Утешение

– Слушай, какая ты баба невыносимая! – заметила ее взгляд Галина. – Не спорь, говорю, я уже решила. Как ты поедешь без денег? Там, говорят, война идет. Я, конечно, себе это плохо представляю, но знаю одно – в дороге без денег никуда. Твой Сергей тебе ничего не даст, он же сказал – надо ждать. А может, и вправду придется Лешу разыскивать – кому-то давать, то, се. Ты мать, ты едешь сына искать. Мой муж только «за» будет.

Есть в жизни моменты, когда принять – еще большая милость, чем дать. Принять – значит оказать радость человеку. Отказаться – гордыня. А вот не тратить эти деньги, зная, с каким трудом Галина их собирала, привезти их обратно и отдать как не понадобившиеся – это уже другое дело. Ольга в одну секунду так и решила. Поэтому и согласилась.

– Конечно, возьмешь, – чуть ли не приказывала Галина. – Деньги есть деньги. На такси надо, на гостиницу…

Галина не понимала, куда едет подруга. И сама Ольга этого тоже не понимала.

Такси… гостиница… Номер с чистым бельем…

Деньги, которые собиралась передавать Галина, – вообще все деньги надо было закатать в целлофан, запаять с обеих сторон и спрятать как можно дальше, потому что они – обратный билет назад в свою реальность. А в чемодан класть не шампуни с кремами и книжкой на ночь, а побольше глюкозы, аптечку со жгутом и антибиотиками; фонарик, свечи и много обеззараживающих таблеток для воды из луж и подвальных котлов. Но не знали этого подруги.

Когда Ольга ехала в маршрутке на вокзал за билетами, к ней пристал какой-то пьяный. Плотный краснолицый мужичок в норковой шапке и расстегнутой дубленке. Он плюхнулся рядом на сиденье и попытался завести разговор, начав со слов: «Какая крас-с-сивая женщина…» Ольга молчала. Не обращая никакого внимания на сидевших в маршрутке людей, пьяный что-то рассказывал о себе, что-то спрашивал, но Ольга демонстративно накинула капюшон на голову и отвернулась к окну. Врожденная деликатность или просто слабость характера не давала ей пресекать подобных типов; она терпела его разговоры, подчеркнуто смотря в окно, как будто попутчик говорил не с ней. «Какая мрачная…» – переменил свое мнение пьяный.

На следующей остановке он, сопя, поднялся и направился к выходу. Последние слова мужчины были нелепыми, вообще не к месту. Перед тем как подняться с сиденья, он с какой-то пьяной убежденностью пробормотал: «Да успокойся, найдешь ты своего любимого, найдешь…»

Это было так странно, что Ольга вздрогнула.

Когда человек пропадает или когда думают, что он пропал, начинаются знаки. Исполненные тайного смысла сны, непонятные встречи, случайно услышанные слова… Все принимается за подсказки судьбы. Сказал пьяный человек и сказал, мало ли что у него в голове. Но Ольга решила, что это ей знак об Алеше. В голову пришла нелепая мысль, что этот мужичок – посланник с неба, чтобы она не сомневалась в принятом решении. Суеверно подумала: а может ли ангел быть вот в таком обличии – пьяным, краснолицым, в старенькой норковой шапке на затылке?

* * *

На Рождество Христово Томск заметало метелью. Машины на дорогах еле двигались с включенными фарами. В белой пелене работала выведенная на улицы снегоуборочная техника. Снежные заряды крутились завихрениями в переулках, наметая сугробы у автобусных остановок и ларьков. Ледяной ветер с миллиардами снежинок гремел по карнизам, заметал балконы, стучался в окно.

Несмотря на пургу и сборы, в квартире номер четырнадцать по-прежнему уютно. Тепло и чисто. Наутюженная скатерть с кружевами на столе в кухне, на скатерти корзинка с баранками, сахарница и чашки. Привычный порядок нарушал только открытый чемодан, стоящий в комнате Ольги, да пара раскрытых шкафов.

