Сделка на Краю света

«Метео-51, слышу вас на пятерку, – отозвался диспетчер. – В районе порта видимость падает, мороз минус 42, давление 745. По прогнозу – усиление бокового ветра до 22 метров. Что у вас по курсу?»

«На 180-м эшелоне сильная болтанка. Вошли в зону фронта. Визуально – сплошная облачность, нижний край на пятистах. Наблюдаем интенсивное обледенение, включили ПОС на максимум. Будем снижаться до трех тысяч для замера влажности и скорости потоков».

«Понял, 51-й. Снижение до эшелона 100 разрешаю. В вашем районе работает борт «Норильск-Авиа», вертолет Ми-8, идет низко, на трехстах. Будьте осторожны».

«Принято. Эшелон 100, борт ниже нас видим на радаре. Хатанга, передайте данные метеослужбе: на границе моря Лаптевых формируется мощный циклон, давление падает быстрее ожидаемого. Рекомендую закрыть прием для легкой авиации на ближайшие шесть часов».

«Принял, 51-й, передаю синоптикам. У нас тут уже «молоко» за бортом, полосу едва видно. Ждем ваших данных после выхода из облачности».

«Вас понял. Сделаем еще один галс на север и пойдем к вам на посадку. Подготовьте реагенты для полосы, если успеете. Конец связи».

Красноярск. Ресторан «Ягрим». 12:35

Пять мужчин расположились за длинным деревянным столом в атмосферном ресторане, стилизованном под охотничью lodge. Воздух пах дымком, можжевельником и дорогим стейком. Роман, верный себе, заказал уху. Остальные – густой борщ и солянку. На второе продавцы, празднуя, заказали всем стейки.

Встреча в администрации прошла лучше некуда. Замдиректора департамента природопользования, Артур Владленович, не оставил камня на камне от их сомнений: проволочек не будет, все распоряжения подготовят в рекордные сроки, в Минприроды уже в курсе, губернатор дал поручение. Дело, казалось, было за малым: подписать и зарегистрировать договор. Этот обед и был «закреплением намерений» – светской формальностью перед финальным рывком.

Шеф, сияющий, уже строил планы: за два дня Роман проверит договор, составленный Аркадием Петровичем, и послезавтра они вылетят на Таймыр для подписания. Роман не разделял его уверенности. Договор был сложным, со множеством незнакомых ему отраслевых нюансов. Аркадий Петрович, правда, убедительно заверял, что это стандартный договор продажи активов, где все уже учтено, и Роману лишь останется его «согласовать».

Но «согласовать» для Романа означало «перепроверить». Поэтому, несмотря на наличие всех оригиналов справок, он выпросил у Артура Владленовича помощника – сотрудника с доступом к межведомственным базам. Тот обещал предоставить человека после обеда. Пока же Роман ограничился тарелкой наваристой ухи. К традиционному «обмыванию» предстоящей сделки водкой он не присоединился. Ему предстояла своя, не менее важная работа, и трезвая голова была ему нужнее братского единения за столом.

Последующие два дня для Романа прошли в привычном, почти медитативном ритме рутинной работы. Он погрузился в документы с тем особым видом сосредоточенности, который появляется только тогда, когда понимаешь: ошибка здесь может стоить слишком дорого.

Он перепроверял каждую цифру и каждую печать, водил пальцем по строкам, будто ощупывая текст на прочность. Реестровые номера, кадастровые границы, объемы залежей, тип разрешённого использования, история лицензий – всё, что передал Аркадий Петрович, сходилось с официальными записями. Слишком хорошо, чтобы не насторожиться.

Это было одновременно облегчением и поводом для ещё большей осторожности.

Роман ловил себя на том, что перечитывает одни и те же страницы по третьему разу, делая глотки остывшего кофе и машинально отмечая карандашом поля. За окном висел серый, плотный красноярский день, будто вырезанный из листа свинца. Город жил своей жизнью, а он существовал внутри папки с документами.

Систематизируя информацию, Роман скорректировал проект договора: ужесточил сроки, прописал поэтапные способы оплаты, детализировал порядок передачи активов и добавил отдельный пункт об экологических обязательствах покупателя. Каждую правку он согласовывал с Аркадием Петровичем по телефону, ведя вежливую, но настойчивую юридическую полемику.

– Вы понимаете, что так будет безопаснее для обеих сторон, – спокойно повторял он, глядя в окно и рисуя в блокноте бессмысленные квадраты.

