон

В этот раз он был волком.

Не человеком, который видит сон, – именно волком.

Его тело было длинным, сильным, натянутым, как тетива. Каждая мышца жила собственной, точной волей. Лапы глубоко проваливались в рыхлый снег, но это не замедляло бег – наоборот, пружинистая толща холодной пыли только подстёгивала, отталкивала, выбрасывала вперёд.

Воздух резал ноздри ледяными иглами. Он пах металлом, смолой, морозом и горячим, острым запахом погони.

Справа и слева неслись сородичи. Он чувствовал их боками, слышал их тяжёлое, рваное дыхание, ощущал вибрацию их бега через землю. Их шерсть пахла дымом костров, кровью старых добыч и дикой, звериной уверенностью.

Во рту было горячо и мокро. Слюна текла по клыкам, замерзая на морозе, оставляя на губах солёную корку. Язык ощущал вкус снега, попадавшего в пасть вместе с воздухом.

Они гнали.

Впереди металась фигура.

Большая, неуклюжая, двуногая. Она увязала в снегу, спотыкалась, падала, снова вставала. От неё тянулся густой, сладковатый запах страха – тёплый, как пар над свежим мясом.

Запах бил прямо в мозг.

Это было не просто мясо. Это было правильное мясо. То, ради чего существуют лапы, клыки и бег.

В груди волка бился тяжёлый, торжествующий ритм. В нём не было сомнений. Не было жалости. Был только расчёт, траектория прыжка, напряжение задних лап.

Жертва снова споткнулась.

Тело, потеряв равновесие, рухнуло в снег, разметав вокруг себя белую пыль. Оно попыталось ползти, царапая наст когтями-пальцами.

И тогда волк прыгнул.

Толчок был идеальным. Мощным. Безупречным.

Но жертва в последний миг неловко перекатилась.

Он пролетел над ней.

И в этом мгновении, в растянутой, ледяной паузе полёта, их взгляды встретились.

Лицо жертвы было запрокинуто вверх.

Глаза – широко распахнуты с застывшим осознанием неизбжности. Рот – открыт в немом, разорванном крике. Лицо было искажено таким ужасом, какого не бывает у зверей.

И он узнал его.

Собственный крик, человеческий, хриплый, сорванный, вырвался из его горла.

Роман вскочил на кровати.

Сердце билось так, будто пыталось проломить рёбра. Грудь ходила ходуном, в горле стоял привкус крови и льда. Простыня была мокрой от пота, а ладони дрожали, словно он только что вытащил их из ледяной воды.

Он судорожно втянул воздух.

И увидел это лицо.

Прямо перед собой.

На него смотрел шеф, заглянувший в комнату. Лицо Вагиза Каймуратовича было озадаченным – его, видимо, привлек испуганный крик, вырвавшийся у Романа из кошмара.

– Роман Михалыч, у тебя все в порядке? Выглядишь неважно, – сказал шеф, не переступая порог.

Роман провел ладонями по лицу, будто стирая остатки сна, взъерошил волосы. Взгляд забегал по комнате в поисках штанов. Вот они, свалялись на полу рядом с кроватью. «Значит, сам разделся. Уже хорошо», – промелькнула смутная, похмельная мысль. Он медленно возвращался в реальность, и она давалась с трудом.

– Да, шеф, что-то я вчера перебрал, – хрипло ответил он, начиная одеваться. Толстовка нашлась тут же, под штанами. Под ней обнаружились носки и смартфон. Часов нигде не было видно. Роман смутно припомнил, что снял их еще в бане, и те остались там.

– Да уж, я сам еле кости собрал, – признался шеф, сморщившись. – Надо по-быстрому к нотариусу сгонять, да чем-нибудь полечиться.

– Мне бы в душ сначала, – пробормотал Роман, натягивая толстовку. – Кстати, на этаже удобства есть?