Возле чемодана сумочка, а в ней паспорт, доллары, которые только что передала довольная, что помогла подруге, Галина, остатки отпускных и билеты на поезд. В сам город Грозный поезда, оказывается, не ходили. С Чечней пассажирского сообщения не имелось вообще. В справочном окошке вокзала на Ольгу посмотрели с каким-то изумленным испугом и предложили взять билеты до станции Моздок, что в Северной Осетии. «Может, оттуда автобусы ходят», – во все глаза разглядывая Ольгу, посоветовала ей через стекло полная женщина из справочной. Ольга купила билет до Моздока. Как-нибудь доберется. После принятия решения ей стало гораздо легче, на щеки вернулась часть румянца. Любовь, она ведь не в словах, она в действии.

Ехать предстояло далеко и долго. Двое суток до Москвы, там пересадка и еще тридцать часов до Моздока. Дальше неизвестно. Надо было собираться с мыслями и ничего не забыть. Кроме дорожного набора одежды, в чемодане в отдельном пакете находилась одежда выходная – для визита к командованию части.

Взбудораженная Настя ходила вслед за матерью из комнаты в комнату.

Бывшему мужу Ольга не позвонила, потому что гордая. Набрала маме, объяснила ситуацию. Характер у мамы был непростой, но, если попросишь, сделает. Закрыла на ключ калитку своего домика на окраине и приехала сегодня утром, вся в снегу, с сумками, поджав губы, всем своим видом показывая, что не одобряет решение дочери, но посидит с Настей сколько надо. До отправления поезда на Москву оставалось три часа.

– Метель-то какая… Троллейбусы, наверное, не ходят. Как до вокзала доберешься? – спросила мать, сидя на кухне за столом с кружевной скатертью.

– Все хорошо, мама. Я такси вызову, – крикнула из комнаты Ольга.

– Такси… И где этот Моздок твой?

Ольга заскочила в комнату Насти и принесла на кухню географический атлас. Раскрыла на нужной странице. Маленькая, неприметная точка на карте огромной России, далеко-далеко от Томска. От Москвы к этой точке и дальше шла красная линия железной дороги. Ольга когда-то в детстве ездила по ней. Мелькнула в памяти картинка – хлопающие двери купе, радостное ожидание необыкновенной встречи с морем, о котором она столько слышала и которое так мечтала увидеть; верхняя полка, куда ее, маленькую, подсаживал папа, чтобы она смотрела в окно; сам папа, много солнечного света и мама – молодая, моложе, чем Ольга сейчас, веселая, смеющаяся и с совершенно иным характером.

– Не знаю… По мне, так глупость ты делаешь, – недовольно произнесла мать, отодвинув раскрытый атлас в сторону. – Там невесть что творится – в Чечне этой. Я вчера по радио слышала… Воюют там. Что ты там одна сделаешь?.. Надо писать. Командованию.

– Мама, – устало ответила Ольга, присаживаясь рядом с ней. – Это бесполезно. Я куда только не звонила. Везде одно и то же – военная тайна… Если бы не тот хороший человек в военкомате, мы бы до сих пор не знали, куда Алешу вообще отправили. А если ему помощь прямо сейчас нужна, если завтра будет поздно? Это же мой сын…

Мать сидела, сохраняя несогласное выражение на лице. Ольга смотрела на нее и думала: с какого момента в их отношениях появилась возведенная характером мамы стена? С какого момента они перестали понимать друг друга? Может, когда Ольга против ее советов вышла замуж, а может, гораздо раньше, когда умер папа, когда у мамы появилась ревность к самостоятельным поступкам дочери. Напридумывала себе что-то… Сейчас, что бы ни происходило, она словно показывала всем своим видом: «Я же говорила…»

– Пустое это, – через долгое молчание, словно назло, подытожила мать. – Поедешь, а завтра письмо придет. Напутали там что-то.