– Понимаю, Роман Сергеевич, – вздыхал в ответ Аркадий Петрович. – Просто времена сейчас такие, все хотят подстраховаться… нам все же нужен компромисс..

К вечеру третьего дня их пребывания в Красноярске договор был готов. Он лежал в папке, отпечатанный в двух экземплярах, плотный, тяжёлый, испещрённый поправками и заверенный предварительными визами. Документ выглядел как нечто, что можно положить на стол и сказать: «Вот. Теперь это реальность».

Завтра днём – вылет в Хатангу.

Дело было сделано.

Роман почувствовал, как напряжение последних дней начинает медленно отступать, уступая место усталой пустоте. Той самой, когда голова ещё продолжает работать по инерции, а тело уже требует сна и тишины. Можно было немного расслабиться. Или хотя бы сделать вид.

Мысль о совместном ужине с шефом не вызывала энтузиазма, но была неизбежна. Вагиз Каймуратович, конечно, захочет отметить готовность документов. Отказываться – значит выглядеть странно. Слишком вовлечённым или, наоборот, слишком равнодушным.

– Что ж, – подумал Роман, – если уж идти, так в место, где будет на что посмотреть помимо меню.

Он взял смартфон и погрузился в изучение виртуального Красноярска. Столица самого протяжённого региона мира предлагала массу вариантов – от пафосных ресторанов с панорамами на Енисей до камерных гастробаров, спрятанных во дворах старого центра.

Его выбор пал на «Дом-бистро» – гастробар в старинном особняке с репутацией люксового заведения, где делали упор на мясо и солидную винную карту. Фотографии обещали тёплый свет, кирпичные стены, полумрак и ощущение уединённости. Место выглядело стильным, немноголюдным и подходящим для неформального разговора без излишней пафосности.

Роман скинул шефу ссылку с кратким описанием.

Через минуту пришёл ответ – лаконичный и предсказуемый:

«Погнали».

Роман усмехнулся, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Впереди был вечер, хороший ужин и, как он надеялся, короткая передышка перед Хатангой.

Шеф настоял на том, чтобы до аэропорта вести машину сам. Вскоре они уже сворачивали на служебную парковку, чтобы сдать прокатный автомобиль. Выгрузив из салона вещи и собрав случайный мусор – обертки, пустые бутылки от воды, забытый чек из придорожного кафе – они быстрым шагом направились к терминалу.

У входа в аэровокзал их накрыл плотный, вязкий шум: перекатывающийся гул голосов, металлические щелчки рамок досмотра, объявления, которые тонули в эхе под потолком, визг колёс чемоданов по плитке. Внутри пахло кофе, разогретой выпечкой и холодным уличным воздухом, который пассажиры приносили с собой на одежде.

Едва переступив порог, Роман ощутил знакомое, неприятное сжатие где-то под ложечкой. Тревога. Не паника – нет, до паники было далеко, – а именно тот тихий, настойчивый звоночек от внутреннего «детектора угроз», который в последнее время молчал.

Он остановился на полшага, пропуская мимо женщину с ребёнком и мужчину в пуховике, громко обсуждавшего по телефону пересадку в Норильске. Свет от огромных окон резал глаза, отражаясь в глянце пола и стеклянных перегородках. Мониторы с расписанием мерцали синим, словно холодные аквариумы с плавающими строками рейсов.

Будучи прагматиком, Роман не игнорировал подобные сигналы. Он относился к ним как к данным: не верил им слепо, но и не списывал на усталость. Сейчас тревога была странной – бесформенной, как тень без источника. Она не цеплялась ни за конкретного человека, ни за предмет, ни за ситуацию. Просто висела в воздухе – плотная, как пониженное давление перед грозой.

Он замедлил шаг, позволив шефу уйти чуть вперёд, и попытался разобрать её на составляющие.

Перелёт в Хатангу? Само это слово звучало как географическая угроза. Север, край карты, край логики.

Сделка? Слишком гладкая, слишком удобная, слишком правильно разложенная по папкам и печатям.

Или что-то ещё – то, что пока не имело имени, но уже оставило след в теле?

Роман поймал себя на том, что смотрит не на людей, а сквозь них, будто пытаясь разглядеть нечто за пределами привычной картинки: за стеклянными фасадами, за линией взлётных полос, за горизонтом.

11:02. ЦУП аэропорта Хатанга.