– Да, вторая дверь направо. Там совмещенный санузел. Полотенца лежат там же, – подсказал Вагиз Каймуратович и, кивнув, удалился.

Роман порылся в саквояже, достал зарядку. Курилка с пачкой стиков, к счастью, обнаружились в кармане джинсов. С этими трофеями он поковылял в указанном направлении.

Присев на холодный, дорогой итальянский фаянс, он закурил, пытаясь поймать ускользающие обрывки сна. «К чему бы это? Один и тот же сюжет, но с разных сторон… если это можно так назвать». Он напрягал память, но подробности отказывались складываться в ясную картину, расплываясь, как дым от сигареты. Чувство глубокого, животного ужаса было еще живо где-то под ложечкой, но сами образы казались облачными, неосязаемыми.

В итоге он махнул на это рукой. Сознательно, почти насильственно переключился на смартфон. Полистал сводки новостей, пробежался глазами по развлекательным телеграм-каналам, проверил курсы валют. Заглянул в почту и, стиснув зубы от легкой тошноты, ответил на два письма – от экономиста и своего помощника. Знакомые формулы, цифры, рабочие поручения. Мир сжимался до знакомого и понятного размера экрана. Сон, ввергший его в ступор, постепенно, капиллярно, растворялся в кислоте будничных ритуалов. Оставалось только смутное, фоновое беспокойство, которое можно было проигнорировать. Пока что проигнорировать.

К нотариусу поехали на том же уазике. Все, кроме свежего и подтянутого Аркадия Петровича, выглядели помятыми: глаза в сеточку красных прожилок, лица землистого оттенка, движения чуть заторможенные, будто сквозь густую жидкость. В салоне висел густой, тяжёлый перегарный запах, будто машина сама участвовала в застолье и теперь тяжело дышала.

День за дверьми, однако, выдался ослепительно ярким – в Хатанге вступал в свои права полярный день. Солнце висело низко над горизонтом, но светило с каким-то безумным, хищным усилием, пытаясь прожечь снежную целину насквозь и вытравить из памяти всю вчерашнюю ночь.

Подъехав к знакомой деревянной двухэтажке, у которой вчера высадили нотариуса, они выбрались на свежий, режущий легкие воздух. Володя сразу закурил, глубоко затягиваясь. Роман, поморщившись от запаха дешёвого табака, стрельнул у него сигарету: стики благополучно закончились, а в местном магазинчике, куда они с утра заезжали за минералкой, таких диковин не водилось.

Первая затяжка обожгла горло едким химическим вкусом. Роман закашлялся – обычные сигареты он бросил много лет назад. Но спустя пару жгучих затяжек дым перестал резать, и в голове стало чуть яснее, вытесняя похмельный туман.

Покурив молча, мужчины направились в здание. Деревянная лестница тихо поскрипывала под ногами, коридор на втором этаже пах старым лаком, пылью и бесконечной, сухой бумажной работой. Аркадий Петрович уверенно шёл впереди, будто был здесь своим человеком. Подойдя к двери в глубине коридора, он коротко, деловито постучал и, не дожидаясь ответа, распахнул её.

В просторном, но аскетичном кабинете, прямо напротив входа, за массивным деревянным столом сидел вчерашний знакомый – Глеб Филиппович. Он поднял глаза от бумаг, кивнул, жестом приглашая заходить. На столе уже лежали аккуратно разложенные папки, и всё было готово для церемонии.

Документы, как и обещалось, были в полном порядке. Копии договоров и учредительных бумаг Аркадий Петрович передал заранее, поэтому всё пошло быстро, чётко, без лишних слов. Вагиз Каймуратович, стараясь не смотреть на свет из окна, бодро подписал договор первым, поставив размашистую подпись. Со стороны продавцов расписались Ючи и Владимир, действовавший по нотариальной доверенности от отца. Под подписями с глухим, весомым стуком легли чёткие оттиски печатей.