А через полтора часа, когда Ольга уже закрывала чемодан, зашла в ее комнату и сказала:

– Фотографию Алешину возьми.

Ольга замерла возле чемодана. Быстро взглянула на мать расширенными глазами. Все ее мысли до этого момента устремлялись только к одной черте – вот она сидит у командира части, вся такая нарядная, нога за ногу, шарф красиво завязан, а командир уже тянется к телефону, вызывая дежурного. Дальше этой сцены воображение словно обрезалось, потом была пустота, дальше она просто не хотела думать. Поэтому и о фотографии сына не подумала.

– Возьми, – веско повторила мать и вышла из комнаты.

И Ольга сразу бросилась к шкафу, где хранились семейные альбомы. Затем одернула себя – зачем кому-то Леша маленький; быстро пошла в комнату Насти, взяв со стола фотографию в рамке, последнюю по времени, которую сын прислал из учебки. Положила ее поверх вещей, лицом кверху, не замечая, как задрожали руки.

Потом было прощание. С нежностью обняла дочь, и глаза ее в который раз за эти дни снова стали мокрыми.

– Доченька, я скоро… – говорила она, целуя Настю. – Побудешь с бабушкой. Об Алеше надо узнать… Веди себя хорошо. Не скучай. Я буду о тебе каждую минутку думать. Я очень быстро, доченька…

Настя всхлипнула.

– Все, все… – Мать прижалась к дочери мокрой щекой.

Как Ольга потом корила себя за это смазанное, торопливое расставание. Но тогда она не понимала, что уезжает в другую реальность; что, уезжая туда, никто не может сказать, когда ты вернешься и вернешься ли вообще.

Вытерла себе и дочке слезы. Затем присели на дорожку. Бабушка размашисто и криво перекрестила спину уходящей с чемоданом Ольги.

Глава третья. Путь

09.01.1995

Зимой в Москве подтаявший от реагентов снег и грязь на входах в метро. Потоки людей в этой слякоти. На эскалаторах и в вагонах метро лица у всех замкнутые и невыспавшиеся. Все куда-то спешат. Парни, мужчины, старухи с какими-то узлами, девушки в пуховиках, со взбитыми по моде волосами, с неестественно яркими наведенными румянами на щеках.

Возле выхода из метро стояли распространители с заклеенными в целлофан объявлениями в руках. Что-то говорили. Шныряли вокруг какие-то бритоголовые типы в кожаных куртках; из киосков доносилась музыка – то обрывки шансона, то кавказские мотивы, совершенно неуместные здесь, среди слякоти, зимы и круговерти русских лиц.

Казанский вокзал с красными стенами и сводами, с башней со шпилем, стилизованной под башню Кремля, находился у станции метро «Комсомольская». В некоторых помещениях вокзала шла реконструкция. Там стояли леса, сверху сыпалась счищаемая побелка. По всему вокзалу стоял резкий запах краски. В зале ожидания присесть оказалось невозможным, огромное помещение гудело от людских голосов, все места были заняты. На подоконниках, на чемоданах у стен – везде сидели люди, проходы были заставлены набитыми баулами.

Матушка-Россия торговала.

До поезда оставалось еще два часа. Ольга, пройдясь по вокзалу, вернулась на улицу. Она устала от дороги: двое суток до Москвы прошли в набитом плацкартном вагоне, среди торчащих с верхних полок ног. До Моздока тоже предстояло ехать в плацкартном вагоне, причем на боковой полке. Хотелось есть, но на ресторан или кафе тратиться было нельзя, она считала каждую копейку. Подошла к ближайшему киоску, купила пластиковый стаканчик кофе и беляш. Стоя за столиком, выставленным на мокрый тротуар, запивая глотком кофе клейкое, пропитанное маслом тесто, она, морщась, ела этот беляш, а вокруг нее потоками двигались люди.