МС-47:

– Хатанга-центр, МС-47. Находимся в районе точки Гольф-12, эшелон 070, курс 118. Фиксируем нестандартные отклонения по магнитным приборам. Прошу подтвердить наличие магнитных возмущений по данным станции.

Диспетчер:

– МС-47, Хатанга-центр. По данным магнитометра аэропорта отклонений нет. Уточните параметры расхождения.

МС-47:

– Центр, у нас дрейф магнитного компаса до ±40 градусов, нестабильная работа ГПК-52: гироскоп периодически теряет вертикаль. Радиовысотомер выдаёт скачки ±15 метров. Время на бортовых часах отстаёт на 90–100 секунд, затем резко синхронизируется.

Диспетчер:

– Принял. Состояние GPS-навигации?

МС-47:

– GPS стабилен, но наблюдаем кратковременные провалы сигнала. Автопилот отключился по ошибке «NAV DATA INVALID», сейчас ведём вручную. Электропитание в норме.

Диспетчер:

– МС-47, рекомендую перейти на резервную схему: курс по GPS, высоту держать вручную. Зафиксируйте координаты начала аномалии.

МС-47:

– Координаты: 72°19′ северной, 102°27′ восточной. Аномалия сохраняется. Магнитометр бортовой показывает скачки до 300–350 нТл сверх нормы.

Диспетчер:

– Принял. Рекомендую покинуть квадрат Гольф-12 по курсу 045, набор до эшелона 080. Подтвердите выполнение.

МС-47:

– Уходим на 045, набираем 080. Отмечаем снижение интенсивности помех. Системы стабилизируются…

Диспетчер:

– МС-47, после выхода из зоны выполните контрольную проверку всех систем. Подготовьте отчёт для отдела мониторинга аномальных явлений.

МС-47:

– Принято. МС-47, конец связи.

– Вот и наши партнёры, – резкий, деловой голос шефа вырвал Романа из глубины размышлений.

Он моргнул, словно возвращаясь из-под воды, и снова оказался в зале ожидания, среди людей, чемоданов, кофе-автоматов и очередей. Над головами проплыло объявление о задержке рейса на Тюмень. Где-то засмеялись. Кто-то громко хлопнул крышкой чемодана.

У стойки регистрации на рейс в Хатангу стояла знакомая троица в сопровождении ещё одного человека – невысокого, подтянутого мужчины в очках и строгом пальто.

Мужчины поздоровались. Аркадий Петрович сделал шаг вперёд:

– Позвольте представить. Глеб Филиппович Нариманов, нотариус муниципального образования Хатанга. Глеб Филиппович, это наши покупатели из Екатеринбурга: генеральный директор компании «Ярус-Системс» Вагиз Кайратович Салтаев и его юрист, Роман Михайлович Боев.

Пожимали руки, обменивались кивками. Роман отметил сухую, холодную ладонь нотариуса и внимательный, цепкий взгляд – такой смотрят не на человека, а на его подпись.

Шеф, отойдя от рукопожатия, с лёгким удивлением в голосе спросил:

– Если господин нотариус уже здесь, в Красноярске, зачем нам лететь в Хатангу? Разве нельзя оформить всё здесь?

Аркадий Петрович мягко, но уверенно парировал:

– Глеб Филиппович ведёт практику исключительно на территории муниципалитета Хатанга. Его полномочия там. Да и, как вы помните, посещение карьера – неотъемлемая часть нашей договорённости. Не волнуйтесь, Вагиз Каймуратович, все расходы и организация – на нас.

– Вот, кстати, ваши билеты, – он взял конверт у Владимира и… – сделал едва заметный жест.

Володя ловко достал из объёмистого баула у своих ног два бушлата. Добротные, плотные, с роскошным меховым воротником из соболя.

– Прихватили вам подарки, а то совсем замёрзнете, – улыбнулся Володя. – У нас в Хатанге ещё полноценная зима.

Роман с внезапным уколом досады вспомнил, что они с шефом так и не дошли до магазина за тёплыми вещами.

– Ну что ж, весьма кстати. Благодарю, – шеф принял бушлаты, оценивающе погладив мех. – Не похоже на массмаркет.

– Да это моё производство, – с лёгкой гордостью отозвался Володя. – Шьём на заказ, в основном для чиновников да для ценителей.

Лететь предстояло на трёхмоторном Як-42. Полёт, по расписанию, занимал около трёх с половиной часов. Взяв посадочные талоны, компания из шести мужчин единым потоком направилась в зону досмотра, растворяясь в общем движении пассажиров.