Последним, не торопясь, расписался Глеб Филиппович. Он аккуратно вывел свою подпись, затем привычным, отточенным движением заклеил прошитые суровой ниткой документы специальной бумажной лентой с гербовой печатью. Всё выглядело настолько отработанным, механическим, что казалось – он делает это во сне, уже тысячный раз за долгую карьеру на краю земли.

Стороны разобрали свои экземпляры. Один, как полагается, остался у нотариуса – для передачи в регистрирующую палату. На этом официальная, цивилизованная часть сделки была безоговорочно завершена.

Теперь, когда бумаги обрели юридическую силу, предстояло самое важное и неотвратимое – поездка на карьер.

До карьера предстояло добираться почти четыре часа. Сначала – два часа на огромном северном вездеходе, «Трэколе», до базы оленеводов Ючи, а оттуда уже на снегоходах, чуть больше часа. Как пояснил хозяин, можно было ехать и длинным путем, по зимнику, которым вывозили щебень, но это растянуло бы путь на три часа. Аркадий Петрович, заявив, что его работа по сопровождению сделки завершена, от поездки отказался.

Перед выездом загрузили в «Трэкол» нехитрый дорожный паек: ящики пива, несколько бутылок водки, банки с солеными огурцами и грибами, копченую рыбу. Вездеход был приспособлен для таких вылазок: внутри имелся раскладной стол и даже небольшой холодильник. Первые два часа прошли в монотонном гудении двигателя и медленном возрождении к жизни. Шеф и Роман пили пиво, вяло заедая ломтиками копченого балыка. Ючи с Володей начали, как и положено, с водки, закусывая хрустящими грибами прямо из банки.

К тому моменту, как «Трэкол» подкатил к базе оленеводов, мужчины уже успешно «поправили здоровье». Похмельная разбитость сменилась неестественно ярким, возбужденным состоянием.

База представляла собой крошечный островок жизни в белой пустыне: несколько потертых вагончиков-бытовок, неотапливаемый арочный ангар и большой загон, где медленно переступали с ноги на ногу несколько десятков северных оленей. У одного из вагончиков несколько мужчин в традиционных малицах жарили мясо на костре. Вокруг суетились лохматые собаки и резвились дети. Воздух был густым от дыма и тяжелого, сладковатого запаха жареной оленины.

Мужчины высыпали из вездехода. Ючи и Володя сразу направились к костру, водитель принялся разгружать привезенные припасы, а шеф с Романом, единодушно ощутив зов природы после выпитого пива, поспешили к уборной, стоявшей в отдалении. Вернувшись, они проследовали в указанный вагончик, где на столе уже стояла банка с мутноватым самогоном, лежал хлеб и дымилось свежее жаркое.

К трапезе добавили привезенные соленья, и Ючи начал раздавать мясо. В этот момент в вагончик вошел один из оленеводов. В руках у него была трехлитровая банка, наполненная до половины темно-красной, почти черной жидкостью, и эмалированный тазик, из которого шел пар. В тазике лежала печень. Мужчина что-то сказал на своем языке и поставил это перед Ючи.

– О, ништяк, кровяка! – обрадовался Володя, потирая руки. – Сейчас, мужики, попробуете настоящую северную свежатинку!

Ючи, не говоря ни слова, разлил кровь по кружкам. Затем крупным ножом нарезал печень на небольшие, сочные куски прямо в тазике, пододвинув к нему блюдце со смесью соли и черного перца.

– Давайте, гости дорогие, отведайте, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучали ноты настоящего, неформального гостеприимства. – Только что убили, даже свернуться не успела.

И он показал пример: ухватил окровавленными пальцами, кусок сырой, дымящейся теплом печени, обмакнул его в соль с перцем и отправил в рот. Следом, не моргнув глазом, он осушил половину кружки крови. Володя тут же, с азартом, повторил все движения точь-в-точь.