Солдатик в шапке с кокардой, с вещмешком на плече, невысокий и худенький, чем-то похожий на Алешу, подошел к киоску, купил себе хот-дог и стал за столиком рядом с ней. Одна рука его была в гипсе. Солдатик мог ехать откуда угодно, но Ольга почему-то решила, что он возвращается из Чечни. Пока солдат жадно поедал вокзальную булку с синеватой сосиской, она во все глаза смотрела на него: для нее он являлся представителем неведомого мира, в который она отправлялась.

– Простите. А вы не из Чечни едете? – не выдержала Ольга, когда солдатик доел последний кусок пирожка и с сожалением бросил взгляд на витрину ларька, где за стеклом пестрели разноцветными упаковками шоколадные «Сникерсы» и «Марсы».

– Не… – Солдатик принялся копаться по всем карманам. – Я из Можайска. Часть там стоит. В отпуск еду.

– А с рукой что? – немного разочарованно спросила Ольга.

– Да так… Упал неудачно.

Денег у него больше не было. Одной рукой он вытащил из кармана какую-то мелочь, посмотрел на нее, вздохнул, засунул обратно и вновь бросил тоскливый взгляд на витрину киоска.

– Давайте я вас угощу, – быстро предложила Ольга. Она купила солдатику еще пару беляшей, несколько шоколадных батончиков, большую бутылку лимонада. Разложила все это перед ним на столе, улыбнулась, кивнула головой и, не оглядываясь, пошла к перронам, словно спеша уйти от слов смущенной благодарности солдатика. Солидарность матерей. Может, и ее сына кто-нибудь накормит.

На душе было хорошо.

Поезд на Моздок отправлялся от восьмой платформы. Состав только что подали с запасных путей, на крышах вагонов белел снег. Возле каждого вагона стояли молоденькие, розовощекие от холода проводницы в синей униформе. Кучками толпился народ. Много военных с вещмешками.

– Пятьдесят третье место, – сказала Ольге проводница, проверив паспорт и билет. Вагон оказался старым, давно отслужившим свой срок. Обшарпанные перегородки, поднятые полки, только что протертый мокрый пол. Пассажиры занимали вагон, закидывали баулы наверх. Среди русских слов слышалась кавказская речь.

Ольге досталась боковая полка. Рядом, в купе напротив, на нижних полках расположились две женщины. Одна, грузная, кавказской внешности, с золотыми кольцами на пальцах, с кучей сумок, усевшись на место, тут же высунулась в проход и крикнула на весь вагон:

– Мариам! Куыд у?[3]

Женский голос в другом конце что-то ответил. Было понятно, что они так будут перекликаться всю дорогу.

Второй женщине было лет пятьдесят, но смотрелась она старше. Пучок некрашеных, с сединой, волос, заколотых дешевым гребешком, очки в роговой оправе. Сняв старенькую шубку из искусственного меха, она положила ее у изголовья полки. Ольге подумалось, что эта женщина, наверное, работает в школе: такая тихая добрая провинциальная учительница, не повышающая голос на учеников. Первым делом она достала из сумки книгу. Пока женщина задвигала свой багаж под полку, Ольга непроизвольно успела заметить в одной из ее сумок банки с вареньем. Отстраненно подумала: зачем везти варенье на юг?

Через пару минут вагоны с лязгом дернулись. Медленно поплыли за окном пути, перроны, мосты, развязки, дома – зимняя серая Москва.

Подперев ладонью щеку, Ольга смотрела в окно. Ей хотелось вспомнить о сыне что-нибудь трогательное – его первые шаги, первые слова, а вместо этого в памяти почему-то всплывали бессонные ночи, когда он маленьким болел, когда его рвало каждые полчаса, а глаза в свете ночника блестели от температуры. Она протирала мокрым платком его ручки, шею, колени, клала платок на голову и рассказывала сказку, без смысла, начала и конца, про одного мужественного мальчика, которого очень любила мама.