Роман шёл последним, слушая, как за спиной катятся чемоданы, как пищат рамки, как где-то далеко взревел двигатель выруливающего самолёта.

Тревога, заглушённая на время разговорами и конкретикой предстоящих действий, никуда не делась. Она просто затаилась – как северный ветер, который не чувствуешь в закрытом салоне, но знаешь: стоит открыть дверь, и он ударит в лицо ледяной ладонью.

Салон самолёта Як-42 встретил их духом ушедшей эпохи: здесь не было и следа пластикового глянца современных лайнеров. Воздух был густым и знакомым – пахло авиационным керосином, старой кожей кресел и терпким дешевым кофе. Апрельское солнце, уже по-северному ослепительное, заливало кабину через круглые иллюминаторы, выхватывая из полумрака мириады пылинок, танцующих в его лучах. Кресла, широкие и по-домашнему мягкие, были обтянуты синим велюром, и их спинки мелко подрагивали в такт ровному гулу трех двигателей, спрятанных в хвосте. Этот звук был особенным – не давящий рёв, а низкий, убаюкивающий рокот, напоминающий гул работающего цеха.

Роман, устроившись у окна, с редким для себя неподдельным интересом наблюдал за пространством вокруг. Среди пассажиров, казалось, не было случайных людей: молчаливые вахтовики в грубых камуфляжных куртках, суровые северяне с обветренными, как скала, лицами, возвращавшиеся из коротких отпусков, и немногочисленные командировочные вроде них самих. Проходы кое-где были загромождены сумками и тюками – на Севере багажные нормы были лишь формальностью, а полки над головами были набиты до отказа.

Когда самолет, набрав высоту, вышел на курс, Роман отвернулся к иллюминатору. Внизу раскинулся иной мир. Енисей, с этой высоты, казался застывшей стальной жилой, врезанной в бескрайнее полотно тундры. А сама тундра напоминала гигантскую, измятую простыню, исчерченную длинными тенями от редких холмов. Ослепительная, почти болезненная белизна за стеклом была такой сильной, что Роману пришлось щуриться. Он опустил пластиковую шторку иллюминатора, и салон погрузился в мягкий, желтоватый полумрак. Гул двигателей стал ровнее, превратившись в колыбельную для уставшего сознания. Предстояло лететь еще около трех часов. Шеф сидел на другом ряду, рядом с Аркадием Петровичем, и Роман наконец-то был представлен самому себе. Веки стали тяжелыми, звуки отдалились, и резкая белизна за шторкой сменилась плавными переходами цвета…

Он был птицей. Нет, он был белохвостым орланом, это он знал с абсолютной, не требующей доказательств уверенностью. Он не летел – он парил, и мир под ним был отдан во власть его зрения. Он видел тайгу, каждый изгиб рек и блеск болот. Видел глазами орла: невероятно четко и детализированно, с примесью недоступных человеческому глазу диапазонов. Он различал ультрафиолетовые отблески на снежных настах и тепловой след дикого оленя, мчавшегося сквозь чащу. Поток образов был ярок и непрерывен, пока его фокус не зацепился за движение. Картинка стала еще резче, сузилась до конкретной точки. Это были волки, серые тени, скользящие между деревьями в четком, слаженном преследовании. Сфокусировавшись, орлан увидел их добычу: человеческую фигуру, которая, спотыкаясь, бежала вдоль замерзшего лесного ручья. И тогда орел, сложив крылья, ринулся вниз. Мир превратился в мелькание ветвей и снежных вихрей, но вдруг крылья расправились, и фокус снова поймал убегающего. Человек в модном, дорогом бушлате. С соболиным воротником.

Роман вырвался из сна, резко дернувшись всем телом, как от удара током. Его спина оторвалась от кресла, а в груди с силой вырвался короткий, громкий вздох, похожий на стон. Глаза широко распахнулись, натыкаясь на тусклый полумрак салона, на знакомую дрожь сиденья под ним. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Он был здесь. В самолете. Летел в Хатангу. Но ощущение ледяных когтей, впившихся в плечи, и пронзительный образ в бушлате – того самого бушлата – еще несколько секунд не отпускали, ощущаясь куда реальнее, чем гул «Яка» и запах старой кожи.