Роман, помня свои студенческие этнографические практики, знал, что отказ здесь может быть воспринят как оскорбление. Собрав волю в кулак, он проделал то же самое. Теплая, железистая печень и густая, солоноватая кровь на мгновение парализовали вкус. Он сглотнул, чувствуя, как по его лицу разливается жар.

Все взгляды обратились на Вагиза Каймуратовича. Тот колебался, лицо его побледнело. Ючи и Володя начали уговаривать его хором, настойчиво и весело. Поддавшись общему напору, шеф, сжавшись всем телом, повторил ритуал. Но его организм взбунтовался мгновенно. Он, давясь, выскочил из вагончика, и снаружи донеслись звуки неконтролируемой рвоты. Местные лишь переглянулись и усмехнулись, не став заострять внимание, и взяли себе по новому куску.

Роман, решив, что с него хватит «самоедства» на сегодня, с облегчением взялся за дымящиеся жареные ребрышки. Через некоторое время, бледный, но приведший себя в порядок шеф вернулся, и они выпили еще пару стопок самогона для «дезинфекции».

Из-за стола поднялись, когда снаружи послышался гул моторов – оленеводы подогнали снегоходы. Накинув бушлаты, выпили «на дорожку» и вышли на мороз. Воздух ударил в лицо, свежий и колкий. Шеф, немного пошатываясь, устроился в снегоход к Ючи. Роман сел за спину к Владимиру. Заведенные двигатели взревели, нарушая хрустальную тишину тундры, и маленькая процессия, оставляя за собой шлейф снежной пыли, тронулась в направлении севера – туда, где их ждал карьер.

Карьер открылся их взгляду внезапно, хотя и был скрыт в подножии пологого холма. Он представлял собой гигантскую чашу, вгрызшуюся в землю, с уступами-террасами высотой метров по пятнадцать-двадцать, уходившими вглубь, под темный скальный массив. Над всей этой неестественной воронкой висел неподвижный, грязно-белый туман, словно дыхание спящего исполина.

– Это от пыли и выхлопов, – пояснил Володя, но его голос прозвучал глухо, поглощенный масштабами молчаливого котлована.

На уступах, как шрамы, виднелись ровные вертикальные борозды – следы бурения скважин для взрывов. Но больше всего поражали стены карьера. В темной, почти черной породе четко проступали призрачные белые жилы и линзы повторно-жильного льда. Древний лед вечной мерзлоты, не таявший тысячелетиями. Он выглядел как молочно-белые, извилистые шрамы на теле земли, как будто планета обнажила здесь свои окаменевшие вены. Зрелище было одновременно подавляющим и величественным – наглядное свидетельство того, как человек грубой силой вырывает ресурсы из ледяного плена, нарушая первозданный покой тундры суровым, механическим ритмом.

Роман молчал, ощущая холодный ком где-то под ребрами. Этот лед… он видел его, или ему только казалось? Во снах, в том ледяном ручье…

Ючи, до этого молчавший, медленно подошёл вместе с Вагизом Каймуратовичем к самому краю верхнего уступа. Они постояли так, глядя вниз, в туманную бездну. Шеф что-то сказал, но слова потерялись в ветре. Тогда Ючи повернулся к нему. Его лицо, обычно непроницаемое, было спокойным, почти отрешенным.

– Ну вот, – произнес он тихо, но так, что слова долетели до Романа четко и ясно. – Сделка доведена до конца. – Он сделал небольшую паузу, глядя прямо в глаза шефу. – Теперь это ваше проклятие.

Воздух, казалось, застыл. Даже ветер на мгновение стих. Слова повисли в морозной тишине, обретая вес и смысл, куда более страшный, чем любая угроза или предупреждение. Это была не метафора. Это был приговор. Вагиз Каймуратович замер, его возбужденное, победное выражение лица медленно сползало, обнажая растерянность и первый, острый укол страха.

А Роман почувствовал, как знакомый, леденящий холод из его снов наконец настиг его здесь, наяву, у края этого ледяного карьера.