Стучали колеса. Вагон гудел голосами. Мимо Ольги в тамбур на перекур постоянно ходили военные. Солдаты где-то нашли водку, их голоса в конце вагона зазвучали громче. Тянуло запахом сигарет. Внимание Ольги привлек один солдатик: он встал возле незанятых боковых полок соседнего купе и долго смотрел в окно. Среднего роста, с белым подшитым воротничком, со стриженой площадкой на голове.

Обыкновенный мальчишка, уже не советский и еще не русский – в глубинном понимании этого слова, – так, «россиянин» со средней полосы. Он не видел, что на него смотрят, и поэтому позволил себе на минутку стать самим собой. Его лицо словно постарело, возле губ обозначились полные безнадежности морщинки, а глаза смотрели в окно с такой тоской, что казалось, он прощается в эту минуту со всеми, с кем дружил, кого любил и с кем еще не встретился и не успел полюбить. Минута прошла, он словно встряхнулся и, оторвав взгляд от окна, продолжил путь в тамбур, уже с видом бесшабашного парня, которому наплевать на все, что с ним случится.

«Они же дети. Куда таких можно отправлять?» – глядя на него, подумала Ольга.

На одном из полустанков она увидела в окне стоящий на путях военный эшелон. Мелькали за мокрым стеклом платформы с бронетехникой под зелеными маскировочными сетями. Россия – огромная страна, и армия в ней огромная, эшелон мог ехать в какую угодно сторону, но Ольга не сомневалась, что военная техника направляется туда же, куда и она.

* * *

Утром Ольга сложила постель и выдвинула столик. Вагон просыпался, ежеминутно хлопали двери тамбура, возле туалета скопилась очередь. Поезд, грохоча на стрелках, шел на юг на полной скорости. За ночь они пересекли климатическую зону, снег совершенно исчез, за окном простиралась донская степь: мелькали глубокие балки и косогоры, покрытые желтой прошлогодней травой.

В купе напротив собрался народ. К грузной женщине с разных концов вагона пришло еще трое женщин кавказского типа. Как Ольга впоследствии поняла, все они были торговки, ездящие в Москву за товаром. Совершенно не церемонясь, женщины разложили на столе еду, переговариваясь на своем языке. Похожую на учительницу русскую соседку они, казалось, вообще не замечали, женщине пришлось отодвинуться на самый краешек полки, чтобы им не мешать. Торговки уселись в этом купе надолго, у одной из них, толстой, чернобровой, в руках было вязанье и спицы.

– Простите, можно я пока у вас посижу, – тихо попросила женщина у Ольги, видя, что у нее за столиком есть свободное место.

Ольга кивнула головой.

– Спасибо. А вы кофе брали у проводницы? Простите, что спрашиваю, очень мало ездила на поездах. Вернее, никогда не ездила. Только на пригородных. – Похожая на учительницу женщина явно смущалась в непривычной обстановке.

Она улыбалась виноватой улыбкой, выцветшие глаза за толстыми стеклами очков казались немного увеличенными. Сходив к проводнице, она принесла стакан чая в серебристом подстаканнике и, бесконечно извиняясь перед замолчавшими торговками, полезла под полку, доставая из сумки бумажный пакет с бутербродами.

– Угощайтесь, пожалуйста, – она развернула бумагу и подвинула бутерброды поближе к Ольге. – Еще раз простите. Меня зовут Валентина Николаевна. А вы не из Осетии?

Так они познакомились. Валентина Николаевна действительно оказалась учительницей русского языка и литературы из городка Великие Луки. Начиная с ней разговор, Ольга еще не знала, что судьба взяла две ниточки их жизней и связала в один узелок.

– Я в Моздок еду. – Валентина Николаевна говорила тихо, насколько это было возможно при стуке колес и громких голосах соседей. – А дальше в Чеченскую республику. Только пока не знаю, как туда добраться. Может, вы знаете? У меня сын в Грозном пропал.