Самолет, снижаясь, заложил плавный вираж, выравниваясь по оси взлетно‑посадочной полосы маленького северного аэродрома. За иллюминатором замелькали укутанные в брезент вертолеты и небольшие самолеты, замершие в своих «карманах», словно звери, пережидающие зиму. Впереди выросла одинокая диспетчерская вышка, а в конце полосы обозначилось приземистое, одноэтажное здание аэровокзала – серое, непритязательное, будто нарочно спрятавшееся в белесой пустоте тундры.

С глухим гухом выпустив шасси, лайнер поравнялся с началом ВПП и мягко, с едва слышным шипением покрышек, коснулся бетонных плит.

В салоне мгновенно оживились: застучали замки, с полок потянули сумки и рюкзаки, зашуршала одежда. Самолет, завершив короткую рулежку, остановился в сотне метров от терминала.

Роман взглянул в окно и почувствовал, как внутри расправляется маленькая, но очень ощутимая складка облегчения.

«Автобуса не будет», – отметил он почти с благодарностью.

Он терпеть не мог эти душные аэропортовские «консервные банки». Стоило двери самолета открыться, как тебя загоняли внутрь металлического ящика на колесах, где воздух всегда был одинаково спертым – смесь влажных курток, чужого дыхания и старой резины. В таких автобусах Роман неизменно ощущал себя пленником: стекла запотевали, люди толкались, кто‑то неизбежно наступал на ногу, а водитель, будто нарочно, тянул время, медленно катя эту дребезжащую коробку к терминалу.

Каждый раз это превращало финал путешествия в затянутое, неприятное послевкусие – как если бы после хорошего ужина тебя заставили доесть холодную овсянку.

Сегодня этого не будет. И это уже делало день чуть терпимее.

Так и оказалось. У трапа, приставленного к самолету, стоял единственный сотрудник аэропорта в ушанке, а у распахнутой двери терминала – второй, жестом приглашавший пассажиров внутрь. Идти было рукой подать.

Спустившись по обледеневшим ступеням, Роман остановился, чтобы накинуть бушлат. И в тот миг, когда его пальцы коснулись соболиного меха воротника, его резко, до ледяных мурашек по позвоночнику, пронзило воспоминание о сне – о том, кто в этом самом бушлате бежал от волков.

Он вздрогнул, задержал дыхание, будто прислушиваясь к чему‑то внутри себя, но тут же встряхнул головой, отгоняя наваждение. Быстро натянул бушлат поверх пальто, накинул капюшон, защищавший от пронизывающего ветра, и зашагал следом за попутчиками к тускло светящемуся прямоугольнику двери.

Над входом в аэровокзал, под самой крышей, мерцало старое световое табло, вероятно, еще советского производства. Его оранжевые сегменты мигали, с трудом выдавая информацию:

25.04.2024 15:42 -18°.

На выходе из здания аэропорта группу ждал уазик-«буханка».

– Сейчас поедем ко мне, перекусим, там и скинете вещи, – неожиданно разговорился обычно немногословный Ючи. – На карьер будем добираться сначала на «Трэколе», потом на снегоходах. Можем на обратном пути поохотиться, если увлекаетесь. Но это завтра. Сегодня уже темнеет.

– Дядь Ючи, а баньку истопишь? – оживился Владимир.

Аркадий Петрович с нотариусом вышли у двухэтажного деревянного здания, судя по вывескам, административного значения.

– Я присоединюсь к вам чуть позже, пока нужно уладить некоторые вопросы, – сообщил Аркадий Петрович, уже задвигая тяжелую дверь микроавтобуса.

Роман поглубже втянул голову в пушистый и теплый воротник своего бушлата. Хатанга встретила их низким, набрякшим небом, которое будто давило сверху, заставляя пригибаться. Казалось, стоит ему опуститься еще на метр – и его можно будет задеть рукой с крыши любого двухэтажного барака. Здесь, на семьдесят второй параллели, пространство обретало иное измерение. Время, казалось, вязло в морозном воздухе, становясь густым и медленным.

Посёлок, распластанный по высокому берегу реки, выглядел не просто временной стоянкой человечества. Скорее, как место, куда люди попали случайно и где им не следовало задерживаться. Казалось, стоит отвернуться – и Хатанга исчезнет, растворится в белой пустоте, будто её никогда и не было.