Глаза Ольги расширились. Она думала, она одна такая. Следом за армией всегда идут матери, но кого это не касается, тот об этом не думает.

– Ой. И у меня, – быстро произнесла она. И тут же суеверно добавила: – Я точно не знаю. Может, просто писать возможности нет…

Они проговорили несколько часов. Больше не существовало шума поезда и голосов из соседних купе, ходящих туда-сюда по проходу людей. Они были одни в этом вагоне. Говорили и не могли наговориться, понимая друг друга, как никто другой.

Валентина Николаевна везла с собой целый фотоальбом с фотографиями. И детский рисунок на альбомном листе. На рисунке море – волнистыми линиями, в море тщательно закрашенный бугорок острова, на нем пальма и человечек внизу. А к острову плывет корабль с дымом из трубы. В небе желтый круг солнца.

– С детства хотел стать моряком, – с затаенной нежностью произнесла Валентина Николаевна. Она выглядела растроганной. Время очистило ее сердце от привязанностей к людям, с кем она встречалась на жизненном пути, оставив там только сына. Ольга вглядывалась в его фотографию. В голубом берете, в тельняшке под парадным кителем. Воздушно-десантные войска. Выглядел он старше Леши и какой-то… более мужественный, что ли… Твердый взгляд. В лице неуловимая схожесть с чертами матери.

– Муж умер, когда Саше было тринадцать. С тех пор мы вдвоем, – вздыхая, рассказывала Валентина Николаевна. – Он хороший мальчик, помощник, спортом увлекался: во дворе – мы в своем доме живем – турник сделал, в секции разные ходил. Ребята на районе его уважали. Все время о море мечтал, в мореходку хотел поступить. Откуда это у него в наших Великих Луках – непонятно. Потом армия. Где-то в начале декабря их полк отправили в Чечню. Я волновалась, но он писал, что все хорошо. Саша всегда так пишет, чтобы меня не расстраивать. Последнее письмо пришло двадцать вторым декабря. И все. Тишина. А на Новый год у меня вдруг сердце как схватит… И перед глазами его лицо. А затем сон приснился… Будто он стоит в огороде и зовет меня – тихо, чуть слышно: «Мама…» Я понимаю, что-то случилось, бегу к нему, а ноги как чугунные. Кричу: «Саша!» Плачу во сне. А он уходит, не оборачиваясь…

– Валентина Николаевна, милая, не надо сейчас, – мягко произнесла Ольга, положив ладонь на ее руку.

– Да… Да… Простите… Давление у меня поднялось, скорую вызвала. Ну а дальше все как у вас. По военкоматам, а там – военная тайна. Еще три дня ждала, внутри криком кричала. А потом поехала. Он один у меня. Без него мне не жить.

Ольга слушала Валентину с противоречивыми чувствами. С одной стороны, она безгранично сопереживала этой несчастной женщине. С другой – ей было легче, что она теперь не одна; что они вдвоем, что есть наконец рядом человек, который понимает ее абсолютно. И еще темной змейкой мелькнула мысль, что ее случай вполне мог быть следствием армейской неразберихи, но когда подобная ситуация уже не одна, надежда на неразбериху становилась призрачной. Дальше Ольга старалась не думать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Оборонительное сооружение, его используют с целью защиты боевой техники (бронированной, автомобильной, специальной и другой), а также личного состава подразделений от воздействия осколков, ударной волны, а также (при ядерном взрыве) от светового излучения. Изготавливаются при помощи двусторонней обваловки грунтом низменных участков местности (оврагов и так далее, при возможности) и маскируются при помощи сеток и подручных средств (срезанных кустов, небольших деревьев и так далее).

2

Стандартизированный по габаритам тип закрытого кузова-фургона военных грузовых автомобилей.

3

Мариам! Как дела? (осетин.)