В порту ржавые остовы старых барж вмерзли в лёд, словно скелеты доисторических чудовищ, готовые шевельнуться под толщей снега. Иногда ветер, пришедший прямиком с моря Лаптевых, проходил между ними, и казалось – это не порыв воздуха, а чей‑то тяжёлый, холодный вздох. Он пах не солью, а стерильной, обжигающей пустотой, от которой внутри поднимался холод, не имеющий отношения к температуре.

В Хатанге не было полутонов. Либо слепящая белизна снега, от которой резало глаза и мир казался выцветшим, лишенным смысла. Либо густая, как деготь, полярная ночь, прошитая зелёными швами северного сияния. Порой эти швы вспыхивали так ярко, что казалось – небо трескается, и сквозь разломы проступит что‑то чужое, древнее, наблюдающее за людьми с равнодушным интересом.

И каждый, кто приезжал сюда впервые, рано или поздно ловил себя на мысли: Хатанга смотрит на тебя. И ждёт.

Шаман сидел у костра, медленно помешивая густое варево в котле, где варились куски оленьего мяса, корни и травы, собранные в короткое лето. Каждый звук в тундре был вырезан из тишины с остротой лезвия: воздух не просто звенел под воздействием усиливающегося мороза – он гудел низкой, почти неслышной нотой, как натянутая струна между землей и небом, где вечная мерзлота сковывала почву в многометровый панцирь льда, не давая жизни уйти глубже корней.

Пламя, приземистое и яростное, жадно лизало почерневшее дно, выплевывая искры, которые гасли в воздухе, не долетев до снега, – их свет был таким же мимолетным, как вспышки северного сияния в разгар полярной ночи.

Эта ночь была не черной бездной, а бесконечными сумерками крайнего севера, где солнце, стесняясь своего скудного тепла, не решалось опускаться за горизонт, и даже ночью все равно заливало небо холодным, пепельным светом, словно призрак, отказывающийся уходить.

Над всем этим висела луна – призрачно-бледная, как бледная, нездоровая рана на небосводе, сквозь которую просачивался другой мир, мир духов и забытых предков. Ее свет не освещал, а подчеркивал мертвенную бледность снегов, отбрасывая слабые, размытые тени, в которых таилась пустота тундры – бескрайней, безжалостной равнины, где горизонт сливался с небом в единую белую линию, прерываемую лишь редкими холмами торосов, нагроможденных ветрами арктических штормов. Тундра здесь, на краю света, была не просто землей – она была живым существом, дышащим холодом, где каждый вдох ветра нес пыль снега, смешанную с солью далеких морей, и шепот древних легенд о великанах, спящих под льдом.

Мороз крепчал, сжимая тундру в ледяных тисках,

В этой суровой колыбели крайнего севера, где лето длится всего несколько недель, а зима правит безраздельно, жизнь цеплялась за каждый клочок: олени, освобожденные от упряжи, чутко вздрагивали ушами, раскапывая копытами снег в поисках ягеля – скудного мха, что питал их в этой бесплодной пустыне. Время от времени они замирали, повернув морды на север, словно улавливая зов далеких стад или предвестников бури, что могли обрушить на стойбище вихри снега, способные стереть следы человека за часы.

Собаки, свернувшись неподалеку в пушистые клубки, рвали мерзлую рыбу на жесткие куски, и низкое рычание в их глотках эхом отзывалось на смутное беспокойство – они чуяли то, что люди не улавливали. Снег скрипел под ногами не хрустальным звоном, а глухим стоном, будто ледяная броня земли была тоньше, чем казалось, и под ней бурлили подземные реки, несущие тепло из недр, но никогда не прорывающиеся на поверхность.

Но спокойствия не было в самом шамане. Он отложил ложку и уставился на призрачный лунный лик, пытаясь прочесть знаки в этом холодном сиянии. Тревога зрела не в мыслях, а в самой плоти – струилась по старым шрамам от звериных когтей и морозных ожогов, сжимала сухожилия натруженных рук, заставляла сердце биться чуть чаще, без видимой причины. Она была неслышной и невидимой, как давление перед бурей, которое чувствуют лишь старые кости, пропитанные солью арктических ветров. Может, дело в небе? В тех странных, несвоевременных всполохах на севере – не ярких лентах сияния, что танцуют в честь духов, а болезненных, зеленоватых судорогах, похожих на отражение далекого, подледного пожара, где магнитные бури крайнего севера искажали ауру земли. Не к добру – такие знаки предвещали беды: обвалы ледников, потерю стад или вторжение чужаков с юга, несущих грязь и болезни.